Перейти к содержимому

Гранатовый куст Ахматовой

Римма Дышаленкова

И царственный карлик — гранатовый куст. А. АхматоваКогда полмира пламенем объято, когда повсюду, как штыки, солдаты, отец и сын за каменной тюрьмой, она — портрет из залов Третьяковки, она — скульптура в мягкой упаковке, и свет ее замаскирован тьмой.Ее колонной мраморной прозвали, от вражьего нашествия спасали, везли в Ташкент, как некий идеал. Она, окаменевшая, молчала и лишь четверостишия роняла, как жемчуг, на каррарский пьедестал.С Ахматовой, ожившей от блокады, и Дант и Пушкин, и сама Эллада, как царский поезд, прибыли в Дюрмень. Глубокий край, во тьме — звезда Востока, а по камням ступает одиноко Ахматовой торжественная тень.Ни знанием, ни скорбью не нарушив азийские причудливые души, она глядела в дали твои, Русь. Ждала исхода битвы богатырской, молитвою молилась монастырской и мимоходом дланью материнской гранатовый благословила куст…

Похожие по настроению

Поэма (Старый розовый куст, колючий, пыльный, без листьев…)

Александр Александрович Блок

Старый розовый куст, колючий, пыльный, без листьев, Грустно качал головой у подножья высокой бойницы. Роза последняя пышно цвела вчера еще утром, Рыцарь розу сорвал, он сорвал ее не для милой. Листья ветер разнес и носит их по оврагу, Лишь остались шипы, и бедные прутья со злобой В окна бойницы ползут, но тщетно ищут добычи. Бедный рыцарь! Он плачет горько на башне высокой, Слезы роняет одну за другой, и катятся крупные слезы Вдоль по старой стене на ветви страдающей розы… Сорван цветок. Она не вернется. Сердце разбито. Меч заржавел, просится в бой на страшную сечу, Кончено всё. Счастье в могиле. В тоске безотчетной Рыцарь плачет, и плачет бедный розовый куст. Оба страдают. Один потерял свою розу, Розу, алевшую в ярких лучах холодного утра… Розу другую другой потерял; эта пышная роза Ярко алела в лучах любви и безбрежного счастья… Так, тоскуя, томясь, они время свое проводили, Ночь ли спускалась, утро ль свежело, день ли в сверканьи Радостных красок всходил, или вечер бойницу багрянил. Замок заснул. Уснули они, в тяжелой дремоте. Всё было тихо. Лишь изредка камень срывался С ветхой стены и, гремя, пропадал в глубоком овраге… Раз, в прекрасное утро, когда любопытное солнце Встало и, тихо скользя по сте?нам высоким, В розу ударило, — роза раскрылась: зеленых побегов Сотни бегут по колючим ветвям всё выше и выше… Был один засохший цветок, никем не примеченный, бледный, Он раскрылся и весь засиял, и яркая роза Рыцарю в окна дохнула своим ароматным дыханьем… Рыцарь спал. На бледных ланитах играла улыбка: Сон он видел чудесный: он слышал: чудные звуки Стройно носились вокруг, и мрак окутывал землю. Образ чудный витал во мраке яркой звездою. Звуки всё расширялись, внезапно из тесного мира Хлынули в душу ему, и разом в душе отозвались Струны незримые. Тут мелодия дивная смолкла, Образ во мраке к нему подлетел, и с горячим дыханьем Губы коснулись ланит… и рыцарь проснулся. Яркое утро вставало. Со свежим его ароматом Несся другой аромат, и пышная алая роза Тихо кивала головкой в окно сквозь ржавые прутья Старой решетки… И бедный, жалкий страдалец К розе прильнул и раскрытый цветок целовал в упоеньи, Полный счастья, надежды, любви и радости нежной…Весна 1898

Яблоня на минном поле

Александр Прокофьев

Она в цвету. Она вросла в суглинок И ветками касается земли. Пред ней противотанковые мины Над самыми корнями залегли. Над нею ветер вьет тяжелым прахом И катятся седые облака. Она в цвету, а может быть, от страха Так побелела. Не понять пока. И не узнать до осени, пожалуй, И я жалею вдруг, что мне видна Там, за колючей проволокой ржавой, На минном поле яблоня одна. Но верю я: от края и до края, Над всей раздольной русской стороной, Распустятся цветы и заиграют Иными днями и весной иной. Настанет день такой огромной доли, Такого счастья, что не видно дна! И яблоня на диком минном поле Не будет этим днем обойдена!

Позарастали стежки-дорожки…

Александр Твардовский

Позарастали Стежки-дорожки, Где разбегались Мы от бомбежки. Позарастали Мохом-травою Окопы наши Перед Москвою. Водою черной Полны землянки, Где мы сушили В тот год портянки. Своей и вражьей Полито кровью, В тылу далеко Ты, Подмосковье. В тылу далеко... А ныне, ныне — Места иные, Бои иные. Не те, пожалуй, И люди даже, Но вера — та же, Но клятва — та же. Прямой ли, кружной, Дорогой честной, Дорогой трудной Дойдем до места. Дойдем, всей грудью Вздохнем глубоко: — Россия, братцы, В тылу далеко...

Где дремала пустыня

Анна Андреевна Ахматова

Где дремала пустыня — там ныне сады, Поля и озерная гладь. Мы раз навсегда сотрем следы Войны, — чтоб жизнь созидать. И нам не страшна зарубежная ложь, Мы правдой своей сильны. Он создан уже — великий чертеж Грядущего нашей страны.

Возле Фонтенбло

Илья Эренбург

Обрывки проводов. Не позвонит никто. Как человек, подмигивает мне пальто. Хозяева ушли. Еще стоит еда. Еще в саду раздавленная резеда. Мы едем час, другой. Ни жизни, ни жилья. Убитый будто спит. Смеется клок белья. Размолот камень, и расщеплен грустный бук. Леса без птиц, и нимфа дикая без рук. А в мастерской, средь красок, кружев и колец, Гранатой замахнулся на луну мертвец, И синевой припудрено его лицо. Как трудно вырастить простое деревцо! Опять развалины — до одури, до сна. Невыносимая чужая тишина. Скажи, неужто был обыкновенный день, Когда над детворой еще цвела сирень!

Анне Андреевне Ахматовой

Иосиф Александрович Бродский

На окраинах, там, за заборами, За крестами у цинковых звезд, За семью-семьюстами запорами И не только за тяжестью верст, А за всею землею неполотой, За салютом ее журавлей, За Россией, как будто не политой Ни слезами, ни кровью моей. Там, где впрямь у дороги непройденной На ветру моя юность дрожит, Где-то близко холодная Родина За Финляндским вокзалом лежит, И смотрю я в пространства окрестные Напряженно, до боли уже, Словно эти весы неизвестные У кого-то не только в душе. Вот иду я, парадные светятся, За оградой кусты шелестят, Во дворе Петропавловоской крепости Тихо белые ночи сидят. Развивается бледное облако, Над мостами плывут корабли, Ни гудка, ни свистка и ни окрика До последнего края земли.

Катюша

Михаил Исаковский

Расцветали яблони и груши, Поплыли туманы над рекой. Выходила на берег Катюша, На высокий берег на крутой. Выходила, песню заводила Про степного сизого орла, Про того, которого любила, Про того, чьи письма берегла. Ой ты, песня, песенка девичья, Ты лети за ясным солнцем вслед: И бойцу на дальнем пограничье От Катюши передай привет. Пусть он вспомнит девушку простую, Пусть услышит, как она поет, Пусть он землю бережет родную, А любовь Катюша сбережет. Расцветали яблони и груши, Поплыли туманы над рекой. Выходила на берег Катюша, На высокий берег на крутой.

В гранатном переулке

Наталья Крандиевская-Толстая

В небе веточка, нависая, Разрезает луны овал. Эту лиственницу Хокусайя Синей тушью нарисовал. Здравствуй, деревце-собеседник, Сторож девичьего окна, Вдохновений моих наследник, Нерассказанная весна! В эту встречу трудно поверить, Глажу снова шершавый ствол. Рыбой, выброшенной на берег, Юность бьется о мой подол… 10 октября 1943 Тот же месяц, изогнутый тонко, Над московскою крышей блестит. Та же лиственница-японка У балконных дверей шелестит. Но давно уж моим не зовётся Этот сад и покинутый дом. Что же сердце так бешено бьётся, Словно ищет спасенья в былом? Если б даже весна воскресила Топором изувеченный сад, Если б дней центробежная сила Повернула движенье назад, — В этом царстве пустых антресолей Я следа всё равно б не нашла От девичьих моих своеволий, Постояла — и прочь пошла! 15 октября 1943 Сестре Когда-то, в юные года, Далёкою весною, Похоронили мы дрозда В саду, под бузиною. И кукол усадив рядком За столик камышовый, Поминки справили потом И ели клей вишнёвый. А через много, много лет Пришли с сестрой туда же Взглянуть на сад, а сада нет, Следа не видно даже Многоэтажная гора Окон на небоскрёбе. — Пойдем, — сказала мне сестра, — Мы здесь чужие обе. А я стою и глупых слез Ни от кого не прячу. Хороший был, весёлый дрозд, — Вот почему я плачу. 1954

Ракитов куст

Валентин Берестов

Кто розе, кто берёзе, кто яблоне в цвету, А предки поклонялись ракитову кусту. Ни в печку, ни в постройку – чего с него возьмёшь? Ну, разве что из прутьев корзиночку сплетёшь. Но пел гусляр былину, где от избытка чувств Микула сошку кинул за тот ракитов куст. Здесь горьки слёзы лили вдова и сирота. Невесту обводили вкруг этого куста. Высокая осока под тем кустом росла И луговая утушка всю ночку в ней спала. Не слушайся я старших, и серенький волчок Меня б под куст ракитов, как в песне, уволок. Весною куст ракитов видать во все концы. Огромные серёжки, как малые птенцы. Бредём сырой землею да по сухой траве Туда, где куст ракитов желтеет в синеве. Друг юности далёкой идёт со мной туда. Как жаль, что не видались мы в зрелые года! И та пришла со мною, кто сердцу всех милей. Да вот не повстречались мы в юности моей. А в поле ни былинки, а в роще ни листа… А в мире нет прекрасней ракитова куста!

Вам

Велимир Хлебников

Могилы вольности — Каргебиль и Гуниб Были соразделителями со мной единых зрелищ, И, за столом присутствуя, они б Мне не воскликнули б: «Что, что, товарищ, мелешь?» Боец, боровшийся, не поборов чуму, Пал около дороги круторогий бык, Чтобы невопрошающих — к чему? Узнать дух с радостью владык. Когда наших коней то бег, то рысь вспугнули их, Пару рассеянно-гордых орлов, Ветер, неосязуемый для нас и тих, Вздымал их царственно на гордый лов. Вселенной повинуяся указу, Вздымался гор ряд долгий. Я путешествовал по Кавказу И думал о далекой Волге. Конь, закинув резво шею, Скакал по легкой складке бездны. С ужасом, в борьбе невольной хорошея, Я думал, что заниматься числами над бездною полезно. Невольно числа я слагал, Как бы возвратясь ко дням творенья, И вычислял, когда последний галл Умрет, не получив удовлетворенья. Далёко в пропасти шумит река, К ней бело-красные просыпались мела, Я думал о природе, что дика И страшной прелестью мила. Я думал о России, которая сменой тундр, тайги, степей Похожа на один божественно звучащий стих, И в это время воздух освободился от цепей И смолк, погас и стих. И вдруг на веселой площадке, Которая, на городскую торговку цветами похожа, Зная, как городские люди к цвету падки, Весело предлагала цвет свой прохожим,- Увидел я камень, камню подобный, под коим пророк Похоронен: скошен он над плитой и увенчан чалмой. И мощи старинной раковины, изогнуты в козлиный рог, На камне выступали; казалось, образ бога камень увенчал мой. Среди гольцов, на одинокой поляне, Где дикий жертвенник дикому богу готов, Я как бы присутствовал на моляне Священному камню священных цветов. Свершался предо мной таинственный обряд. Склоняли голову цветы, Закат был пламенем объят, С раздумьем вечером свиты… Какой, какой тысячекост, Грознокрылат, полуморской, Над морем островом подъемлет хвост, Полунеземной объят тоской? Тогда живая и быстроглазая ракушка была его свидетель, Ныне — уже умерший, но, как и раньше, зоркий камень, Цветы обступили его, как учителя дети, Его — взиравшего веками. И ныне он, как с новгородичами, беседует о водяном И, как Садко, берет на руки ветхогусли — Теперь, когда Кавказом, моря ощеренным дном, В нем жизни сны давно потускли. Так, среди «Записки кушетки» и «Нежный Иосиф», «Подвиги Александра» ваяете чудесными руками — Как среди цветов колосьев С рогом чудесным виден камень. То было более чем случай: Цветы молилися, казалось, пред времен давно прошедших слом О доле нежной, о доле лучшей: Луга топтались их ослом. Здесь лег войною меч Искандров, Здесь юноша загнал народы в медь, Здесь истребил победителя леса ндрав И уловил народы в сеть.

Другие стихи этого автора

Всего: 83

Унижение красоты

Римма Дышаленкова

Когда не удивляет красота живительно зеленого листа, когда тебя уже не потрясает река, что никогда не иссякает. И завязь, и налитый соком плод, и женщина, что сына принесет! Когда и сын — не сын, когда и брат — не брат, когда и дом — не дом, когда отец не свят, не милосердны дочка и сестра, жена не слышит твоего ребра… Когда случится униженье красоты, от ран и боли кем спасешься ты? Не даст лекарства одичалый лист, вода не напоит, не исцелит, отравлен нелюбовью, горький плод болезнь и разрушенье принесет. Унижен сын — ему отец не свят, унижен брат — уже не брат, а враг, и женщина, унижена в любви, возненавидит все пути твои… Тогда и рухнут связи и мосты. Да не случится униженье красоты.

Вдохновение

Римма Дышаленкова

Бегите от любви в работу, крушите монолиты скал, а в них — бетонно и бесплотно — ваш и возникнет идеал. Бросайте яростные краски, бросайте прямо в белый свет! И в них стремительно-прекрасный взойдет возлюбленной портрет. И встанет ночью в изголовье… Но лишь коснетесь вы его, он обернется горьким словом стихотворенья одного… И как ни странно откровение, я знаю, что ни говори: во всех стихиях вдохновение — преодоление любви.

И молнии били

Римма Дышаленкова

И молнии били, но мы приближались друг к другу. И лезвия их прижигали траву на тропе. Но мы одолели с тобой вековую разлуку, пусть будут и молнии в нашей безвинной судьбе. Послушные мы, не желаем стихии перечить. Минует огонь эту пядь беззащитной земли. Какие-то люди сердито идут нам навстречу, и тоже, как молнии, взгляды свои пронесли. Как трудно теперь, мой любимый, к тебе прикоснуться, вдруг молнии-люди над нашей любовью взовьются.

Уехал

Римма Дышаленкова

Уехал. Заштопать на сердце прореху, из страха, с размаха, судьбе на потеху, изведать далекое в далях скитание, изладить разлады, сыскать сострадание. Уехал! Вот умница, вот полководец: дожди иссушил, снегопады развеял. Теперь при такой чужестранной погоде дождаться тебя будет много труднее. А я поджидаю на облачке белом. Гляжу со слезами сквозь ветер косматый: — Ну, что ты наделал! Ах, что ты наделал, мятущийся и без вины виноватый?

Внезапная мудрость

Римма Дышаленкова

Невежды упорны. Беспечны глупцы. Буяны лелеют свою безрассудность. Но в горе, как в буре, все люди — пловцы, и всех настигает внезапная мудрость.

Четверостишия «Тише вы»

Римма Дышаленкова

Цикл стиховЗемляк Среди наших земляков он один у нас таков: он и к дружбе тяготеет, и к предательству готов. Гурман Вкушая дружбу, понял я, что очень вкусные друзья. Вкусил врага на ужин: враги намного хуже. Самохвал О, если б самохвал был само-хвал! Он требует моих, твоих похвал. Беда ли, что не стоит он того? Беда, что я вовсю хвалю его. Ханжа Он созерцал «Венеру» Тициана для выполненья государственного плана. Ревность Люблю родной завод. О, сколько бед в любви моей, сколь ревности и злости! Ко мне не ходит в гости мой сосед, я тоже не хожу к ревнивцу в гости. На пути к штампу Его назвали многогранным, и он доверчиво, как школьник, гранил себя весьма исправно и стал похож на треугольник. Мираж Реальный, будто новенький гараж, явился мне из воздуха мираж. — Уйди, мираж! — сказал я гаражу. Гараж в ответ: «Обижен, ухожу». Смешные нынче стали миражи, уж ты ему и слова не скажи. Дешевая продукция Наше промобъединение производит впечатление. Нет дешевле ничего впечатления того. Я и идея У меня в голове есть идея. Я идеей в идее владею. И случается проблеск иной, что идея владеет и мной. А на деле ни я, ни идея абсолютно ничем не владеем. История История, друзья мои, всегда правдива, история, друзья мои, всегда права. Об этом говорит всегда красноречиво чья-нибудь отрубленная голова. Парадокс Наука устраняет парадокс, художник парадоксы добывает. Но парадоксу это невдомек, ведь парадоксы истины не знают. Прекрасное и безобразное Уничтожая безобразное, прекрасное сбивалось с ног. — Но я люблю тебя, прекрасное, — шептал восторженно порок. Бессовестная статуя Когда бы у статуи совесть была, она бы сама с пьедестала сошла. Пошла бы, куда ее совесть велит, Но совести нет, вот она и стоит. Идеалист и материалист Спорят два философа устало, древний спор уму непостижим: — Это бог ведет людей к финалу! — Нет, мы сами к финишу бежим! Творчество Ученый паучок, философ и жуир, познал весь белый свет и весь подлунный мир, и взялся сотворить всемирную картину, но получилась только паутина. Дедукция Этот метод очень важен. Если вор — прокурор, то дедукция подскажет, что судья подавно вор. Ошибочно Ни матери не понял, ни отца, ни старика не видел, ни калеку и заявлял с улыбкой мудреца: «Ошибочно считаюсь человеком». Под каблуком Зачем ему семья и дом? Он жить привык под каблуком: любой каблук повыше ему заменит крышу. Трос От тяжести порвался трос и стал похожим на вопрос. Я тоже был надежным тросом, а стал язвительным вопросом. Стыдливый страус Обычный страус не стыдился от страха скрыться под песком, а этот от стыда прикрылся еще и фиговым листком. Гонение на влюбленных При всех эпохах и законах гоненье было на влюбленных. От страха за такую жизнь влюбленные перевелись. И правда, чем гонимым быть, уж лучше вовсе не любить. Дитя Идти боится по лесной дорожке, страшится муравья и конопли. Сторонится коровы и земли. Не ест ни молока и ни картошки. На Урале Далеко-далеко на Урале ящер с ящерицей проживали. Жили двести лет, а может, триста между хрусталей и аметистов. А теперь на шлаковых отвалах ящеров и ящериц не стало, да и бесполезных самоцветов на Урале тоже больше нету. Любитель тупика Зашел в тупик — доволен тупиком. Но в тупике возник родник. Вся жизнь ушла на битву с родником. А что ж тупик? Тупик теперь в болотце. А что ж родник? Как лился, так и льется.

Обсидиан

Римма Дышаленкова

На синем краю травостойной, душистой планеты и море похоже на солнце, и солнце похоже не ветер, и розы цветут, и кипит молодой виноград, и персики зреют, и груши усладой пьянят. Мы двое на море под парусом встречи-разлуки. И волны морские теплы, как любимые руки, и камни приморские влажно и нежно блестят, и губы то руки целуют, то пьют виноград. Но море уходит, и в камне возникли узоры, и в камень свернулось пространство беспечного моря: и море и суша, и роза и груша — теперь талисман, мерцающий камень в ладони, наверное, обсидиан?

Роза

Римма Дышаленкова

— Для кого цветешь в долине, роза? — спрашивал ревниво соловей. Отвечала красная нервозно: — Если можешь, пой повеселей! Ночь провел перед цветком прекрасным молодой взволнованный поэт: — Для кого цветешь ты, мне неясно? — Я цвету не для поэтов, нет… Утром рано подошел садовник, землю каменистую взрыхлил, поглядел на гордую любовно, безответно руки уронил. Но когда погасли в небе звезды, подступило море к берегам, и открылась раковина розы, и припало море к лепесткам. Море розу ласково качало, и, не помня больше ничего, роза и цвела и расцветала на плече у моря своего. Вся земля покрылась нежным цветом, в небе стали радуги гореть. Соловью, садовнику, поэту оставалось только песни петь…

Морские камешки

Римма Дышаленкова

Желтый, красный, снежно-вьюжный, круглый, плоский и овальный, перламутрово-жемчужный и орехово-миндальный… Что им моря бури-ветры? Знают камешки порядок: просто надобно при этом повернуться с боку на бок. Под палящим белым солнцем камню лучше не вертеться, надо преданно и ровно в очи солнышку глядеться. Не летать подобно птице, не мечтать подобно богу, если речка с гор примчится, уступить реке дорогу… Все познали, все видали, аккуратные такие. Разве молния ударит в эти камешки морские?

Окарина

Римма Дышаленкова

Все море полно совершенства и блеска, тревоги, любви, и я не таю удивленные, детские чувства свои. Малы, незначительны, необязательны, мы, может быть, с привкусом лжи, но лики людские, как волны морские, подвижны, свежи. Художник дельфинов из пепельной глины у моря лепил. И звук окарины из белых дельфинов над морем поплыл. Но звук окарины и белых дельфинов художник раздал по рублю. А губы художника в пепельной глине шептали: «Я море люблю. Я море люблю, переливы марины и профиль скалы Карадаг, но вот сотворяю из глины дельфинов, у нас, у людей, это так… В свиданиях с морем искать воскресений, молить о любви, о тех, кто вдали и вдали совершенен, но только — вдали».

Пески и храмы

Римма Дышаленкова

И люди будут, как песок. ПреданиеВ пустынях стоят маяки: священные, вечные храмы. Их кто-то поставил упрямый, там чистые бьют родники.Пустыня прекрасна, как смерть, прекрасен песок-разрушитель: заносит иную обитель, и вот уж обители нет!Но в храме — духовная сила, она все живое сплотила для жизни вокруг родника: оплот в этой бездне песка.Они равносильны пока: строитель и разрушитель, песок и живая обитель… но в мире все больше песка.

Святыня подвига

Римма Дышаленкова

Прошли пилоты — русский и узбек, звездой Чулпан сверкнула стюардесса. Висит в салоне девичий портрет, весенний, будто ветер поднебесный. Наш самолет летит в Кашкадарью, рабочий рейс на юг Узбекистана. — Что за портрет,- соседу говорю,- портреты в самолете — это странно! Сосед мой виноград перебирал, был удручен своим солидным весом. Тогда в салоне голос прозвучал, высокий голос юной стюардессы: «Товарищи, в этом самолете совершила свой подвиг стюардесса Надя Курченко. Во время полета по маршруту Сухуми — Батуми она преградила бандитам путь в кабину к пилотам. Надежда Курченко посмертно награждена орденом Красного Знамени. В салоне самолета — ее портрет. Эта реликвия является залогом безопасности нашего полета». Притихли дети, мой сосед забыл про сетку с виноградом, все пассажиры на портрет подняли трепетные взгляды. В салоне встала тишина. Одни моторы воздух режут. Нам улыбается она с портрета — Курченко Надежда. Летящая средь летных трасс неведомой бессмертной силой святыня подвига всех нас в который раз объединила. — Будь счастлива, звезда Чулпан, — мы повторяли после рейса. — Теперь наш рейс в Афганистан, — в ответ сказала стюардесса.