Радуга
Ясным летом, осенью, в пургу и гололед я хожу по мостику за речку на завод. Над заводом радуга, откуда — не поймешь, Я гляжу и радуюсь; навстречу ты идешь. Счастливо-торопливая, гадаю по пути: смогу ли мимо милого под радугой пройти? И говорю взволнованно, довольная судьбой: — Ну вот в окольцованы мы радугой с тобой.
Похожие по настроению
Весенний дождь
Алексей Толстой
Дождик сквозь солнце, крупный и теплый, Шумит по траве, По синей реке. И круги да пузырики бегут по ней, Лег тростник, Пушистые торчат початки, В них накрепко стрекозы вцепились, Паучки спрятались, поджали лапки, А дождик поливает: Дождик, дождик пуще По зеленой пуще. Чирики, чигирики, По реке пузырики. Пробежал низенько, Омочил мокренько. Ой, ладога, ладога, Золотая радуга! Рада белая береза: Обсыпалась почками, Обвесилась листочками. Гроза гремит, жених идет, По солнцу дождь, – весенний мед, Чтоб, белую да хмельную, Укрыть меня в постель свою, Хрустальную, Венчальную… Иди, жених, замрела я, Твоя невеста белая… Обнял, обсыпал дождик березу, Прошумел по листам И по радужному мосту Помчался к синему бору… По мокрой траве бегут парень да девушка. Уговаривает парень: «Ты не бойся, пойдем, Хоровод за селом Созовем, заведем, И, под песельный глас, Обведут десять раз, Обручившихся, нас. Этой ночью красу – Золотую косу Расплету я в лесу». Сорвала девушка лопух, Закрылась. А парень приплясывает: «На меня погляди, Удалее найди: Говорят обо мне, Что девицы во сне Видят, около, Ясна сокола». На реке дед-перевозчик давно поджидает, Поглядывает, посмеивается в бороду. Сбежали с горы к речке парень да девушка, Отпихнул дед перевоз, Жалко стало внучки, стал реке выговаривать: «Ты, река Бугай, серебром горишь; Скатным жемчугом по песку звенишь; Ты прими, Бугай, вено девичье, Что даю тебе, мимо едучи; Отдаю людям дочку милую, – Охрани ее водной силою От притыки, от глаза двуглазого, От двузубого, лешего, банника, От гуменника, черного странника, От шишиги и нежитя разного». И спустил в реку узелок с хлебом-солью. Девушка к воде нагнулась, Омакнула пальцы: «Я тебе, река, кольцо скую – Научи меня, молоденькую, Как мне с мужем речь держать, Ночью в губы целовать, Петь над люлькой песни женские, Домовые, деревенские. Научи, сестра-река, Будет счастье ли, тоска?» А в село девушкам Сорока-ворона на хвосте принесла. Все доложила: «Бегите к речке скорей!» Прибежали девушки к речке, Закружились хороводом на крутом берегу, В круг вышла молодуха, Подбоченилась, Грудь высокая, лицо румяное, брови крутые. Звякнула монистами: «Как по лугу, лугу майскому, Заплетались хороводами, Хороводами купальскими, Над русалочьими водами. Звезды кружатся далекие, Посреди их месяц соколом, А за солнцем тучки легкие Ходят кругом, ходят около. Вылезайте, мавки, душеньки, Из воды на волю-волюшку, Будем, белые подруженьки, Хороводиться по полюшку». А со дна зеленые глаза глядят. Распустили русалки-мавки длинные косы. «Нам бы вылезти охота, Да боимся солнца; Опостылела работа! Колет веретенце. На закате под ветлою Будем веселиться, Вас потешим ворожбою, Красные девицы». Обняв девушку, парень Кричит с перевоза: «Хороните, девки, день, Закликайте ночку – Подобрался ключ-кремень К алому замочку. Кто замочек отомкнет Лаской или силой, Соберет сотовый мед Батюшки Ярилы». Ухватили девушки парня и невесту, Побежали по лугу, Окружили, запели: «За телкою, за белою, По полю, полю синему Ядреный бык, червленый бык Бежал, мычал, огнем кидал: „Уж тебя я догоню, догоню, Молодую полоню, полоню!“ А телушка, а белая, Дрожала, вся замрелая, – Нагонит бык, спалит, сожжет… Бежит, молчит, и сердце мрет… А бык нагнал, Червленый, пал: „Уж тебя я полонил, полонил, В прощах воду отворил, отворил, Горы, долы оросил, оросил“» Перекинулся дождик от леса, Да подхватил, Да как припустился По травушкам, по девушкам, Теплый да чистый: Дождик, дождик пуще По зеленой пуще, Чирики, чигирики, По воде пузырики, Пробежал низенько, Омочил мокренько. Ой, ладога, ладога, Золотая радуга, Слава!
Прогулка
Игорь Северянин
Блузку надела яркую, — Зеленую, ядовитую, — И, смеясь, взяла меня за руку, Лететь желанье испытывая. Мы долго бродили по городу — Красочному старому, Своей историей гордому, — Самозабвенною парою. «Взгляните, как смотрят прохожие: Вероятно мы очень странные,» — Сказала она, похожая На лилию благоуханную. И в глаза мои заглядывая, Склонная к милым дурачествам, Глазами ласкала, и радовала Своим врожденным изяществом. Задержались перед кафаною, Зашли и присели к столику, Заказали что-то пряное, А смеха-то было сколько! Терраса висела над речкою — Над шустрою мелкой Милячкою. Курила. Пускала колечки. И пальцы в пепле испачканы. Рассказывала мне о Генуе. О дальнем гурзуфском промельке. Восторженная, вдохновенная, Мечтающая о своем томике. «Но время уже адмиральское, И — не будем ссориться с матерью…» С покорностью встал вассальскою, И вот — нам дорога скатертью… Болтая о всякой всячине, Несемся, спешим, торопимся. И вдруг мы грозой захвачены Такою, что вот утопимся!.. Влетели в подъезд. Гром. Молния. Сквозняк — ведь окно распахнуто. Притихла. Стоит безмолвная. И здорово ж тарарахнуло! Прикрыла глаза улыбчиво И пальцами нежно хрустнула. Вполголоса, переливчиво: «Дотроньтесь, — и я почувствую». Ну что же? И я дотронулся. И нет в том беды, по-моему, Что нам не осталось соуса, Хотя он был дорогостоимый…
Вдруг среди дня, послушай
Илья Эренбург
Вдруг — среди дня — послушай — Где же ты? Не камни душат — Нежность.Розовое облако. Клекот беды. Что же — запыхавшись, паровозом Обегать поля?— Даже дым Розов.Можно задыхаться от каких-то мелочей, И камень — в клочья, От того — чей Почерк?Это, кажется, зовут «любовью» — Руку на грудь, до утра, Чтоб на розовом камне — простая повесть Утрат. Вокзальная нежность. Вагона скрип. И как человек беден!— Ведь это же цвет другой зари — Последней.
В небе радуга сияет
Иван Саввич Никитин
В небе радуга сияет, Розы дождиком омыты, Солнце в зелени играет, Тёмный сад благоухает, Кудри золотом покрыты. Свет и тень под деревьями Переходят, как живые; Мох унизан огоньками; Над душистыми цветами Вьются пчёлы золотые. В чаще свиста переливы, Стрекотня и песен звуки. Подле ты, мой друг стыдливый… Слава Богу! миг счастливый Уловил я в час разлуки!
Умолк весенний гром. Всё блещет и поет
Константин Фофанов
Умолк весенний гром. Всё блещет и поет. В алмазных каплях сад душистый. И опоясала лазурный небосвод Гирлянда радуги лучистой. От ближних цветников запахло резедой, В кустах резвей щебечут птицы. Гремит неясный гром над высью золотой, Как грохот дальней колесницы. Трепещет влажный блеск, как искры на листве Под освежительной прохладой… Лягушка серая подпрыгнула в траве И снова скрылась за оградой. По мокрому шоссе, в мерцающем платке, Прошла усталая цыганка. Кричат разносчики, и где-то вдалеке Гнусит печальная шарманка.
Как за речкою
Римма Дышаленкова
Как за речкою, за речкою вещует соловей, соловейка, птичка певчая, тоску мою развей. Одинокой, не влюбленной хорошо одной луне. Обещай, что мил-миленочек воротится ко мне по-над речкой целый вечер слушать речи соловья, охорашивать мне плечи, ничего не говоря. Закружи ему головушку, соловушка шальной, чтобы скоро мой миленочек назвал меня женой.
Ромашки
Всеволод Рождественский
Знакомые с детства родные ромашки Мы рвем на лужайке у тихой реки, Как белые звезды, средь розовой кашки Они развернули свои лепестки.
Радуга
Вячеслав Всеволодович
Та, что любит эти горы, Та, что видит эти волны И спасает в бурю челны Этих бедных рыбаков,— От земного праха взоры Мне омыла ливнем струйным, Осушила ветром буйным, Весть прислала с облаков. В небе радуга сомкнулась Меж пучиной и стремниной. Мрачный пурпур за долиной Обнял хаос горных груд. Ткань эфира улыбнулась И, как тонкий дым алтарный, Окрылила светозарный Ближних склонов изумруд. И тогда предстала радость В семицветной Божьей двери — Не очам, единой вере,— Ибо в миг тот был я слеп (Лишь теперь душа всю сладость Поняла, какой горела!),— Та предстала, что согрела Розой дня могильный склеп. Золотистый, розовея, Выбивался в вихре волос, И звучал мне звонкий голос: «Милый! приходи скорей!» И виссон клубился, вея, И бездонной глубиною Солнце, ставшее за мною, Пили солнца двух очей.
Ощущение счастья
Ярослав Смеляков
Верь мне, дорогая моя. Я эти слова говорю с трудом, но они пройдут по всем городам и войдут, как странники, в каждый дом.Я вырвался наконец из угла и всем хочу рассказать про это: ни звезд, ни гудков — за окном легла майская ночь накануне рассвета.Столько в ней силы и чистоты, так бьют в лицо предрассветные стрелы будто мы вместе одни, будто ты прямо в сердце мое посмотрела.Отсюда, с высот пяти этажей, с вершины любви, где сердце тонет, весь мир — без крови, без рубежей — мне виден, как на моей ладони.Гор — не измерить и рек — не счесть, и все в моей человечьей власти. Наверное, это как раз и есть, что называется — полное счастье.Вот гляди: я поднялся, стал, подошел к столу — и, как ни странно, этот старенький письменный стол заиграл звучнее органа.Вот я руку сейчас подниму (мне это не трудно — так, пустяки)- и один за другим, по одному на деревьях распустятся лепестки.Только слово скажу одно, и, заслышав его, издалека, бесшумно, за звеном звено, на землю опустятся облака.И мы тогда с тобою вдвоем, полны ощущенья чистейшего света, за руки взявшись, меж них пройдем, будто две странствующие кометы.Двадцать семь лет неудач — пустяки, если мир — в честь любви — украсили флаги, и я, побледнев, пишу стихи о тебе на листьях нотной бумаги.
Весеннее
Юлия Друнина
Люди дрожат от стужи Северной злой весной, А мне показались лужи Небом на мостовой. Я расплескала небо, Волны бегут гурьбой. Если ты здесь не был, Мы побываем с тобой. Мы побываем всюду: Кто уцелел в огне, Знает, что жизнь — чудо, Молодость — чудо вдвойне.
Другие стихи этого автора
Всего: 83Унижение красоты
Римма Дышаленкова
Когда не удивляет красота живительно зеленого листа, когда тебя уже не потрясает река, что никогда не иссякает. И завязь, и налитый соком плод, и женщина, что сына принесет! Когда и сын — не сын, когда и брат — не брат, когда и дом — не дом, когда отец не свят, не милосердны дочка и сестра, жена не слышит твоего ребра… Когда случится униженье красоты, от ран и боли кем спасешься ты? Не даст лекарства одичалый лист, вода не напоит, не исцелит, отравлен нелюбовью, горький плод болезнь и разрушенье принесет. Унижен сын — ему отец не свят, унижен брат — уже не брат, а враг, и женщина, унижена в любви, возненавидит все пути твои… Тогда и рухнут связи и мосты. Да не случится униженье красоты.
Вдохновение
Римма Дышаленкова
Бегите от любви в работу, крушите монолиты скал, а в них — бетонно и бесплотно — ваш и возникнет идеал. Бросайте яростные краски, бросайте прямо в белый свет! И в них стремительно-прекрасный взойдет возлюбленной портрет. И встанет ночью в изголовье… Но лишь коснетесь вы его, он обернется горьким словом стихотворенья одного… И как ни странно откровение, я знаю, что ни говори: во всех стихиях вдохновение — преодоление любви.
И молнии били
Римма Дышаленкова
И молнии били, но мы приближались друг к другу. И лезвия их прижигали траву на тропе. Но мы одолели с тобой вековую разлуку, пусть будут и молнии в нашей безвинной судьбе. Послушные мы, не желаем стихии перечить. Минует огонь эту пядь беззащитной земли. Какие-то люди сердито идут нам навстречу, и тоже, как молнии, взгляды свои пронесли. Как трудно теперь, мой любимый, к тебе прикоснуться, вдруг молнии-люди над нашей любовью взовьются.
Уехал
Римма Дышаленкова
Уехал. Заштопать на сердце прореху, из страха, с размаха, судьбе на потеху, изведать далекое в далях скитание, изладить разлады, сыскать сострадание. Уехал! Вот умница, вот полководец: дожди иссушил, снегопады развеял. Теперь при такой чужестранной погоде дождаться тебя будет много труднее. А я поджидаю на облачке белом. Гляжу со слезами сквозь ветер косматый: — Ну, что ты наделал! Ах, что ты наделал, мятущийся и без вины виноватый?
Внезапная мудрость
Римма Дышаленкова
Невежды упорны. Беспечны глупцы. Буяны лелеют свою безрассудность. Но в горе, как в буре, все люди — пловцы, и всех настигает внезапная мудрость.
Четверостишия «Тише вы»
Римма Дышаленкова
Цикл стиховЗемляк Среди наших земляков он один у нас таков: он и к дружбе тяготеет, и к предательству готов. Гурман Вкушая дружбу, понял я, что очень вкусные друзья. Вкусил врага на ужин: враги намного хуже. Самохвал О, если б самохвал был само-хвал! Он требует моих, твоих похвал. Беда ли, что не стоит он того? Беда, что я вовсю хвалю его. Ханжа Он созерцал «Венеру» Тициана для выполненья государственного плана. Ревность Люблю родной завод. О, сколько бед в любви моей, сколь ревности и злости! Ко мне не ходит в гости мой сосед, я тоже не хожу к ревнивцу в гости. На пути к штампу Его назвали многогранным, и он доверчиво, как школьник, гранил себя весьма исправно и стал похож на треугольник. Мираж Реальный, будто новенький гараж, явился мне из воздуха мираж. — Уйди, мираж! — сказал я гаражу. Гараж в ответ: «Обижен, ухожу». Смешные нынче стали миражи, уж ты ему и слова не скажи. Дешевая продукция Наше промобъединение производит впечатление. Нет дешевле ничего впечатления того. Я и идея У меня в голове есть идея. Я идеей в идее владею. И случается проблеск иной, что идея владеет и мной. А на деле ни я, ни идея абсолютно ничем не владеем. История История, друзья мои, всегда правдива, история, друзья мои, всегда права. Об этом говорит всегда красноречиво чья-нибудь отрубленная голова. Парадокс Наука устраняет парадокс, художник парадоксы добывает. Но парадоксу это невдомек, ведь парадоксы истины не знают. Прекрасное и безобразное Уничтожая безобразное, прекрасное сбивалось с ног. — Но я люблю тебя, прекрасное, — шептал восторженно порок. Бессовестная статуя Когда бы у статуи совесть была, она бы сама с пьедестала сошла. Пошла бы, куда ее совесть велит, Но совести нет, вот она и стоит. Идеалист и материалист Спорят два философа устало, древний спор уму непостижим: — Это бог ведет людей к финалу! — Нет, мы сами к финишу бежим! Творчество Ученый паучок, философ и жуир, познал весь белый свет и весь подлунный мир, и взялся сотворить всемирную картину, но получилась только паутина. Дедукция Этот метод очень важен. Если вор — прокурор, то дедукция подскажет, что судья подавно вор. Ошибочно Ни матери не понял, ни отца, ни старика не видел, ни калеку и заявлял с улыбкой мудреца: «Ошибочно считаюсь человеком». Под каблуком Зачем ему семья и дом? Он жить привык под каблуком: любой каблук повыше ему заменит крышу. Трос От тяжести порвался трос и стал похожим на вопрос. Я тоже был надежным тросом, а стал язвительным вопросом. Стыдливый страус Обычный страус не стыдился от страха скрыться под песком, а этот от стыда прикрылся еще и фиговым листком. Гонение на влюбленных При всех эпохах и законах гоненье было на влюбленных. От страха за такую жизнь влюбленные перевелись. И правда, чем гонимым быть, уж лучше вовсе не любить. Дитя Идти боится по лесной дорожке, страшится муравья и конопли. Сторонится коровы и земли. Не ест ни молока и ни картошки. На Урале Далеко-далеко на Урале ящер с ящерицей проживали. Жили двести лет, а может, триста между хрусталей и аметистов. А теперь на шлаковых отвалах ящеров и ящериц не стало, да и бесполезных самоцветов на Урале тоже больше нету. Любитель тупика Зашел в тупик — доволен тупиком. Но в тупике возник родник. Вся жизнь ушла на битву с родником. А что ж тупик? Тупик теперь в болотце. А что ж родник? Как лился, так и льется.
Обсидиан
Римма Дышаленкова
На синем краю травостойной, душистой планеты и море похоже на солнце, и солнце похоже не ветер, и розы цветут, и кипит молодой виноград, и персики зреют, и груши усладой пьянят. Мы двое на море под парусом встречи-разлуки. И волны морские теплы, как любимые руки, и камни приморские влажно и нежно блестят, и губы то руки целуют, то пьют виноград. Но море уходит, и в камне возникли узоры, и в камень свернулось пространство беспечного моря: и море и суша, и роза и груша — теперь талисман, мерцающий камень в ладони, наверное, обсидиан?
Роза
Римма Дышаленкова
— Для кого цветешь в долине, роза? — спрашивал ревниво соловей. Отвечала красная нервозно: — Если можешь, пой повеселей! Ночь провел перед цветком прекрасным молодой взволнованный поэт: — Для кого цветешь ты, мне неясно? — Я цвету не для поэтов, нет… Утром рано подошел садовник, землю каменистую взрыхлил, поглядел на гордую любовно, безответно руки уронил. Но когда погасли в небе звезды, подступило море к берегам, и открылась раковина розы, и припало море к лепесткам. Море розу ласково качало, и, не помня больше ничего, роза и цвела и расцветала на плече у моря своего. Вся земля покрылась нежным цветом, в небе стали радуги гореть. Соловью, садовнику, поэту оставалось только песни петь…
Морские камешки
Римма Дышаленкова
Желтый, красный, снежно-вьюжный, круглый, плоский и овальный, перламутрово-жемчужный и орехово-миндальный… Что им моря бури-ветры? Знают камешки порядок: просто надобно при этом повернуться с боку на бок. Под палящим белым солнцем камню лучше не вертеться, надо преданно и ровно в очи солнышку глядеться. Не летать подобно птице, не мечтать подобно богу, если речка с гор примчится, уступить реке дорогу… Все познали, все видали, аккуратные такие. Разве молния ударит в эти камешки морские?
Окарина
Римма Дышаленкова
Все море полно совершенства и блеска, тревоги, любви, и я не таю удивленные, детские чувства свои. Малы, незначительны, необязательны, мы, может быть, с привкусом лжи, но лики людские, как волны морские, подвижны, свежи. Художник дельфинов из пепельной глины у моря лепил. И звук окарины из белых дельфинов над морем поплыл. Но звук окарины и белых дельфинов художник раздал по рублю. А губы художника в пепельной глине шептали: «Я море люблю. Я море люблю, переливы марины и профиль скалы Карадаг, но вот сотворяю из глины дельфинов, у нас, у людей, это так… В свиданиях с морем искать воскресений, молить о любви, о тех, кто вдали и вдали совершенен, но только — вдали».
Пески и храмы
Римма Дышаленкова
И люди будут, как песок. ПреданиеВ пустынях стоят маяки: священные, вечные храмы. Их кто-то поставил упрямый, там чистые бьют родники.Пустыня прекрасна, как смерть, прекрасен песок-разрушитель: заносит иную обитель, и вот уж обители нет!Но в храме — духовная сила, она все живое сплотила для жизни вокруг родника: оплот в этой бездне песка.Они равносильны пока: строитель и разрушитель, песок и живая обитель… но в мире все больше песка.
Святыня подвига
Римма Дышаленкова
Прошли пилоты — русский и узбек, звездой Чулпан сверкнула стюардесса. Висит в салоне девичий портрет, весенний, будто ветер поднебесный. Наш самолет летит в Кашкадарью, рабочий рейс на юг Узбекистана. — Что за портрет,- соседу говорю,- портреты в самолете — это странно! Сосед мой виноград перебирал, был удручен своим солидным весом. Тогда в салоне голос прозвучал, высокий голос юной стюардессы: «Товарищи, в этом самолете совершила свой подвиг стюардесса Надя Курченко. Во время полета по маршруту Сухуми — Батуми она преградила бандитам путь в кабину к пилотам. Надежда Курченко посмертно награждена орденом Красного Знамени. В салоне самолета — ее портрет. Эта реликвия является залогом безопасности нашего полета». Притихли дети, мой сосед забыл про сетку с виноградом, все пассажиры на портрет подняли трепетные взгляды. В салоне встала тишина. Одни моторы воздух режут. Нам улыбается она с портрета — Курченко Надежда. Летящая средь летных трасс неведомой бессмертной силой святыня подвига всех нас в который раз объединила. — Будь счастлива, звезда Чулпан, — мы повторяли после рейса. — Теперь наш рейс в Афганистан, — в ответ сказала стюардесса.