Перейти к содержимому

Послание к А.А. Башилову при посылке портрета

Петр Вяземский

На каждом веке отпечаток Каких-нибудь причуд в чести; Одна стареется, в задаток Спешит другая подрасти. Державин, веку дав заглавье, Сказал: «Весь век стал бригадир». Теперь заброшен на бесславье Высокородия кумир, И бригадирство не в помине; Но в свой черед мы скажем ныне: Литографирован весь мир. Теперь кто только нос имеет Посереди лица, тот сплошь Его прославить не робеет, Хотя будь нос и нехорош. Не мудрено тут вывесть справку: Взойти в кондитерскую лавку Иль в лавку к Оленину — кругом Висят бессмертья кандидаты, Кто с шпагою, а кто с пером, А кто и так, из малой платы. То своекоштный кандидат, В рядах бессмертья рекрут вольный: На камне, взятом напрокат, Он камень свой краеугольный Во храме славы основал И в лица без лица попал. Какие личные загадки Археологам дальних дней! И те, чьи рожи — опечатки В живом издании людей, Теперь благим изобретеньем В свет изданы вторым тисненьем, Хотя и первое внаклад. Тем лучше! Выдумке я рад. В наш век народность, повсеместность, Молва и слава дешева; И на всемирную известность В наш век доступнее права. Бывало, слава — монополья Немногих лиц, немногих дел; Теперь мы дождались раздолья, И славу каждый подсмотрел. Век литографий, пароходов, Fac simile, Записок век! В тебе и без больших расходов Десятерится человек. Сосредоточилось всё в мире, Везде удобства и успех, И жизнь, как дважды два четыре, Задача легкая для всех. Я рад, что мне судьбы велели Родиться в выгодные дни, Когда желанья ближе к цели И тайны счастья не в тени. Когда нет мер людским границам И, мастерство благодаря, Под стать неживописным лицам, Литографирован и я. Вы мой портрет иметь хотите, Подарок этот в прибыль мне: Не в памяти, так на стене Мой образ дома утвердите. Ценить умею эту честь Умом и чувством непритворно И своего лица покорно Спешу вам экземпляр поднесть. Мне извинительно пристрастье К литографическим трудам, Когда иметь я буду счастье Быть и заочно близок к вам. В ваш кабинет сей дар смиренный Не много блеска принесет И вам на ум ваш просвещенный Высоких дум не наведет; Он чародейством благосклонным Не расщекотит головы, Ни славы дымом благовонным, Ни сладким запахом молвы. Нет! Этот лоскуток бумажный, Где личное мое клеймо, Будь вам хоть акт и маловажный Или заемное письмо В моем воспоминанье нежном, В желанье видеть, слышать вас, И в уваженье, с дружбой смежном, Когда мне в дружбе не отказ; А что сей вексель не обманчив, Порука вы: веселый нрав, Ваш взор, который так приманчив, И ум, так запросто лукав. Всё, что сказал нелицемерно, Пусть подтвердит вам мой портрет, И я за скрепой сердца вслед Прибавлю: с подлинником верно.

Похожие по настроению

Послание Якову Яковлевичу Переславцеву (Любя тебя, о брат двоюродный…)

Алексей Кольцов

Любя тебя, о брат двоюродный, Посвящаю сей досуг, Тя для братства, в час ненужный, Утешь, прими, будь брат, будь друг. Я на лире вдохновенной С Апполоном петь хочу И душе невознесенной Ложной славы не ищу. Слава-блеск пустой на свете, В ней отрады прямой нет: Хоть в тиши мила, в предмете, — В буре скоро пропадёт. За ней горести в награду Несомненно потекут… Тогда редко нам в усладу И улыбку подадут. Вмиг увидишь: пересуды Волной всюду зашумят… Без надежды в жизни трудной Будет тяжко умирать. Я, поверь, узнал довольно Гордых тысячи людей, И от их-то власти злобной Ныне сделался грустней. Жизнь всегда течёт в премене, И всё всякий испытал; Кто избёг людской измены, Тот утехи не видал! Мы подобны иноземной Птичке: если залетит, Испытает, что изменно, И на родину летит. Все идём по нити срочной, Все мы гости на земле: Проживём — бьёт час урочный, И мы сокрыты на земле. Наш прах гордый обратится Только в алу персть земли, Взор погаснет, лик затмится, По телу черви поползли. Ты себя храни, любезный, Жизни-бури берегись! Помни: всюду тут измена, Хоть куда ни повернись…

Памятник Пушкину

Алексей Жемчужников

Из вольных мысли сфер к нам ветер потянул В мир душный чувств немых и дум, объятых тайной; В честь слова на Руси, как колокола гул, Пронесся к торжеству призыв необычайный. И рады были мы увидеть лик певца, В ком духа русского живут краса и сила; Великолепная фигура мертвеца Нас, жизнь влачащих, оживила. Теперь узнал я всё, что там произошло. Хоть не было меня на празднике народном, Но сердцем был я с тем, кто честно и светло, Кто речью смелою и разумом свободным Поэту памятник почтил в стенах Москвы; И пусть бы он в толпе хвалы не вызвал шумной, Лишь был привета бы достоин этой умной, К нему склоненной головы. Но кончен праздник… Что ж! гость пушкинского пира В грязь жизни нашей вновь ужель сойти готов? Мне дело не до них, детей суровых мира, Сказавших напрямик, что им не до стихов, Пока есть на земле бедняк, просящий хлеба. Так пахарь-труженик, желающий дождя, Не станет петь, в пыли за плугом вслед идя, Красу безоблачного неба. Я спрашиваю вас, ценители искусств: Откройтесь же и вы, как те, без отговорок, Вот ты хоть, например, отборных полный чувств, В ком тонкий вкус развит, кому так Пушкин дорог; Ты, в ком рождают пыл возвышенной мечты Стихи и музыка, статуя и картина,- Но до седых волос лишь в чести гражданина Не усмотревший красоты. Или вот ты еще… Но вас теперь так много, Нас поучающих прекрасному писак! Вы совесть, родину, науку, власть и бога Кладете под перо и пишете вы так, Как удержал бы стыд писать порою прошлой… Но наш читатель добр; он уж давно привык, Чтобы язык родной, чтоб Пушкина язык Звучал так подло и так пошло. Вы все, в ком так любовь к отечеству сильна, Любовь, которая всё лучшее в нем губит,- И хочется сказать, что в наши времена Тот — честный человек, кто родину не любит. И ты особенно, кем дышит клевета И чья такая ж роль в событьях светлых мира, Как рядом с действием высоким у Шекспира Роль злая мрачного шута… О, докажите же, рассеяв все сомненья, Что славный тризны день в вас вызвал честь и стыд! И смолкнут голоса укора и презренья, И будет старый грех отпущен и забыт… Но если низкая еще вас гложет злоба И миг раскаянья исчезнул без следа,- Пусть вас народная преследует вражда, Вражда без устали до гроба!

Не верьте моим фотографиям

Илья Сельвинский

Не верьте моим фотографиям. Все фото на свете — ложь. Да, я не выгляжу графом, На бурлака непохож.Но я не безликий мужчина. Очень прошу вас учесть: У меня, например, морщины, Слава те господи, есть;Тени — то мягче, то резче. Впадина, угол, изгиб,- А тут от немыслимой ретуши В лице не видно ни зги.Такой фальшивой открытки Приятелю не пошлешь. Но разве не так же в критике Встречается фотоложь?Годами не вижу счастья, Как будто бы проклят роком! А мне иногда ненароком И правду сказать случается, А я человек с теплынью. Но критик, на руку шибкий, Ведет и ведет свою линию: «Ошибки, ошибки, ошибки…»В стихах я решаю темы Не кистью, а мастихином, В статьях же выгляжу схемой Наперекор стихиям: Глаза отливают гравием, Промахов гул нестихаем… Не верьте моим фотографиям: Верьте моим стихам!

К господину Александру

Иван Козлов

Весь мир дивит твой дар чудесный, И чародея мне ль хвалить? Но я могу ли позабыть, Как ты, явясь в приют мой тесный, Меня радушно веселил, И хоть от мрака вечной ночи Тебя мои не зрели очи, Ты слух внимательный дивил: Как два охотника кричали, Собаки лаяли, визжали, Как, мужем вдруг пробуждена, Шумела сонная жена И как младенец их единый Заплакал на груди родимой. Всё было чудо, и тебя За то хвалить не в силах я. Но как, беседуя со мною, Ты часто увлекал меня Высокой, ясною душою, С каким приветом каждый раз Твои глубокие познанья, Забавный, умный твой рассказ Мои лелеяли мечтания Бесценной дружбою твоей, — Пребудет в памяти моей.

Посвящение А.М. Языкову (Paciam ut mei niemineris. Сделаю так, чтобы ты обо мне помнил.)

Николай Языков

Тебе, который с юных дней Меня хранил от бури света, Тебе усердный дар беспечного поэта — Певца забавы и друзей. Тобою жизни обученный, Питомец сладкой тишины, Я пел на лире вдохновенной Мои пророческие сны,- И дружба кроткая с улыбкою внимала Струнам, настроенным свободною мечтой; Умом разборчивым их звуки поверяла И просвещала гений мой! Она мне мир очарованья В живых восторгах создала,К свободе вечный огнь в душе моей зажгла, Облагородила желанья, Учила презирать нелепый суд невежд И лести суд несправедливый: Смиряла пылкий жар надежд И сердца ранние порывы. И я душой не изменил Ее спасительным стараньям: Мой гений чести верен был И цену знал благодеяньям!Быть может, некогда твой счастливый поэт, Беседуя мечтой с протекшими веками, Расскажет стройными стихами Златые были давних лет; И, вольный друг воспоминаний, Он станет петь дела отцов: Неутомимые их брани И гибель греческих полков, Святые битвы за свободу И первый родины удар Ее громившему народу, И казнь ужасную татар. И оживит он — в песнях славы — Славян пленительные нравы: Их доблесть на полях войны, Их добродушные забавы И гений русской старины Торжественный и величавый!!А ныне — песни юных лет, Богини скромной и веселой, Тебе дарит рукой не смелой Тобой воспитанный поэт! Пускай сии листы, в часы уединенья, Представят памяти твоей Живую радость прошлых дней, Неверной жизни оболыценья И страсти ветренных друзей; Здесь все, чем занят был счастливый дар поэта,Когда он тишину боготворил душой, Не рабствовал молве обманчивого света И пел для дружбы молодой!

А.С. Пушкину (! Вот старая, мой милый, быль…!)

Павел Александрович Катенин

Вот старая, мой милый, быль, А может быть, и небылица; Сквозь мрак веков и хартий пыль Как распознать? Дела и лица — Всё так темно, пестро, что сам, Сам наш исторьограф почтенный, Прославленный, пренагражденный, Едва ль не сбился там и сям. Но верно, что с большим стараньем, Старинным убежден преданьем, Один ученый наш искал Подарков, что певцам в награду Владимир щедрый раздавал; И, вобрази его досаду, Ведь не нашел.— Конь, верно, пал; О славных латах слух пропал: Французы ль, как пришли к Царьграду (Они ведь шли в Ерусалим За гроб Христов, святым походом, Да сбились, и случилось им Царьград разграбить мимоходом), Французы ли, скажу опять, Изволили в числе трофеев Их у наследников отнять, Да по обычаю злодеев В парижский свой музеум взять? Иль время, лет трудившись двести, Подъело ржавчиной булат, Но только не дошло к нам вести Об участи несчастных лат. Лишь кубок, говорят, остался Один в живых из всех наград; Из рук он в руки попадался, И даже часто невпопад. Гулял, бродил по белу свету; Но к настоящему поэту Пришел, однако, на житье. Ты с ним, счастливец, поживаешь, В него ты через край вливаешь, Свое волшебное питье, В котором Вакха лоз огнистых Румяный, сочный, вкусный плод Растворен свежестию чистых Живительных Кастальских вод. Когда, за скуку в утешенье, Неугомонною судьбой Дано мне будет позволенье, Мой друг, увидеться с тобой,— Из кубка, сделай одолженье, Меня питьем своим напой; Но не облей неосторожно: Он, я слыхал, заворожен, И смело пить тому лишь можно, Кто сыном Фебовым рожден. Невинным опытом сначала Узнай — правдив ли этот слух; Младых романтиков хоть двух Проси отведать из бокала; И если, капли не пролив, Напьются милые свободно, Тогда и слух, конечно, лжив И можно пить кому угодно; Но если, боже сохрани, Замочат пазуху они, — Тогда и я желанье кину, В урок поставлю их беду И вслед Ринальду-паладину Благоразумием пойду: Надеждой ослеплен пустою, Опасным не прельщусь питьем И, в дело не входя с судьбою, Останусь лучше при своем; Налив, тебе подам я чашу, Ты выпьешь, духом закипишь, И тихую беседу нашу Бейронским пеньем огласишь.

Послание к Вяземскому

Сергей Аксаков

Перед судом ума сколь, Вяземский, смешон, Кто, самолюбием, пристрастьем увлечен, Век раболепствуя с слепым благоговеньем, Считает критику ужасным преступленьем И хочет, всем назло, чтоб весь подлунный мир За бога принимал им славимый кумир! Благодаря судьбе, едва ль возможно ныне Всех мысли покорить военной дисциплине! — Я чту в словесности, что мой рассудок чтит. Пускай меня Омар и рубит и казнит; Пускай он всем кричит, что «тот уж согрешает И окаянствует, кто смело рассуждает». Неправда ль, Вяземский, как будет он смешон, В словесность к нам вводя магометан закон? Священный Весты огнь не оскорблю сравненьем Сего фанатика с безумным ослепленьем. И что за странна мысль не прикасаться ввек К тому, что написал и славный человек? И как же истины лучами озаримся, Когда поклонников хвалами ослепимся? Наш славный Дмитриев сказал, что «часто им Печатный каждый лист быть кажется святым!» Так неужели нам, их следуя примеру, К всему печатному иметь слепую веру?.. Ты скажешь, Вяземский, и соглашусь я в том: «Пристрастие, водя защитника пером, Наносит вред тому, кого он защищает, Что лавров красота от лести померкает! Ответ ли на разбор — сатиры личной зло, Хоть стрелы б увивал цветами Буало?.. Лишь может истина разрушить ослепленье, Лишь доказательства рождают убежденье». Так, Вяземский, ты прав: презрителен Зоил, Который не разбор, а пасквиль сочинил И, испестрив его весь низкими словами, Стал точно наряду с поденными вралями! О, как легко бранить, потом печатать брань И собирать хвалы, как будто должну дань! Легко быть славиму недельными листами, Быв знаменитыми издателей друзьями; Нетрудно, братскою толпой соединясь, Чрез рукопашный бой взять приступом Парнас, Ввесть самовластие в республике словесной, Из видов лишь хвалить — хвалой для всех бесчестной, Друг друга заживо бессмертием дарить И, ах! недолго жив, бессмертье пережить; Но кратковременно сих хищников правленье! Исчезнет слепота — и кончится терпенье: Тогда восстанет все на дерзких храбрецов, И не помогут им запасы бранных слов; Им будут мстить за то, что долго их сносили И равнодушными к суду пристрастну были. Шумиху с золотом потомство различит И время слов набор, как звук пустой, промчит; Ни связи, ни родство, ни дружески обеды, Взаимною хвалой гремящие беседы Не могут проложить к бессмертию следа: Суд современных лжив; потомков — никогда!

К кн. Вяземскому и В.Л. Пушкину

Василий Андреевич Жуковский

Друзья, тот стихотворец — горе, В ком без похвал восторга нет. Хотеть, чтоб нас хвалил весь свет, Не то же ли, что выпить море? Презренью бросим тот венец, Который всем дается светом; Иная слава нам предметом, Иной награды ждет певец. Почто на Фебов дар священный Так безрассудно клеветать? Могу ль поверить, чтоб страдать Певец, от Музы вдохновенный, Был должен боле, чем глупец, Земли бесчувственный жилец, С глухой и вялою душою, Чем добровольной слепотою Убивший все, чем красен свет, Завистник гения и славы? Нет! жалобы твои неправы, Друг Пушкин, счастлив, кто поэт; Его блаженство прямо с неба; Он им не делится с толпой: Его судьи лишь чада Феба; Ему ли с пламенной душой Плоды святого вдохновенья К ногам холодных повергать И на коленах ожидать От недостойных одобренья? Один, среди песков, Мемнон, Седя с возвышенной главою, Молчит — лишь гордою стопою Касается ко праху он; Но лишь денницы появленье Вдали восток воспламенит — В восторге мрамор песнь гласит. Таков поэт, друзья; презренье В пыли таящимся душам! Оставим их попрать стопам, А взоры устремим к востоку. Смотрите: не подвластный року И находя в себе самом Покой, и честь, и наслажденья, Муж праведный прямым путем Идет — и терпит ли гоненья, Избавлен ли от них судьбой — Он сходен там и тут с собой; Он благ без примеси не просит — Нет! в лучший мир он переносит Надежды лучшие свои. Так и поэт, друзья мои; Поэзия есть добродетель; Наш гений лучший нам свидетель. Здесь славы чистой не найдем — На что ж искать? Перенесем Свои надежды в мир потомства… Увы! «Димитрия» творец Не отличил простых сердец От хитрых, полных вероломства. Зачем он свой сплетать венец Давал завистникам с друзьями? Пусть Дружба нежными перстами Из лавров сей венец свила — В них Зависть терния вплела; И торжествует: растерзали Их иглы славное чело — Простым сердцам смертельно зло: Певец угаснул от печали. Ах! если б мог достигнуть глас Участия и удивленья К душе, не снесшей оскорбленья, И усладить ее на час! Чувствительность его сразила; Чувствительность, которой сила Моины душу создала, Певцу погибелью была. Потомство грозное, отмщенья!.. И нам, друзья, из отдаленья Рассудок опытный велит Смотреть на сцену, где гремит Хвала — гул шумный и невнятный; Подале от толпы судей! Пока мы не смешались с ней, Свобода друг нам благодатный; Мы независимо, в тиши Уютного уединенья, Богаты ясностью души, Поем для муз, для наслажденья, Для сердца верного друзей; Для нас все оболыценья славы! Рука завистников-судей Душеубийственной отравы В ее сосуд не подольет, И злобы крик к нам не дойдет. Страшись к той славе прикоснуться, Которою прельщает Свет — Обвитый розами скелет; Любуйся издали, поэт, Чтобы вблизи не ужаснуться. Внимай избранным судиям: Их приговор зерцало нам; Их одобренье нам награда, А порицание ограда От убивающий дар Надменной мысли совершенства. Хвала воспламеняет жар; Но нам не в ней искать блаженства — В труде… О благотворный труд, Души печальный целитель И счастия животворитель! Что пред тобой ничтожный суд Толпы, в решениях пристрастной, И ветреной, и разногласной? И тот же Карамзин, друзья, Разимый злобой, несраженный И сладким лишь трудом блаженный, Для нас пример и судия. Спросите: для одной ли славы Он вопрошает у веков, Как были, как прошли державы, И чадам подвиги отцов На прахе древности являет? Нет! он о славе забывает В минуту славного труда; Он беззаботно ждет суда От современников правдивых, Не замечая и лица Завистников несправедливых. И им не разорвать венца, Который взяло дарованье; Их злоба — им одним страданье. Но пусть и очаруют свет — Собою счастливый поэт, Твори, будь тверд; их зданья ломки; А за тебя дадут ответ Необольстимые потомки.

Нетайное признание

Владимир Бенедиктов

Давно сроднив с судьбой моей печальной Поэзии заносчивую блажь, Всегда был рад свой стих многострадальной Вам посвящать усердный чтитель ваш. И признаюсь: я был не бескорыстен; — Тут был расчет: я этим украшал Непышный склад мной выраженных истин, И, славя вас, себя я возвышал. Что та, кого я славил, не уронит Моей мечты, — я в том был убежден, И как поэт всегда был вами понят И тем всегда с избытком награждён. Да! И на ту, кому самолюбиво Часть лучших дум моих посвящена, Всегда могу я указать нелживо и с гордостью воскликнуть: вот она! Достоинство умел я без ошибки В вас ценить, — к кому ж — сказать ли? — да! Умел ценить и прелесть той улыбки, Что с ваших уст слетала иногда. И голосу сознания послушен, Я чту в себе сан вашего певца. Скажу при всех: я к вам неравнодушен И был, и есмь, и буду до конца. Не льщу себе: могу ли тут не видеть, Что я стою со всеми наравне? Вас любят все. Холодностью обидеть Вас можно ли?.. Но нет… хотелось мне Не то сказать… С вниманьем постоянным Вам преданный и ныне так, как встарь, Проникнут я вам чувством безымянным, И потому не вставленный в словарь. О нём молчать я мог бы… но к чему же То чувство мне, как плод запретный, крыть, Когда при всех, и при ревнивом муже, О нём могу я смело говорить? Оно не так бессмысленно, как служба Поклонников, ласкателей, рабов; Оно не так бестрепетно, как дружба; Оно не так опасно, как любовь. Оно милей и братского сближенья И уз родства, заложенных в крови; Оно теплей, нежнее уваженья И — может быть — возвышенней любви.

Татуировка

Владимир Семенович Высоцкий

Не делили мы тебя и не ласкали, А что любили — так это позади, Я ношу в душе твой светлый образ, Валя, А Лёша выколол твой образ на груди. И в тот день, когда прощались на вокзале, Я тебя до гроба помнить обещал, Я сказал: «Я не забуду в жизни Вали!» — «А я — тем более!» — мне Лёша отвечал. И теперь реши, кому из нас с ним хуже, И кому трудней — попробуй разбери: У него — твой профиль выколот снаружи, А у меня — душа исколота снутри. И когда мне так уж тошно, хоть на плаху (Пусть слова мои тебя не оскорбят), Я прошу, чтоб Лёша расстегнул рубаху, И гляжу, гляжу часами на тебя. Но недавно мой товарищ, друг хороший, — Он беду мою искусством поборол: Он скопировал тебя с груди у Лёши И на грудь мою твой профиль наколол. Знаю я, своих друзей чернить неловко, Но ты мне ближе и роднее оттого, Что моя (верней — твоя) татуировка Много лучше и красивше, чем его! Но моя (верней — твоя) татуировка Много лучше и красивше, чем его!

Другие стихи этого автора

Всего: 279

Когда? Когда?

Петр Вяземский

Когда утихнут дни волненья И ясным дням придет чреда, Рассеется звездой спасенья Кровавых облаков гряда? Когда, когда? Когда воскреснут добры нравы, Уснет и зависть и вражда? Престанут люди для забавы Желать взаимного вреда? Когда, когда? Когда корысть, не зная страха, Не будет в храминах суда И в погребах, в презренье Вакха, Вино размешивать вода? Когда, когда? Когда поэты будут скромны, При счастье глупость не горда, Красавицы не вероломны И дружба в бедствиях тверда? Когда, когда? Когда очистится с Парнаса Неверных злобная орда И дикого ее Пегаса Смирит надежная узда? Когда, когда? Когда на языке любовном Нет будет нет, да будет да И у людей в согласье ровном Расти с рассудком борода? Когда, когда? Когда не по полу прихожей Стезю проложат в господа И будет вывеской вельможей Высокий дух, а не звезда? Когда, когда? Когда газета позабудет Людей морочить без стыда, Суббота отрицать не будет Того, что скажет середа? Когда, когда?

Послушать: век наш — век свободы…

Петр Вяземский

Послушать: век наш — век свободы, А в сущность глубже загляни — Свободных мыслей коноводы Восточным деспотам сродни. У них два веса, два мерила, Двоякий взгляд, двоякий суд: Себе дается власть и сила, Своих наверх, других под спуд. У них на всё есть лозунг строгой Под либеральным их клеймом: Не смей идти своей дорогой, Не смей ты жить своим умом. Когда кого они прославят, Пред тем — колена преклони. Кого они опалой давят, Того и ты за них лягни. Свобода, правда, сахар сладкий, Но от плантаторов беда; Куда как тяжки их порядки Рабам свободного труда! Свобода — превращеньем роли — На их условном языке Есть отреченье личной воли, Чтоб быть винтом в паровике; Быть попугаем однозвучным, Который, весь оторопев, Твердит с усердием докучным Ему насвистанный напев. Скажу с сознанием печальным: Не вижу разницы большой Между холопством либеральным И всякой барщиной другой. [I]16 мая 1860[/I]

Русский бог

Петр Вяземский

Нужно ль вам истолкованье, Что такое русский бог? Вот его вам начертанье, Сколько я заметить мог. Бог метелей, бог ухабов, Бог мучительных дорог, Станций — тараканьих штабов, Вот он, вот он русский бог. Бог голодных, бог холодных, Нищих вдоль и поперек, Бог имений недоходных, Вот он, вот он, русский бог. Бог грудей и ... отвислых, Бог лаптей и пухлых ног, Горьких лиц и сливок кислых, Вот он, вот он, русский бог. Бог наливок, бог рассолов, Душ, представленных в залог, Бригадирш обоих полов, Вот он, вот он, русский бог. Бог всех с анненской на шеях, Бог дворовых без сапог, Бар в санях при двух лакеях, Вот он, вот он, русский бог. К глупым полн он благодати, К умным беспощадно строг, Бог всего, что есть некстати, Вот он, вот он, русский бог. Бог всего, что из границы, Не к лицу, не под итог, Бог по ужине горчицы, Вот он, вот он, русский бог. Бог бродяжных иноземцев, К нам зашедших за порог, Бог в особенности немцев, Вот он, вот он, русский бог.

С тех пор как упраздняют будку…

Петр Вяземский

С тех пор как упраздняют будку, Наш будочник попал в журнал Иль журналист наш не на шутку Присяжным будочником стал. Так или эдак — как угодно, Но дело в том, что с этих пор Литература всенародно Пустилась в уличный дозор. На площади ль случится драка, Буян ли пьяный зашумит, Иль без намордника собака По переулку пробежит, Воришка обличился ль в краже, Иль заподозрен кто-нибудь — От литераторов на страже Ничто не может ускользнуть. За шум, бывало, так и знают, Народ на съезжую ведут. Теперь в журнальную сажают: Там им расправа, там и суд.

Два ангела

Петр Вяземский

На жизнь два ангела нам в спутники даны И в соглядатаи за нами: У каждого из них чудесной белизны Тетрадь с летучими листами. В одну заносится добро, что мы творим, Все, чем пред совестью мы правы; В другую все, в чем пред ближними грешим, И каждый умысел лукавый. Поспешно добрых дел возносит список свой Один к стопам Отца-Владыки; Другой все ждет: авось раскаянья слезой Не смоются ль на нас улики?

Зима

Петр Вяземский

В дни лета природа роскошно, Как дева младая, цветет И радостно денно и нощно Ликует, пирует, поет. Красуясь в наряде богатом, Природа царицей глядит, Сафиром, пурпуром, златом Облитая, чудно горит. И пышные кудри и косы Скользят с-под златого венца, И утром и вечером росы Лелеют румянец лица. И полные плечи и груди — Всё в ней красота и любовь, И ею любуются люди, И жарче струится в них кровь. С приманки влечет на приманку! Приманка приманки милей! И день с ней восторг спозаранку, И ночь упоительна с ней! Но поздняя осень настанет: Природа состарится вдруг; С днем каждым всё вянет, всё вянет, И ноет в ней тайный недуг. Морщина морщину пригонит, В глазах потухающих тьма, Ко сну горемычную клонит, И вот к ней приходит зима. Из снежно-лебяжьего пуху Спешит пуховик ей постлать, И тихо уложит старуху, И скажет ей: спи, наша мать! И спит она дни и недели, И полгода спит напролет, И сосны над нею и ели Раскинули темный намет. И вьюга ночная тоскует И воет над снежным одром, И месяц морозный целует Старушку, убитую сном.

Еще тройка

Петр Вяземский

Тройка мчится, тройка скачет, Вьётся пыль из-под копыт, Колокольчик звонко плачет И хохочет, и визжит. По дороге голосисто Раздаётся яркий звон, То вдали отбрякнет чисто, То застонет глухо он. Словно леший ведьме вторит И аукается с ней, Иль русалка тараторит В роще звучных камышей. Русской степи, ночи тёмной Поэтическая весть! Много в ней и думы томной, И раздолья много есть. Прянул месяц из-за тучи, Обогнул своё кольцо И посыпал блеск зыбучий Прямо путнику в лицо. Кто сей путник? И отколе, И далёк ли путь ему? По неволе иль по воле Мчится он в ночную тьму? На веселье иль кручину, К ближним ли под кров родной Или в грустную чужбину Он спешит, голубчик мой? Сердце в нём ретиво рвётся В путь обратный или вдаль? Встречи ль ждёт он не дождётся Иль покинутого жаль? Ждёт ли перстень обручальный, Ждут ли путника пиры Или факел погребальный Над могилою сестры? Как узнать? Уж он далёко! Месяц в облако нырнул, И в пустой дали глубоко Колокольчик уж заснул.

Друзьям

Петр Вяземский

Я пью за здоровье не многих, Не многих, но верных друзей, Друзей неуклончиво строгих В соблазнах изменчивых дней. Я пью за здоровье далёких, Далёких, но милых друзей, Друзей, как и я, одиноких Средь чуждых сердцам их людей. В мой кубок с вином льются слёзы, Но сладок и чист их поток; Так, с алыми — чёрные розы Вплелись в мой застольный венок. Мой кубок за здравье не многих, Не многих, но верных друзей, Друзей неуклончиво строгих В соблазнах изменчивых дней; За здравье и ближних далеких, Далёких, но сердцу родных, И в память друзей одиноких, Почивших в могилах немых.

Давыдову

Петр Вяземский

Давыдов! где ты? что ты? сроду Таких проказ я не видал; Год канул вслед другому году… Или, перенимая моду Певцов конфект и опахал И причесав для них в угоду Жеманной музе мадригал, Скажу: май два раза природу Зеленым бархатом постлал, И разогрел дыханьем воду, И вечных граций хороводу Резвиться в рощах заказал,— С тех пор, как от тебя ни строчки, Ни двоеточия, ни точки Хоть на смех я не получал. Чем мне почесть твое забвенье? Теряюсь я в недоуменье. Иль, как мундирный идеал, Под ношей тучных эполетов, Ты вместо речи и ответов Плечом да шпорой говоришь, И лучшего пера не знаешь, Как то, которым щеголяешь И гордо с шляпы шевелишь? Иль дружба, может быть, в отставке, Отбитая сестрой своей, Сидит печально на прилавке У непризнательных дверей. И для отсутственных друзей Помина нет в походной ставке Непостоянных усачей? Ты наслаждайся с новой гостью, Но берегись, чтоб наконец, Платя за хлеб-соль сердца злостью, Не захозяйничал жилец. Иль, может быть, мудрец угрюмый, На светлое свое чело Ты, розам радостей назло, Навел бразды спесивой думы; Оценщик строгий строгих благ, Страшась любви и дружбы ныне, От двух сердечных побродяг Ты держишь сердце в карантине. Чем не пошутит хитрый враг? Уж верить ли моим гаданьям? Сказав прости очарованьям, Назло пленительных грехов, И упоительным мечтаньям Весны, веселий и стихов, Любви призыву ты не внемлешь, Но в клире нравственных певцов Перо Хераскова приемлешь И мысленно заране дремлешь В академических венках! В твоем камине на кострах Пылают: красоты угодник — Роскошный Душеньки певец, Теоса мудрый греховодник И соблазнительный мудрец — Наставник счастия Гораций; И окаянного Парни, Поклонника единых граций, Которому и ты сродни (Сказать не в гнев, а мимоходом), Уж не заставишь в оны дни Ожить под русским переводом. Простясь и чувством и умом, Не знаешь прежних мясоедов, Ни шумных дружеских обедов, Ни тайных ужинов вдвоем, Где с полночи до ранней зори Веселье бодро спорит с сном. Теперь живой memento mori, Мороча и себя и нас, Не испугавшись Молиера, Играешь ролю лицемера6; Иль, может… но на этот раз Моим поклепам и догадкам И стихотворческим нападкам Пора мне положить конец. Лихого Бурцова знакомец7, Тройного хмеля будь питомец — Вина, и песен, и любви, Или, мудрец тяжеловесный, Свой стих веселый протрезви Водою нравственности пресной,— До этого мне дела нет: Рядись как хочешь на досуге, Но мне на голос дай ответ, И, помня о старинном друге, Ты будь Денисом прежних лет!

В каких лесах, в какой долине

Петр Вяземский

В каких лесах, в какой долине, В часы вечерней тишины, Задумчиво ты бродишь ныне Под светлым сумраком луны? Кто сердце мыслью потаенной, Кто прелестью твоей мечты? Кого на одр уединенный С зарею призываешь ты? Чей голос слышишь ты в журчанье Ручья, бегущего с холмов, В таинственном лесов молчанье, В шептаньи легких ветерков? Кто первым чувством пробужденья, Последней тайной перед сном? Чье имя беглый след смущенья Наводит на лице твоем? Кто и в отсутствии далеком Присутствен сердцу одному? Кого в борьбе с жестоким роком Зовешь к спасенью своему? Чей образ на душе остылой Погаснет с пламенем в крови, С последней жизненною силой, С последней ласкою любви?

Василий Львович милый, здравствуй

Петр Вяземский

Василий Львович милый! здравствуй! Я бью челом на новый год! Веселье, мир с тобою царствуй, Подагру черт пусть поберет. Пусть смотрят на тебя красотки Как за двадцать смотрели лет, И говорят — на зов твой ходки — Что не стареется поэт. Пусть цедится рукою Вакха В бокал твой лучший виноград, И будешь пить с Толстым1 без страха, Что за плечами Гиппократ. Пусть Феб умножит в двадцать первый На рифмы у тебя расход, И кляп наложится Минервой Всем русским Вральманам на рот. Пусть Вестник, будто бы Европы, По-европейски говорит, И разных глупостей потопы Рассудка солнце осушит. Пусть нашим ценсорам дозволят Дозволить мысли вход в печать; Пусть баре варварства не холят И не невежничает знать. Будь в этот год, другим не равный: Все наши умники умны, Менандры невские забавны, А Еврипиды не смешны, Исправники в судах исправны, Полковники не палачи, Министры не самодержавны, А стражи света не сычи. Пусть щук поболе народится, Чтоб не дремали караси; Пусть белых негров прекратится Продажа на святой Руси. Но как ни будь и в слове прыток, Всего нельзя спустить с пера; Будь в этот год нам в зле убыток И прибыль в бюджете добра.

Черные очи

Петр Вяземский

Южные звезды! Черные очи! Неба чужого огни! Вас ли встречают взоры мои На небе хладном бледной полночи? Юга созвездье! Сердца зенит! Сердце, любуяся вами, Южною негой, южными снами Бьется, томится, кипит. Тайным восторгом сердце объято, В вашем сгорая огне; Звуков Петрарки, песней Торквато Ищешь в немой глубине. Тщетны порывы! Глухи напевы! В сердце нет песней, увы! Южные очи северной девы, Нежных и страстных, как вы!