Святыня подвига
Прошли пилоты — русский и узбек, звездой Чулпан сверкнула стюардесса. Висит в салоне девичий портрет, весенний, будто ветер поднебесный. Наш самолет летит в Кашкадарью, рабочий рейс на юг Узбекистана. — Что за портрет,- соседу говорю,- портреты в самолете — это странно! Сосед мой виноград перебирал, был удручен своим солидным весом. Тогда в салоне голос прозвучал, высокий голос юной стюардессы: «Товарищи, в этом самолете совершила свой подвиг стюардесса Надя Курченко. Во время полета по маршруту Сухуми — Батуми она преградила бандитам путь в кабину к пилотам. Надежда Курченко посмертно награждена орденом Красного Знамени. В салоне самолета — ее портрет. Эта реликвия является залогом безопасности нашего полета». Притихли дети, мой сосед забыл про сетку с виноградом, все пассажиры на портрет подняли трепетные взгляды. В салоне встала тишина. Одни моторы воздух режут. Нам улыбается она с портрета — Курченко Надежда. Летящая средь летных трасс неведомой бессмертной силой святыня подвига всех нас в который раз объединила. — Будь счастлива, звезда Чулпан, — мы повторяли после рейса. — Теперь наш рейс в Афганистан, — в ответ сказала стюардесса.
Похожие по настроению
С самолета
Анна Андреевна Ахматова
На сотни верст, на сотни миль, На сотни километров Лежала соль, шумел ковыль, Чернели рощи кедров. Как в первый раз я на нее, На Родину, глядела. Я знала: это все мое — Душа моя и тело. Белым камнем тот день отмечу, Когда я о победе пела, Когда я победе навстречу, Обгоняя солнце, летела. И весеннего аэродрома Шелестит под ногой трава. Дома, дома — ужели дома! Как все ново и как знакомо, И такая в сердце истома, Сладко кружится голова… В свежем грохоте майского грома — Победительница Москва!
В полете
Игорь Северянин
Давно иль недавно, когда — безразлично, Но я полюбил! Давно иль недавно, когда — безразлично, Но я полюбил поэтично Шуршание крыл Мечты фосфоричной. И в воздух взлетел я! и вижу оттуда: Лицо у земли!.. И в воздух взлетел я, и вижу оттуда: Лицо у земли, и лицо то… Иуды!.. Очнулся в пыли — Мне сделалось худо…
У Брунете
Илья Эренбург
В полдень было — шли солдат ряды. В ржавой фляжке ни глотка воды. На припеке — а уйти нельзя, — Обгорели мертвые друзья. Я запомнил несколько примет: У победы крыльев нет как нет, У нее тяжелая ступня, Пот и кровь от грубого ремня, И она бредет, едва дыша, У нее тяжелая душа, Человека топчет, как хлеба, У нее тяжелая судьба. Но крылатой краше этот пот, Чтоб под землю заползти, как крот, Чтобы руки, чтобы ружья, чтобы тень Наломать, как первую сирень, Чтобы в яму, к черту, под откос, Только б целовать ее взасос!
План поэмы из кавказского военного быта
Кондратий Рылеев
1Смерть лезгинца на груди козака. Рассказ козака злодея: его скорбь (?), коварство, плен любовницы. Его мучения, сон. Убийство. Ужас. Взятие Круглолеска. Имена. Асиат. Нравы Козаков; храбрость награждается красотою, трусость наказывается. Возвращение из похода. Он влюбился в Асиат. Кто она; он возвращает ее ее брату. Обряды; клятвы и речи его о Асиат; мужу ее угрозы. Смерть ее.2Он любит Асиату, но старается преодолеть в себе страсть; он предназначил себе славное дело, в котором он должен погибнуть непременно, и всё цели своей приносит в жертву; он радуется до восхищения чужою храбростью и добродетелью и каждым великодушным поступком трогается до слез, а сам совершает чудные дела, вовсе того не замечая. Мир для него пуст; друг убит, он отомстил за его смерть, жизнь для него бремя, он алчет истребиться, и живет только для цели своей; он ненавидит людей, любит все человечество, обожает Россию и всем готов жертвовать ей; он презрел людей, но не разлюбил их. Никто более его не имеет врагов и друзей в горах.
На полет Гагарина
Наум Коржавин
Шалеем от радостных слёз мы. А я не шалею — каюсь. Земля — это тоже космос. И жизнь на ней — тоже хаос. Тот хаос — он был и будет. Всегда — на земле и в небе. Ведь он не вовне — он в людях. Хоть он им всегда враждебен. Хоть он им всегда мешает, Любить и дышать мешает… Они его защищают, Когда себя защищают. И сами следят пристрастно, Чтоб был он во всем на свете…… Идти сквозь него опасней, Чем в космос взлетать в ракете. Пускай там тарелки, блюдца, Но здесь — пострашней несчастья: Из космоса — можно вернуться, А здесь — куда возвращаться.… Но всё же с ним не смыкаясь И ясным чувством согреты, Идут через этот хаос Художники и поэты. Печально идут и бодро. Прямо идут — и блуждают. Они человеческий образ Над ним в себе утверждают. А жизнь их встречает круто, А хаос их давит — массой. …И нет на земле институтов Чтоб им вычерчивать трассы. Кустарность!.. Обидно даже: Такие открытья… вехи… А быть человеком так же Кустарно — как в пятом веке. Их часто встречают недобро, Но после всегда благодарны За свой сохраненный образ, За тот героизм — кустарный. Средь шума гремящих буден, Где нет минуты покоя, Он всё-таки нужен людям, Как нужно им быть собою. Как важно им быть собою, А не пожимать плечами…… Москва встречает героя, А я его — не встречаю. Хоть вновь для меня невольно Остановилось время, Хоть вновь мне горько и больно Чувствовать не со всеми. Но так я чувствую всё же, Скучаю в праздники эти… Хоть, в общем, не каждый может Над миром взлететь в ракете. Нелёгкая это работа, И нервы нужны тут стальные… Всё правда… Но я полёты, Признаться, люблю другие. Где всё уж не так фабрично: Расчёты, трассы, задачи… Где люди летят от личной Любви — и нельзя иначе. Где попросту дышат ею, Где даже не нужен отдых… Мне эта любовь важнее, Чем ею внушённый подвиг. Мне жаль вас, майор Гагарин, Исполнивший долг майора. Мне жаль… Вы хороший парень, Но вы испортитесь скоро. От этого лишнего шума, От этой сыгранной встречи, Вы сами начнете думать, Что вы совершили нечто,- Такое, что люди просят У неба давно и страстно. Такое, что всем приносит На унцию больше счастья. А людям не нужно шума. И всё на земле иначе. И каждому вредно думать, Что больше он есть, чем он значит. Всё в радости: — сон ли, явь ли,- Такие взяты высоты. Мне ж ясно — опять поставлен Рекорд высоты полёта. Рекорд! …Их эпоха нижет На нитку, хоть судит строго: Летали намного ниже, А будут и выше намного… А впрочем, глядите: дружно Бурлит человечья плазма. Как будто всем космос нужен, Когда у планеты — астма. Гремите ж вовсю, орудья! Радость сия — велика есть: В Космос выносят люди Их победивший Хаос.
Открыл я книгу вековую
Расул Гамзатович Гамзатов
[I]Перевод Якова Козловского[/I] Любви чреваты рубежи Всем, от измены до коварства, — Здесь гибли многие мужи, Как на границе государства. Печальной повести листы. Открыл я книгу вековую: Скажи мне, женщина, где ты Была в минуту роковую? Зачем в неведенье спала, Задув огонь оплывшей свечки, Когда два черные ствола Нацелились у Черной речки? Ты перед вечностью в долгу За то, что с белыми крылами Тогда не встала на снегу Пред воронеными стволами. Не ты ли в час, когда сожгла Письмо, чей пепел сжала в горстке, Спасти поручика могла От глупой ссоры в Пятигорске. И не взяла б под Машуком Поэта ранняя могила, Когда бы с вечера тайком Его в объятья ты сманила. Когда бы светом звездных глаз Ты подсветила путь возврата, В лесной трясине б не увяз Горячий конь Хаджи-Мурата. Невеста из аула Чох, Тебя сумел я оправдать бы, Когда б издать не просто вздох Решилась бы во время свадьбы. Зачем твой крик не прозвучал И не узнали люди тут же, Что яд подсыпан был в бокал Эльдарилава из Ругуджа. Верней, чем верный талисман, Среди житейской круговерти Спасай нас, женщина, от ран И заблуждения и смерти. Но пусть, страдая и любя, Лихой достойные кончины, Готовы будут за тебя Собой пожертвовать мужчины.
На аэродраме Орли…
Роберт Иванович Рождественский
Ровный клочок земли, слабенькая трава. Аэродром Орли. Мы улетаем в два. Обычная толчея. Прощай, страна Марианн!.. Вот ожидает семья рейса на Монреаль. Монашки гуськом идут – качается связка книг. Скоро и нам... Но тут женский голос возник. Я ощутил его сразу и навсегда. Плыл он из ничего! Падал он в никуда! Как шелестенье птах, как долгожданный взгляд... Дикторша?! Разве так дикторы говорят?.. Вслушайся! Рассуди – как я это стерплю?!. Так говорят: прости Так говорят: люблю!.. Я во французском – профан, но сердце перевело. Я чувствую, что пропал! Мне боязно и тепло!.. Голос – полночный гимн, медленный будто степь. Шёпотом жарким таким любимых зовут в постель! Он – как бедра изгиб. Он – как в сердце ножом... Братцы! А я погиб! Хлопчики! Я пошёл... Сам не знаю, куда голос меня зовёт... А друг говорит: «Балда! Объявлено – наш самолёт...»
Вызов авиатора
Василий Каменский
Какофонию душ Ффррррррр Моторов симфонию Это Я — это Я — Футурист-песнебоец И пилот-авиатор Василий Каменский Эластичным пропеллером Взметнул в облака Кинув там за визит Дряблой смерти-кокотке Из жалости сшитое Танговое манто и Чулки С панталонами.
Авиачастушки
Владимир Владимирович Маяковский
И ласточка и курица на полеты хмурятся. Как людьё поразлетится, не догнать его и птице. Был летун один Илья — да и то в ненастье ж. Всякий день летаю я. Небо — двери настежь! Крылья сделаны гусю. Гусь — взлетит до крыши. Я не гусь, а мчусь вовсю всякой крыши выше. Паровоз, что та́чьца: еле в рельсах тащится. Мне ж любые дали — чушь: в две минуты долечу ж! Летчик! Эй! Вовсю гляди ты! За тобой следят бандиты. — Ну их к черту лешему, не догнать нас пешему! Саранча посевы жрет, полсела набила в рот. Серой эту саранчу с самолета окачу. Над лесами жар и зной, жрет пожар их желтизной А пилот над этим адом льет водищу водопадом. Нынче видели комету, а хвоста у ней и нету. Самолет задела малость, вся хвостина оборвалась. Прождала я цело лето желдорожного билета: кто же грош на Фоккер внес — утирает птицам нос. Плачут горько клоп да вошь, — человека не найдешь. На воздушном на пути их и тифу не найти.
Баллада о десанте
Юлия Друнина
Хочу,чтоб как можно спокойней и суше Рассказ мой о сверстницах был… Четырнадцать школьниц — певуний, болтушек — В глубокий забросили тыл. Когда они прыгали вниз с самолета В январском продрогшем Крыму, «Ой, мамочка!» — тоненько выдохнул кто-то В пустую свистящую тьму. Не смог побелевший пилот почему-то Сознанье вины превозмочь… А три парашюта, а три парашюта Совсем не раскрылись в ту ночь… Оставшихся ливня укрыла завеса, И несколько суток подряд В тревожной пустыне враждебного леса Они свой искали отряд. Случалось потом с партизанками всяко: Порою в крови и пыли Ползли на опухших коленях в атаку — От голода встать не могли. И я понимаю, что в эти минуты Могла партизанкам помочь Лишь память о девушках, чьи парашюты Совсем не раскрылись в ту ночь… Бессмысленной гибели нету на свете — Сквозь годы, сквозь тучи беды Поныне подругам, что выжили, светят Три тихо сгоревших звезды…
Другие стихи этого автора
Всего: 83Унижение красоты
Римма Дышаленкова
Когда не удивляет красота живительно зеленого листа, когда тебя уже не потрясает река, что никогда не иссякает. И завязь, и налитый соком плод, и женщина, что сына принесет! Когда и сын — не сын, когда и брат — не брат, когда и дом — не дом, когда отец не свят, не милосердны дочка и сестра, жена не слышит твоего ребра… Когда случится униженье красоты, от ран и боли кем спасешься ты? Не даст лекарства одичалый лист, вода не напоит, не исцелит, отравлен нелюбовью, горький плод болезнь и разрушенье принесет. Унижен сын — ему отец не свят, унижен брат — уже не брат, а враг, и женщина, унижена в любви, возненавидит все пути твои… Тогда и рухнут связи и мосты. Да не случится униженье красоты.
Вдохновение
Римма Дышаленкова
Бегите от любви в работу, крушите монолиты скал, а в них — бетонно и бесплотно — ваш и возникнет идеал. Бросайте яростные краски, бросайте прямо в белый свет! И в них стремительно-прекрасный взойдет возлюбленной портрет. И встанет ночью в изголовье… Но лишь коснетесь вы его, он обернется горьким словом стихотворенья одного… И как ни странно откровение, я знаю, что ни говори: во всех стихиях вдохновение — преодоление любви.
И молнии били
Римма Дышаленкова
И молнии били, но мы приближались друг к другу. И лезвия их прижигали траву на тропе. Но мы одолели с тобой вековую разлуку, пусть будут и молнии в нашей безвинной судьбе. Послушные мы, не желаем стихии перечить. Минует огонь эту пядь беззащитной земли. Какие-то люди сердито идут нам навстречу, и тоже, как молнии, взгляды свои пронесли. Как трудно теперь, мой любимый, к тебе прикоснуться, вдруг молнии-люди над нашей любовью взовьются.
Уехал
Римма Дышаленкова
Уехал. Заштопать на сердце прореху, из страха, с размаха, судьбе на потеху, изведать далекое в далях скитание, изладить разлады, сыскать сострадание. Уехал! Вот умница, вот полководец: дожди иссушил, снегопады развеял. Теперь при такой чужестранной погоде дождаться тебя будет много труднее. А я поджидаю на облачке белом. Гляжу со слезами сквозь ветер косматый: — Ну, что ты наделал! Ах, что ты наделал, мятущийся и без вины виноватый?
Внезапная мудрость
Римма Дышаленкова
Невежды упорны. Беспечны глупцы. Буяны лелеют свою безрассудность. Но в горе, как в буре, все люди — пловцы, и всех настигает внезапная мудрость.
Четверостишия «Тише вы»
Римма Дышаленкова
Цикл стиховЗемляк Среди наших земляков он один у нас таков: он и к дружбе тяготеет, и к предательству готов. Гурман Вкушая дружбу, понял я, что очень вкусные друзья. Вкусил врага на ужин: враги намного хуже. Самохвал О, если б самохвал был само-хвал! Он требует моих, твоих похвал. Беда ли, что не стоит он того? Беда, что я вовсю хвалю его. Ханжа Он созерцал «Венеру» Тициана для выполненья государственного плана. Ревность Люблю родной завод. О, сколько бед в любви моей, сколь ревности и злости! Ко мне не ходит в гости мой сосед, я тоже не хожу к ревнивцу в гости. На пути к штампу Его назвали многогранным, и он доверчиво, как школьник, гранил себя весьма исправно и стал похож на треугольник. Мираж Реальный, будто новенький гараж, явился мне из воздуха мираж. — Уйди, мираж! — сказал я гаражу. Гараж в ответ: «Обижен, ухожу». Смешные нынче стали миражи, уж ты ему и слова не скажи. Дешевая продукция Наше промобъединение производит впечатление. Нет дешевле ничего впечатления того. Я и идея У меня в голове есть идея. Я идеей в идее владею. И случается проблеск иной, что идея владеет и мной. А на деле ни я, ни идея абсолютно ничем не владеем. История История, друзья мои, всегда правдива, история, друзья мои, всегда права. Об этом говорит всегда красноречиво чья-нибудь отрубленная голова. Парадокс Наука устраняет парадокс, художник парадоксы добывает. Но парадоксу это невдомек, ведь парадоксы истины не знают. Прекрасное и безобразное Уничтожая безобразное, прекрасное сбивалось с ног. — Но я люблю тебя, прекрасное, — шептал восторженно порок. Бессовестная статуя Когда бы у статуи совесть была, она бы сама с пьедестала сошла. Пошла бы, куда ее совесть велит, Но совести нет, вот она и стоит. Идеалист и материалист Спорят два философа устало, древний спор уму непостижим: — Это бог ведет людей к финалу! — Нет, мы сами к финишу бежим! Творчество Ученый паучок, философ и жуир, познал весь белый свет и весь подлунный мир, и взялся сотворить всемирную картину, но получилась только паутина. Дедукция Этот метод очень важен. Если вор — прокурор, то дедукция подскажет, что судья подавно вор. Ошибочно Ни матери не понял, ни отца, ни старика не видел, ни калеку и заявлял с улыбкой мудреца: «Ошибочно считаюсь человеком». Под каблуком Зачем ему семья и дом? Он жить привык под каблуком: любой каблук повыше ему заменит крышу. Трос От тяжести порвался трос и стал похожим на вопрос. Я тоже был надежным тросом, а стал язвительным вопросом. Стыдливый страус Обычный страус не стыдился от страха скрыться под песком, а этот от стыда прикрылся еще и фиговым листком. Гонение на влюбленных При всех эпохах и законах гоненье было на влюбленных. От страха за такую жизнь влюбленные перевелись. И правда, чем гонимым быть, уж лучше вовсе не любить. Дитя Идти боится по лесной дорожке, страшится муравья и конопли. Сторонится коровы и земли. Не ест ни молока и ни картошки. На Урале Далеко-далеко на Урале ящер с ящерицей проживали. Жили двести лет, а может, триста между хрусталей и аметистов. А теперь на шлаковых отвалах ящеров и ящериц не стало, да и бесполезных самоцветов на Урале тоже больше нету. Любитель тупика Зашел в тупик — доволен тупиком. Но в тупике возник родник. Вся жизнь ушла на битву с родником. А что ж тупик? Тупик теперь в болотце. А что ж родник? Как лился, так и льется.
Обсидиан
Римма Дышаленкова
На синем краю травостойной, душистой планеты и море похоже на солнце, и солнце похоже не ветер, и розы цветут, и кипит молодой виноград, и персики зреют, и груши усладой пьянят. Мы двое на море под парусом встречи-разлуки. И волны морские теплы, как любимые руки, и камни приморские влажно и нежно блестят, и губы то руки целуют, то пьют виноград. Но море уходит, и в камне возникли узоры, и в камень свернулось пространство беспечного моря: и море и суша, и роза и груша — теперь талисман, мерцающий камень в ладони, наверное, обсидиан?
Роза
Римма Дышаленкова
— Для кого цветешь в долине, роза? — спрашивал ревниво соловей. Отвечала красная нервозно: — Если можешь, пой повеселей! Ночь провел перед цветком прекрасным молодой взволнованный поэт: — Для кого цветешь ты, мне неясно? — Я цвету не для поэтов, нет… Утром рано подошел садовник, землю каменистую взрыхлил, поглядел на гордую любовно, безответно руки уронил. Но когда погасли в небе звезды, подступило море к берегам, и открылась раковина розы, и припало море к лепесткам. Море розу ласково качало, и, не помня больше ничего, роза и цвела и расцветала на плече у моря своего. Вся земля покрылась нежным цветом, в небе стали радуги гореть. Соловью, садовнику, поэту оставалось только песни петь…
Морские камешки
Римма Дышаленкова
Желтый, красный, снежно-вьюжный, круглый, плоский и овальный, перламутрово-жемчужный и орехово-миндальный… Что им моря бури-ветры? Знают камешки порядок: просто надобно при этом повернуться с боку на бок. Под палящим белым солнцем камню лучше не вертеться, надо преданно и ровно в очи солнышку глядеться. Не летать подобно птице, не мечтать подобно богу, если речка с гор примчится, уступить реке дорогу… Все познали, все видали, аккуратные такие. Разве молния ударит в эти камешки морские?
Окарина
Римма Дышаленкова
Все море полно совершенства и блеска, тревоги, любви, и я не таю удивленные, детские чувства свои. Малы, незначительны, необязательны, мы, может быть, с привкусом лжи, но лики людские, как волны морские, подвижны, свежи. Художник дельфинов из пепельной глины у моря лепил. И звук окарины из белых дельфинов над морем поплыл. Но звук окарины и белых дельфинов художник раздал по рублю. А губы художника в пепельной глине шептали: «Я море люблю. Я море люблю, переливы марины и профиль скалы Карадаг, но вот сотворяю из глины дельфинов, у нас, у людей, это так… В свиданиях с морем искать воскресений, молить о любви, о тех, кто вдали и вдали совершенен, но только — вдали».
Пески и храмы
Римма Дышаленкова
И люди будут, как песок. ПреданиеВ пустынях стоят маяки: священные, вечные храмы. Их кто-то поставил упрямый, там чистые бьют родники.Пустыня прекрасна, как смерть, прекрасен песок-разрушитель: заносит иную обитель, и вот уж обители нет!Но в храме — духовная сила, она все живое сплотила для жизни вокруг родника: оплот в этой бездне песка.Они равносильны пока: строитель и разрушитель, песок и живая обитель… но в мире все больше песка.
Гранатовый куст Ахматовой
Римма Дышаленкова
И царственный карлик — гранатовый куст. А. АхматоваКогда полмира пламенем объято, когда повсюду, как штыки, солдаты, отец и сын за каменной тюрьмой, она — портрет из залов Третьяковки, она — скульптура в мягкой упаковке, и свет ее замаскирован тьмой.Ее колонной мраморной прозвали, от вражьего нашествия спасали, везли в Ташкент, как некий идеал. Она, окаменевшая, молчала и лишь четверостишия роняла, как жемчуг, на каррарский пьедестал.С Ахматовой, ожившей от блокады, и Дант и Пушкин, и сама Эллада, как царский поезд, прибыли в Дюрмень. Глубокий край, во тьме — звезда Востока, а по камням ступает одиноко Ахматовой торжественная тень.Ни знанием, ни скорбью не нарушив азийские причудливые души, она глядела в дали твои, Русь. Ждала исхода битвы богатырской, молитвою молилась монастырской и мимоходом дланью материнской гранатовый благословила куст…