Смерть врача
В захолустном районе, Где кончается мир, На степном перегоне Умирал бригадир. То ли сердце устало, То ли солнцем нажгло, Только силы не стало Возвратиться в село. И смутились крестьяне: Каждый подлинно знал, Что и врач без сознанья В это время лежал. Надо ж было случиться, Что на горе-беду Он, забыв про больницу, Сам томился в бреду. И, однако ж, в селенье Полетел верховой. И ресницы в томленье Поднял доктор больной. И под каплями пота, Через сумрак и бред, В нем разумное что-то Задрожало в ответ. И к машине несмело Он пошел, темнолиц, И в безгласное тело Ввел спасительный шприц И в степи, на закате, Окруженный толпой, Рухнул в белом халате Этот старый герой. Человеческой силе Не положен предел: Он, и стоя в могиле, Сделал то, что хотел.
Похожие по настроению
Баллада о стариках и старухах
Александр Аркадьевич Галич
Баллада о стариках и старухах, с которыми я вместе жил и лечился в санатории областного совета профсоюза в 110 км от Москвы Все завидовали мне: «Эко денег!» Был загадкой я для старцев и стариц. Говорили про меня: «Академик!» Говорили: «Генерал! Иностранец!» О, бессонниц и снотворных отрава! Может статься, это вы виноваты, Что привиделась мне вздорная слава В полумраке санаторной палаты? А недуг со мной хитрил поминутно: То терзал, то отпускал на поруки. И всё было мне так страшно и трудно, А труднее всего — были звуки. Доминошники стучали в запале, Привалившись к покорябанной пальме. Старцы в чёсанках с галошами спали Прямо в холле, как в общественной спальне. Я неслышно проходил: «Англичанин!» Я «козла» не забивал: «Академик!» И звонки мои в Москву обличали: «Эко денег у него, эко денег!» И казалось мне, что вздор этот вечен, Неподвижен, точно солнце в зените… И когда я говорил: «Добрый вечер!», Отвечали старики: «Извините». И кивали, как глухие глухому, Улыбались не губами, а краем: *«Мы, мол, вовсе не хотим по-плохому, Но как надо, извините, не знаем…»* Я твердил им в их мохнатые уши, В перекурах за сортирною дверью: «Я такой же, как и вы, только хуже» И поддакивали старцы, не веря. И в кино я не ходил: «Ясно, немец!» И на танцах не бывал: «Академик!» И в палатке я купил чай и перец: «Эко денег у него, эко денег!» Ну и ладно, и не надо о славе… Смерть подарит нам бубенчики славы! А живём мы в этом мире послами Не имеющей названья державы…
Смерть
Эдуард Багрицкий
Страна в снегах, страна по всем дорогам Нехожена морозом и ветрами; Сугробы в сажень, и промерзла в сажень Засеянная озимью земля. И города, подобно пешеходам, Оделись в лед и снегом обмотались, Как шарфами и башлыками. Грузно Закопченные ночи надвигали Гранитный свод, пока с востока жаром Не начинало выдвигаться солнце, Как печь, куда проталкивают хлеб. И каждый знал свой труд, свой день и отдых. Заводы, переполненные гулом, Огромными жевали челюстями Свою каменноугольную жвачку, В донецких шахтах звякали и пели Бадьи, несущиеся вниз, и мерно Раскачивались на хрипящих тросах Бадьи, несущиеся вверх. Обычен Был суток утомительный поход. И в это время умер человек. Страна в снегах, страна по всем дорогам Исхожена морозом и ветрами. А посредине выструганный гладко Сосновый гроб, и человек в гробу. И вкруг него, дыша и топоча, Заиндевелые проходят люди, Пронесшие через года, как дар, Его слова, его завет и голос. Над ним клонятся в тихие снега Знамена, видевшие дождь и ветер, Знамена, видевшие Перекоп, Тайгу и тундру, реки и лиманы. И срок настал: Фабричная труба Завыла, и за нею загудела Другая, третья, дрогнул паровоз, Захлебываясь паром, и, натужась Котлами, засвистел и застонал. От Николаева до Сестрорецка, От Нарвы до Урала в голос, в голос Гудки раскатывались и вздыхали, Оплакивая ставшую машину Огромной мощности и напряженья. И в диких дебрях, где, обросший мхом, Бормочет бор, где ветер повалил Сосну в болото, где над тишиною Один лишь ястреб крылья распахнул, Голодный волк, бежавший от стрелка, Глядит на поезд и, насторожив Внимательное ухо, слышит долгий Гудок и снова убегает в лес. И вот гудку за беспримерной далью Другой гудок ответствует. И плач Котлов клубится над продрогшей хвоей. И, может быть, живущий на другой Планете, мечущейся по эфиру, Услышит вой, похожий на полет Чудовищной кометы, и глаза Подымет вверх, к звезде зеленоватой. Страна в снегах, страна по всем дорогам Исхожена морозом и ветрами, А посредине выструганный гладко Сосновый гроб, и человек в гробу.
Академик Иванов
Эдуард Николавевич Успенский
Всем известный математик Академик Иванов Ничего так не боялся, Как больниц и докторов. Он мог погладить тигра По шкуре полосатой. Он не боялся встретиться На озере с пиратами. Он только улыбался Под дулом пистолета, Он запросто выдерживал Два действия балета. Он не боялся темноты, Он в воду прыгал с высоты Два метра с половиной… Но вот однажды вечером Он заболел ангиной. И надо вызывать скорей Врача из «неотложки», А он боится всех врачей, Как мышь боится кошки. Но соседский мальчик Вова Хочет выручить больного. Поднимает трубку он, Трубку телефонную, И звонит по телефону В клинику районную: — Пришлите нам, пожалуйста, Доктора с машиной — Академик Иванов Заболел ангиной. Самый страшный Врач больницы Взял свой самый Страшный шприц, и Самый страшный Свой халат, и Самый страшный бинт, И вату, И сестру взял старшую — Самую страшную. И из ворот больницы Уже машина мчится. Один звонок, Другой звонок. И доктор входит на порог. Вот подходит он к кровати, Где известный математик Пять минут назад лежал, А больного нет — сбежал!!! Может, он залез в буфет? Спрятался под ванной? Даже в печке его нет. Как это ни странно. Перерыли все вокруг, А он спрятался в сундук И глядит на врача Через дырку для ключа. Доктор смотрит на жильцов: — Где больной, в конце концов? Я приехал для лечения, А не для развлечения; Если не найду сейчас Вашего больного, Должен буду вылечить Кого-нибудь другого. Выходи на середину Тот, кто вызывал машину! И он выложил на стол Шприц, касторку, валидол. Пять стеклянных ампул И кварцевую лампу! У жильцов при виде шприца Сразу вытянулись лица: — Не шутили мы с врачом. Мы, ей-богу, ни при чем. Доктор хмурится сурово, Но вперед выходит Вова: — Лечите, — говорит, — меня. Вызывал машину я. — И врачу он в тот же миг Смело показал язык. Доктор зеркальце надел, Доктор Вову оглядел. Молоточком постучал, Головою покачал. — У тебя, — сказал он Вове, — Превосходное здоровье. Все же я перед дорогой Полечу тебя немного: Дам тебе малины, Меда, апельсинов, А еще печенье — Вот и все леченье! Соседи с восхищением Глядят на смельчака, Но тут открылась с грохотом Крышка сундука. И на удивление Доктора с сестрой, Выбрался оттуда Истинный больной: — Не привык я прятаться За чужие спины, Если рядом выдают Людям апельсины. И я вижу, что леченье — Не такое уж мученье. Слава добрым врачам! Слава мальчугану! Больше я в сундуке Прятаться не стану! — Это все пустяки! — Отвечает Вова. — Не бояться врачей — Что же тут такого! Если людям сказать, Могут засмеяться. ПАРИКМАХЕРЫ — Вот кого надо бояться!
Светало
Георгий Адамович
Светало. Сиделка вздохнула. Потом Себя осенила небрежным крестом И отложила ненужные спицы. Прошел коридорный с дежурным врачом. Покойника вынесли из больницы.А я в это время в карты играл, Какой — нибудь вздор по привычке читал, И даже не встал. Ничего не расслышал, На голос из — зА моря звавший не вышел, Не зная куда, без оглядки, навек…А вот, еще говорят — «человек»!
Так умирать, чтоб бил озноб огни
Илья Эренбург
Так умирать, чтоб бил озноб огни, Чтоб дымом пахли щеки, чтоб курьерский: «Ну, ты, угомонись, уймись, нишкни», — Прошамкал мамкой ветровому сердцу, Чтоб — без тебя, чтоб вместо рук сжимать Ремень окна, чтоб не было «останься», Чтоб, умирая, о тебе гадать По сыпи звезд, по лихорадке станций, — Так умирать, понять, что гам и чай, Буфетчик, вечный розан на котлете, Что это — смерть, что на твое «прощай!» Уж мне никак не суждено ответить.
Больной
Константин Бальмонт
Ах, мне хотелось бы немножко отдохнуть! Я так измучился, мне в тягость все заботы, И ждать, надеяться — нет сил и нет охоты, Я слишком долго жил, мне хочется уснуть. Вот видишь, я устал. Я жил еще немного, Но слишком долго жил: Мой день длинней, чем год. Я столько знал тоски, я столько знал невзгод, Что бесконечною мне кажется дорога, — Дорога прошлого. Еще одна ступень, Еще ступень, еще… И вот слабеют силы, И тени прошлого мне более не милы, И ночь заманчива, и ненавистен день… Уснуть, навек уснуть! Какое наслажденье! И разве смерть страшна? Жизнь во сто крат страшней. Всего несносней цепь минут, часов, и дней, Ужасно правды ждать и видеть заблужденье, И пыл своей души бесцельно расточать, Жить в неизвестности мучительной и странной, И вечно раздражать себя мечтой обманной, Чтоб тотчас же се с насмешкой развенчать. Но ты не сердишься? Я жалуюсь, тоскую… Ну, нет, конечно нет… Я знаю, ты добра, О, запоздалая, о, нежная сестра! Дай руку мне свою… вот так… я поцелую, Я буду целовать все пальчики твои, — Ты знаешь, никогда мне счастье не смеялось, И в детстве надо мной ни разу не склонялось Родимое лицо с улыбкою любви. Но около тебя я полон чем-то новым, Мне кажется, что я от горя отдохнул; Вот если бы еще немножко я уснул, С постели я бы встал совсем-совсем здоровым… А если я умру? Ты каждую весну Ведь будешь приходить поплакать у могилы? Ах, как-то странно мне… Совсем теряю силы… Послушай, не сердись… Я… кажется… усну!
Смерть дирижера
Леонид Алексеевич Филатов
Старик угрюмо вглядывался в лица И выжидал, покуда стихнет гам… О, еженощный тот самоубийца Над чёрной бездной оркестровых ям! Минута стариковского позёрства- Она порой бодрит сильней вина… Как жидкая варшавская позёмка Над черепом взметнулась седина. И белые взволнованные руки Взошли во тьме, таинственно светясь, И не было пронзительнее муки, Чем та, что станет музыкой сейчас… И опасаясь звуком или словом Тот трепет обратить в немой испуг, Оркестр заворожённым птицеловом Следил за каждым взмахом дивных рук. Концертный зал вдруг стал велик и светел И собственные стены перешёл, И потому не сразу кто заметил, Когда и как скончался дирижёр. И замерли смутившиеся звуки, Когда над мёртвым телом, сползшим в зал, В агонии безумствовали руки, Пытаясь дирижировать финал.
Элегия (Есть много всяких мук — и много я их знаю)
Николай Языков
Есть много всяких мук — и много я их знаю; Но изо всех из них одну я почитаю Всех горшею: она является тогда К тебе, как жаждою заветного труда Ты полон и готов свою мечту иль думу Осуществить; к тебе, без крику и без шуму Та мука входит в дверь — и вот с тобой рядком Она сидит! Таков был у меня, в моем Унылом странствии в чужбине, собеседник, Поэт несноснейший, поэт и надоедник Неутомимейший! Бывало, ни Борей Суровый, и ни Феб, огнем своих лучей Мертвящий всякий злак, ни град, как он ни крупен, Ни снег и дождь — ничто неймет его: доступен И люб всегда ему смиренный мой приют. Он все препобедит: и вот он тут как тут, Со мной сидит и мне радушно поверяет Свои мечты — и мне стихи провозглашает, Свои стихи, меня вгоняя в жар и в страх: Он кучу их принес в карманах, и в руках, И в шляпе. Это все плоды его сомнений, Да разобманутых надежд и впечатлений, Летучей младости таинственный запас! А сам он неуклюж, и рыж, и долговяз, И немец, и тяжел, как оный камень дикой, Его же лишь Тидид, муж крепости великой Поднять и потрясти, и устремить возмог В свирепого врага… таков-то был жесток Томитель мой! И спас меня от этой муки Лишь седовласый врач, герой своей науки, Венчанный славою, восстановитель мой — И тут он спас меня, гонимого судьбой.
Приходит врач, на воробья похожий…
Роберт Иванович Рождественский
Приходит врач, на воробья похожий, и прыгает смешно перед постелью. И клювиком выстукивает грудь. И маленькими крылышками машет. Ну, как дела? - чирикает привычно. - Есть жалобы?.. - Я отвечаю: Есть. Есть жалобы. Есть очень много жалоб... Вот,- говорю,- не прыгал с парашютом... Вот,- говорю,- на лошади не ездил... По проволоке в цирке не ходил... Он морщится: Да бросьте вы! Не надо! Ведь я серьезно... Я серьезно тоже. Послушайте, великолепный доктор: когда-то в Омске у большой реки мальчишка жил, затравленный войною... Он так мечтал о небе - синем-синем! О невозможно белом парашюте, качающемся в теплой тишине... Еще мечтал он о ночных погонях! О странном, древнем ощущенье скачки, когда подпрыгивает сердце к горлу и ноги прирастают к стременам!.. Он цирк любил. И в нем - не акробатов, не клоунов, не львов, больших и грустных, а девочку, шагающую мягко по воздуху, спрессованному в нить. О, как он после представлений клялся: *"Я научусь! И я пойду за нею!..."* Вы скажете: Но это все наивно... - Да-да, конечно. Это все наивно. Мы - взрослые - мечтаем по-другому и о другом... Мечта приходит к нам еще неосязаемой, неясной, невидимой, неназванной, как правнук. И остается в нас до исполненья. Или до смерти. Это все равно. Мы без мечты немыслимы. Бессильны. Но если исполняется она, за ней - как ослепление - другая!.. Исполнилось лишь самое начало. Любовь исполнилась и крик ребенка. Исполнились друзья, дороги, дали. Не все дороги и не все друзья,- я это понимаю!.. Только где-то живут мечты - наивные, смешные,- с которых мы и начали мечтать. Они нам в спины смотрят долго-долго - вдруг обернемся и "спасибо!" скажем. Рукой взмахнем: — Счастливо!.. — Оставайтесь... Простите за измену. Мы спешим... - Но, может, это даже не измена?! ...А доктор собирает чемоданчик. Молчит и улыбается по-птичьи. Уходит. И уже у самой двери он тихо говорит: — А я мечтал... давно когда-то... вырастить овчарку... А после подарить погранзаставе... И не успел... - Действительно, смешно.
Я отюдова уйду
Ярослав Смеляков
Я на всю честную Русь заявил, смелея, что к врачам не обращусь, если заболею.Значит, сдуру я наврал или это снится, что и я сюда попал, в тесную больницу?Медицинская вода и журнал «Здоровье». И ночник, а не звезда в самом изголовье.Ни морей и ни степей, никаких туманов, и окно в стене моей голо без обмана.Я ж писал, больной с лица, в голубой тетради не для красного словца, не для денег ради.Бормочу в ночном бреду фельдшерице Вале: «Я отсюдова уйду, зря меня поймали.Укради мне — что за труд?! ржавый ключ острожный».Ежели поэты врут, больше жить не можно.
Другие стихи этого автора
Всего: 173Торжество земледелия
Николай Алексеевич Заболоцкий
Нехороший, но красивый, Это кто глядит на нас? То Мужик неторопливый Сквозь очки уставил глаз. Белых Житниц отделенья Поднимались в отдаленье, Сквозь окошко хлеб глядел, В загородке конь сидел. Тут природа вся валялась В страшном диком беспорядке: Кой-где дерево шаталось Там реки струилась прядка. Тут стояли две-три хаты Над безумным ручейком Идет медведь продолговатый Как-то поздним вечерком. А над ним, на небе тихом, Безобразный и большой, Журавель летает с гиком, Потрясая головой. Из клюва развевался свиток, Где было сказано: «Убыток Дают трехпольные труды». Мужик гладил конец бороды.
Утренняя песня
Николай Алексеевич Заболоцкий
Могучий день пришел. Деревья встали прямо, Вздохнули листья. В деревянных жилах Вода закапала. Квадратное окошко Над светлою землею распахнулось, И все, кто были в башенке, сошлись Взглянуть на небо, полное сиянья. И мы стояли тоже у окна. Была жена в своем весеннем платье. И мальчик на руках ее сидел, Весь розовый и голый, и смеялся, И, полный безмятежной чистоты, Смотрел на небо, где сияло солнце. А там, внизу, деревья, звери, птицы, Большие, сильные, мохнатые, живые, Сошлись в кружок и на больших гитарах, На дудочках, на скрипках, на волынках Вдруг заиграли утреннюю песню, Встречая нас. И все кругом запело. И все кругом запело так, что козлик И тот пошел скакать вокруг амбара. И понял я в то золотое утро, Что счастье человечества — бессмертно.
Начало зимы
Николай Алексеевич Заболоцкий
Зимы холодное и ясное начало Сегодня в дверь мою три раза простучало. Я вышел в поле. Острый, как металл, Мне зимний воздух сердце спеленал, Но я вздохнул и, разгибая спину, Легко сбежал с пригорка на равнину, Сбежал и вздрогнул: речки страшный лик Вдруг глянул на меня и в сердце мне проник. Заковывая холодом природу, Зима идет и руки тянет в воду. Река дрожит и, чуя смертный час, Уже открыть не может томных глаз, И все ее беспомощное тело Вдруг страшно вытянулось и оцепенело И, еле двигая свинцовою волной, Теперь лежит и бьется головой. Я наблюдал, как речка умирала, Не день, не два, но только в этот миг, Когда она от боли застонала, В ее сознанье, кажется, проник. В печальный час, когда исчезла сила, Когда вокруг не стало никого, Природа в речке нам изобразила Скользящий мир сознанья своего. И уходящий трепет размышленья Я, кажется, прочел в глухом ее томленье, И в выраженье волн предсмертные черты Вдруг уловил. И если знаешь ты, Как смотрят люди в день своей кончины, Ты взгляд реки поймешь. Уже до середины Смертельно почерневшая вода Чешуйками подергивалась льда. И я стоял у каменной глазницы, Ловил на ней последний отблеск дня. Огромные внимательные птицы Смотрели с елки прямо на меня. И я ушел. И ночь уже спустилась. Крутился ветер, падая в трубу. И речка, вероятно, еле билась, Затвердевая в каменном гробу.
Ночной сад
Николай Алексеевич Заболоцкий
О сад ночной, таинственный орган, Лес длинных труб, приют виолончелей! О сад ночной, печальный караван Немых дубов и неподвижных елей! Он целый день метался и шумел. Был битвой дуб, и тополь — потрясеньем. Сто тысяч листьев, как сто тысяч тел, Переплетались в воздухе осеннем. Железный Август в длинных сапогах Стоял вдали с большой тарелкой дичи. И выстрелы гремели на лугах, И в воздухе мелькали тельца птичьи. И сад умолк, и месяц вышел вдруг, Легли внизу десятки длинных теней, И толпы лип вздымали кисти рук, Скрывая птиц под купами растений. О сад ночной, о бедный сад ночной, О существа, заснувшие надолго! О вспыхнувший над самой головой Мгновенный пламень звездного осколка!
Весна в лесу
Николай Алексеевич Заболоцкий
Каждый день на косогоре я Пропадаю, милый друг. Вешних дней лаборатория Расположена вокруг. В каждом маленьком растеньице, Словно в колбочке живой, Влага солнечная пенится И кипит сама собой. Эти колбочки исследовав, Словно химик или врач, В длинных перьях фиолетовых По дороге ходит грач. Он штудирует внимательно По тетрадке свой урок И больших червей питательных Собирает детям впрок. А в глуши лесов таинственных, Нелюдимый, как дикарь, Песню прадедов воинственных Начинает петь глухарь. Словно идолище древнее, Обезумев от греха, Он рокочет за деревнею И колышет потроха. А на кочках под осинами, Солнца празднуя восход, С причитаньями старинными Водят зайцы хоровод. Лапки к лапкам прижимаючи, Вроде маленьких ребят, Про свои обиды заячьи Монотонно говорят. И над песнями, над плясками В эту пору каждый миг, Населяя землю сказками, Пламенеет солнца лик. И, наверно, наклоняется В наши древние леса, И невольно улыбается На лесные чудеса.
Царица мух
Николай Алексеевич Заболоцкий
Бьет крылом седой петух, Ночь повсюду наступает. Как звезда, царица мух Над болотом пролетает. Бьется крылышком отвесным Остов тела, обнажен, На груди пентакль чудесный Весь в лучах изображен. На груди пентакль печальный Между двух прозрачных крыл, Словно знак первоначальный Неразгаданных могил. Есть в болоте странный мох, Тонок, розов, многоног, Весь прозрачный, чуть живой, Презираемый травой. Сирота, чудесный житель Удаленных бедных мест, Это он сулит обитель Мухе, реющей окрест. Муха, вся стуча крыламя, Мускул грудки развернув, Опускается кругами На болота влажный туф. Если ты, мечтой томим, Знаешь слово Элоим, Муху странную бери, Муху в банку посади, С банкой по полю ходи, За приметами следи. Если муха чуть шумит — Под ногою медь лежит. Если усиком ведет — К серебру тебя зовет. Если хлопает крылом — Под ногами злата ком. Тихо-тихо ночь ступает, Слышен запах тополей. Меркнет дух мой, замирает Между сосен и полей. Спят печальные болота, Шевелятся корни трав. На кладбище стонет кто-то Телом к холмику припав. Кто-то стонет, кто-то плачет, Льются звезды с высоты. Вот уж мох вдали маячит. Муха, муха, где же ты?
Слово о полку Игореве
Николай Алексеевич Заболоцкий
Не пора ль нам, братия, начать О походе Игоревом слово, Чтоб старинной речью рассказать Про деянья князя удалого? А воспеть нам, братия, его — В похвалу трудам его и ранам — По былинам времени сего, Не гоняясь мыслью за Бояном. Тот Боян, исполнен дивных сил, Приступая к вещему напеву, Серым волком по полю кружил, Как орёл, под облаком парил, Растекался мыслию по древу. Жил он в громе дедовских побед, Знал немало подвигов и схваток, И на стадо лебедей чуть свет Выпускал он соколов десяток. И, встречая в воздухе врага, Начинали соколы расправу, И взлетала лебедь в облака И трубила славу Ярославу. Пела древний киевский престол, Поединок славила старинный, Где Мстислав Редедю заколол Перед всей косожскою дружиной, И Роману Красному хвалу Пела лебедь, падая во мглу. Но не десять соколов пускал Наш Боян, но, вспомнив дни былые, Вещие персты он подымал И на струны возлагал живые, — Вздрагивали струны, трепетали, Сами князям славу рокотали. Мы же по-иному замышленью Эту повесть о године бед Со времён Владимира княженья Доведём до Игоревых лет И прославим Игоря, который, Напрягая разум, полный сил, Мужество избрал себе опорой, Ратным духом сердце поострил И повёл полки родного края, Половецким землям угрожая. О Боян, старинный соловей! Приступая к вещему напеву, Если б ты о битвах наших дней Пел, скача по мысленному древу; Если б ты, взлетев под облака, Нашу славу с дедовскою славой Сочетал на долгие века, Чтоб прославить сына Святослава: Если б ты Траяновой тропой Средь полей помчался и курганов, — Так бы ныне был воспет тобой Игорь-князь, могучий внук Траянов: «То не буря соколов несёт За поля широкие и долы, То не стаи галочьи летят К Дону на великие просторы!». Или так воспеть тебе, Боян, Внук Велесов, наш военный стан: «За Сулою кони ржут, Слава в Киеве звенит, В Новеграде трубы громкие трубят, Во Путивле стяги бранные стоят!». BRЧасть первая/B1/B] Игорь-князь с могучею дружиной Мила-брата Всеволода ждёт. Молвит буй-тур Всеволод: — Единый Ты мне брат, мой Игорь, и оплот! Дети Святослава мы с тобою, Так седлай же борзых коней, брат! А мои давно готовы к бою, Возле Курска под седлом стоят. [B]2[/B] — А куряне славные — Витязи исправные: Родились под трубами, Росли под шеломами, Выросли, как воины, С конца копья вскормлены. Все пути им ведомы, Все яруги знаемы, Луки их натянуты, Колчаны отворены, Сабли их наточены, Шеломы позолочены. Сами скачут по полю волками И, всегда готовые к борьбе, Добывают острыми мечами Князю — славы, почестей — себе! [B]3[/B] Но, взглянув на солнце в этот день, Подивился Игорь на светило: Середь бела-дня ночная тень Ополченья русские покрыла. И, не зная, что сулит судьбина, Князь промолвил: — Братья и дружина! Лучше быть убиту от мечей, Чем от рук поганых полонёну! Сядем, братья, на лихих коней, Да посмотрим синего мы Дону! — Вспала князю эта мысль на ум — Искусить неведомого края, И сказал он, полон ратных дум, Знаменьем небес пренебрегая: — Копиё хочу я преломить В половецком поле незнакомом, С вами, братья, голову сложить Либо Дону зачерпнуть шеломом! [B]4[/B] Игорь-князь во злат-стремень вступает, В чистое он поле выезжает. Солнце тьмою путь ему закрыло, Ночь грозою птиц перебудила, Свист зверей несётся, полон гнева, Кличет Див над ним с вершины древа, Кличет Див, как половец в дозоре, За Сулу, на Сурож, на Поморье, Корсуню и всей округе ханской, И тебе, болван тмутороканский! [B]5[/B] И бегут, заслышав о набеге, Половцы сквозь степи и яруги, И скрипят их старые телеги, Голосят, как лебеди в испуге. Игорь к Дону движется с полками, А беда несётся вслед за ним: Птицы, поднимаясь над дубами, Реют с криком жалобным своим, По оврагам волки завывают, Крик орлов доносится из мглы — Знать, на кости русские скликают Зверя кровожадные орлы; Уж лиса на щит червлёный брешет, Стон и скрежет в сумраке ночном… О Русская земля! Ты уже за холмом. [B]6[/B] Долго длится ночь. Но засветился Утренними зорями восток. Уж туман над полем заклубился, Говор галок в роще пробудился, Соловьиный щекот приумолк. Русичи, сомкнув щиты рядами, К славной изготовились борьбе, Добывая острыми мечами Князю — славы, почестей — себе. [B]7[/B] На рассвете, в пятницу, в туманах, Стрелами по полю полетев, Смяло войско половцев поганых И умчало половецких дев. Захватили золота без счёта, Груду аксамитов и шелков, Вымостили топкие болота Япанчами красными врагов. А червлёный стяг с хоругвью белой, Челку и копьё из серебра Взял в награду Святославич смелый, Не желая прочего добра. [B]8[/B] Выбрав в поле место для ночлега И нуждаясь в отдыхе давно, Спит гнездо бесстрашное Олега — Далеко подвинулось оно! Залетело храброе далече, И никто ему не господин — Будь то сокол, будь то гордый кречет, Будь то чёрный ворон — половчин. А в степи, с ордой своею дикой Серым волком рыская чуть свет, Старый Гзак на Дон бежит великий, И Кончак спешит ему вослед. [B]9[/B] Ночь прошла, и кровяные зори Возвещают бедствие с утра. Туча надвигается от моря На четыре княжеских шатра. Чтоб четыре солнца не сверкали, Освещая Игореву рать, Быть сегодня грому на Каяле, Лить дождю и стрелами хлестать! Уж трепещут синие зарницы, Вспыхивают молнии кругом. Вот где копьям русским преломиться, Вот где саблям острым притупиться, Загремев о вражеский шелом! О Русская земля! Ты уже за холмом. [B]10[/B] Вот Стрибожьи вылетели внуки — Зашумели ветры у реки, И взметнули вражеские луки Тучу стрел на русские полки. Стоном стонет мать-земля сырая, Мутно реки быстрые текут, Пыль несётся, поле покрывая, Стяги плещут: половцы идут! С Дона, с моря, с криками и с воем Валит враг, но полон ратных сил, Русский стан сомкнулся перед боем — Шит к щиту — и степь загородил. [B]11[/B] Славный яр-тур Всеволод! С полками В обороне крепко ты стоишь, Прыщешь стрелы, острыми клинками О шеломы ратные гремишь. Где ты ни проскачешь, тур, шеломом Золотым посвечивая, там Шишаки земель аварских с громом Падают, разбиты пополам. И слетают головы с поганых, Саблями порублены в бою, И тебе ли, тур, скорбеть о ранах, Если жизнь не ценишь ты свою! Если ты на ратном этом поле Позабыл о славе прежних дней, О златом черниговском престоле, О желанной Глебовне своей! [B]12[/B] Были, братья, времена Траяна, Миновали Ярослава годы, Позабылись правнуками рано Грозные Олеговы походы. Тот Олег мечом ковал крамолу, Пробираясь к отчему престолу, Сеял стрелы и, готовясь к брани, В злат-стремень вступал в Тмуторокани. В злат-стремень вступал, готовясь к сече, Звон тот слушал Всеволод далече, А Владимир за своей стеною Уши затыкал перед бедою. [B]13[/B] А Борису, сыну Вячеслава, Зелен-саван у Канина брега Присудила воинская слава За обиду храброго Олега. На такой же горестной Каяле, Протянув носилки между вьюков, Святополк отца увёз в печали, На конях угорских убаюкав. Прозван Гориславичем в народе, Князь Олег пришёл на Русь, как ворог, Внук Даждь-бога бедствовал в походе, Век людской в крамолах стал недолог. И не стало жизни нам богатой, Редко в поле выходил оратай, Вороны над пашнями кружились, На убитых с криками садились, Да слетались галки на беседу, Собираясь стаями к обеду… Много битв в те годы отзвучало, Но такой, как эта, не бывало. [B]14[/B] Уж с утра до вечера и снова — С вечера до самого утра Бьётся войско князя удалого, И растёт кровавых тел гора. День и ночь над полем незнакомым Стрелы половецкие свистят, Сабли ударяют по шеломам, Копья харалужные трещат. Мёртвыми усеяно костями, Далеко от крови почернев, Задымилось поле под ногами, И взошёл великими скорбями На Руси кровавый тот посев. [B]15[/B] Что там шумит, Что там звенит Далеко во мгле, перед зарёю? Игорь, весь израненный, спешит Беглецов вернуть обратно к бою. Не удержишь вражескую рать! Жалко брата Игорю терять. Бились день, рубились день, другой, В третий день к полудню стяги пали, И расстался с братом брат родной На реке кровавой, на Каяле. Недостало русичам вина, Славный пир дружины завершили — Напоили сватов допьяна Да и сами головы сложили. Степь поникла, жалости полна, И деревья ветви приклонили. [B]16[/B] И настала тяжкая година, Поглотила русичей чужбина, Поднялась Обида от курганов И вступила девой в край Траянов. Крыльями лебяжьими всплеснула, Дон и море оглашая криком, Времена довольства пошатнула, Возвестив о бедствии великом. А князья дружин не собирают, Не идут войной на супостата, Малое великим называют И куют крамолу брат на брата. А враги на Русь несутся тучей, И повсюду бедствие и горе. Далеко ты, сокол наш могучий, Птиц бия, ушёл на сине-море! [B]17[/B] Не воскреснуть Игоря дружине, Не подняться после грозной сечи! И явилась Карна и в кручине Смертный вопль исторгла, и далече Заметалась Желя по дорогам, Потрясая искромётным рогом. И от края, братья, и до края Пали жёны русские, рыдая: — Уж не видеть милых лад нам боле! Кто разбудит их на ратном поле? Их теперь нам мыслию не смыслить, Их теперь нам думою не сдумать, И не жить нам в тереме богатом, Не звенеть нам сЕребром да златом! [B]18[/B] Стонет, братья, Киев над горою, Тяжела Чернигову напасть, И печаль обильною рекою По селеньям русским разлилась. И нависли половцы над нами, Дань берут по белке со двора, И растёт крамола меж князьями, И не видно от князей добра. [B]19[/B] Игорь-князь и Всеволод отважный — Святослава храбрые сыны — Вот ведь кто с дружиною бесстрашной Разбудил поганых для войны! А давно ли мощною рукою За обиды наши покарав, Это зло великою грозою Усыпил отец их Святослав! Был он грозен в Киеве с врагами И поганых ратей не щадил — Устрашил их сильными полками, Порубил булатными мечами И на Степь ногою наступил. Потоптал холмы он и яруги, Возмутил теченье быстрых рек, Иссушил болотные округи, Степь до лукоморья пересек. А того поганого Кобяка Из железных вражеских рядов Вихрем вырвал и упал — собака — В Киеве, у княжьих теремов. [B]20[/B] Венецейцы, греки и морава Что ни день о русичах поют, Величают князя Святослава, Игоря отважного клянут. И смеётся гость земли немецкой, Что когда не стало больше сил, Игорь-князь в Каяле половецкой Русские богатства утопил. И бежит молва про удалого, Будто он, на Русь накликав зло, Из седла, несчастный, золотого Пересел в кащеево седло… Приумолкли города, и снова На Руси веселье полегло. [BRЧасть вторая 1/B] В Киеве далёком, на горах, Смутный сон приснился Святославу, И объял его великий страх, И собрал бояр он по уставу. — С вечера до нынешнего дня, — Молвил князь, поникнув головою, — На кровати тисовой меня Покрывали чёрной пеленою. Черпали мне синее вино, Горькое отравленное зелье, Сыпали жемчуг на полотно Из колчанов вражьего изделья. Златоверхий терем мой стоял Без конька и, предвещая горе, Серый ворон в Плесенске кричал И летел, шумя, на сине-море. [B]2[/B] И бояре князю отвечали: — Смутен ум твой, княже, от печали. Не твои ли два любимых чада Поднялись над полем незнакомым — Поискать Тмуторокани-града Либо Дону зачерпнуть шеломом? Да напрасны были их усилья. Посмеявшись на твои седины, Подрубили половцы им крылья, А самих опутали в путины. — [B]3[/B] В третий день окончилась борьба На реке кровавой, на Каяле, И погасли в небе два столба, Два светила в сумраке пропали. Вместе с ними, за море упав, Два прекрасных месяца затмились — Молодой Олег и Святослав В темноту ночную погрузились. И закрылось небо, и погас Белый свет над Русскою землею, И, как барсы лютые, на нас Кинулись поганые с войною. И воздвиглась на Хвалу Хула, И на волю вырвалось Насилье, Прянул Див на землю, и была Ночь кругом и горя изобилье. [B]4[/B] Девы готские у края Моря синего живут. Русским золотом играя, Время Бусово поют. Месть лелеют Шаруканью, Нет конца их ликованью… Нас же, братия-дружина, Только беды стерегут. [B]5[/B] И тогда великий Святослав Изронил своё златое слово, Со слезами смешано, сказав: — О сыны, не ждал я зла такого! Загубили юность вы свою, На врага не во-время напали, Не с великой честию в бою Вражью кровь на землю проливали. Ваше сердце в кованой броне Закалилось в буйстве самочинном. Что ж вы, дети, натворили мне И моим серебряным сединам? Где мой брат, мой грозный Ярослав, Где его черниговские слуги, Где татраны, жители дубрав, Топчаки, ольберы и ревуги? А ведь было время — без щитов, Выхватив ножи из голенища, Шли они на полчища врагов, Чтоб отмстить за наши пепелища. Вот где славы прадедовской гром! Вы ж решили бить наудалую: «Нашу славу силой мы возьмём, А за ней поделим и былую». Диво ль старцу — мне помолодеть? Старый сокол, хоть и слаб он с виду, Высоко заставит птиц лететь, Никому не даст гнезда в обиду. Да князья помочь мне не хотят, Мало толку в силе молодецкой. Время, что ли, двинулось назад? Ведь под самым Римовым кричат Русичи под саблей половецкой! И Владимир в ранах, чуть живой, — Горе князю в сече боевой! [B]6[/B] Князь великий Всеволод! Доколе Муки нам великие терпеть? Не тебе ль на суздальском престоле О престоле отчем порадеть? Ты и Волгу вёслами расплещешь, Ты шеломом вычерпаешь Дон, Из живых ты луков стрелы мечешь, Сыновьями Глеба окружён. Если б ты привёл на помощь рати, Чтоб врага не выпустить из рук, — Продавали б девок по ногате, А рабов — по резани на круг. [B]7[/B] Вы, князья буй-Рюрик и Давид! Смолкли ваши воинские громы. А не ваши ль плавали в крови Золотом покрытые шеломы? И не ваши ль храбрые полки Рыкают, как туры, умирая От калёной сабли, от руки Ратника неведомого края? Встаньте, государи, в злат-стремень За обиду в этот чёрный день, За Русскую землю, За Игоревы раны — Удалого сына Святославича! [B]8[/B] Ярослав, князь галицкий! Твой град Высоко стоит под облаками. Оседлал вершины ты Карпат И подпёр железными полками. На своём престоле золотом Восемь дел ты, князь, решаешь разом, И народ зовёт тебя кругом Осмомыслом — за великий разум. Дверь Дуная заперев на ключ, Королю дорогу заступая, Бремена ты мечешь выше туч, Суд вершишь до самого Дуная. Власть твоя по землям потекла, В Киевские входишь ты пределы, И в салтанов с отчего стола Ты пускаешь княжеские стрелы. Так стреляй в Кончака, государь, С дальних гор на ворога ударь — За Русскую землю, За Игоревы раны — Удалого сына Святославича! [B]9[/B] Вы, князья Мстислав и буй-Роман! Мчит ваш ум на подвиг мысль живая. И несётесь вы на вражий стан, Соколом ширяясь сквозь туман, Птицу в буйстве одолеть желая. Вся в железе княжеская грудь, Золотом шелом латинский блещет, И повсюду, где лежит ваш путь, Вся земля от тяжести трепещет. Хинову вы били и Литву; Деремела, половцы, ятвяги, Бросив копья, пали на траву И склонили буйную главу Под мечи булатные и стяги. [B]10[/B] Но уж прежней славы больше с нами нет. Уж не светит Игорю солнца ясный свет. Не ко благу дерево листья уронило: Поганое войско грады поделило. По Суле, по Роси счёту нет врагу. Не воскреснуть Игореву храброму полку! Дон зовёт нас, княже, кличет нас с тобой! Ольговичи храбрые одни вступили в бой. [B]11[/B] Князь Ингварь, князь Всеволод! И вас Мы зовём для дальнего похода, Трое ведь Мстиславичей у нас, Шестокрыльцев княжеского рода! Не в бою ли вы себе честном Города и волости достали? Где же ваш отеческий шелом, Верный щит, копьё из ляшской стали? Чтоб ворота Полю запереть, Вашим стрелам время зазвенеть За русскую землю, За Игоревы раны — Удалого сына Святославича! [B]12[/B] Уж не течёт серебряной струёю К Переяславлю-городу Сула. Уже Двина за полоцкой стеною Под клик поганых в топи утекла. Но Изяслав, Васильков сын, мечами В литовские шеломы позвонил, Один с своими храбрыми полками Всеславу-деду славы прирубил. И сам, прирублен саблею калёной, В чужом краю, среди кровавых трав, Кипучей кровью в битве обагрённый, Упал на щит червлёный, простонав: — Твою дружину, княже, приодели Лишь птичьи крылья у степных дорог, И полизали кровь на юном теле Лесные звери, выйдя из берлог. — И в смертный час на помощь храбру мужу Никто из братьев в бой не поспешил. Один в степи свою жемчужну душу Из храброго он тела изронил. Через златое, братья, ожерелье Ушла она, покинув свой приют. Печальны песни, замерло веселье, Лишь трубы городенские поют… [B]13[/B] Ярослав и правнуки Всеслава! Преклоните стяги! Бросьте меч! Вы из древней выскочили славы, Коль решили честью пренебречь. Это вы раздорами и смутой К нам на Русь поганых завели, И с тех пор житья нам нет от лютой Половецкой проклятой земли! [B]14[/B] Шёл седьмой по счету век Троянов. Князь могучий полоцкий Всеслав Кинул жребий, в будущее глянув, О своей любимой загадав. Замышляя новую крамолу, Он опору в Киеве нашёл И примчался к древнему престолу, И копьём ударил о престол. Но не дрогнул старый княжий терем, И Всеслав, повиснув в синей мгле, Выскочил из Белгорода зверем — Не жилец на киевской земле. И, звеня секирами на славу, Двери новгородские открыл, И расшиб он славу Ярославу, И с Дудуток через лес-дубраву До Немиги волком проскочил. А на речке, братья, на Немиге Княжью честь в обиду не дают — День и ночь снопы кладут на риге, Не снопы, а головы кладут. Не цепом — мечом своим булатным В том краю молотит земледел, И кладёт он жизнь на поле ратном, Веет душу из кровавых тел. Берега Немиги той проклятой Почернели от кровавых трав — Не добром засеял их оратай, А костями русскими — Всеслав. [B]15[/B] Тот Всеслав людей судом судил, Города Всеслав князьям делил, Сам всю ночь, как зверь, блуждал в тумане, Вечер — в Киеве, до зорь — в Тмуторокани, Словно волк, напав на верный путь, Мог он Хорсу бег пересягнуть. [B]16[/B] У Софии в Полоцке, бывало, Позвонят к заутрене, а он В Киеве, едва заря настала, Колокольный слышит перезвон. И хотя в его могучем теле Обитала вещая душа, Всё ж страданья князя одолели И погиб он, местию дыша. Так свершил он путь свой небывалый. И сказал Боян ему тогда: «Князь Всеслав! Ни мудрый, ни удалый Не минуют божьего суда». [B]17[/B] О, стонать тебе, земля родная, Прежние годины вспоминая И князей давно минувших лет! Старого Владимира уж нет. Был он храбр, и никакая сила К Киеву б его не пригвоздила. Кто же стяги древние хранит? Эти — Рюрик носит, те — Давид, Но не вместе их знамёна плещут, Врозь поют их копия и блещут. [BRЧасть третья 1[/B] Над широким берегом Дуная, Над великой Галицкой землёй Плачет, из Путивля долетая, Голос Ярославны молодой: — Обернусь я, бедная, кукушкой, По Дунаю-речке полечу И рукав с бобровою опушкой, Наклонясь, в Каяле омочу. Улетят, развеются туманы, Приоткроет очи Игорь-князь, И утру кровавые я раны, Над могучим телом наклонясь. Далеко в Путивле, на забрале, Лишь заря займётся поутру, Ярославна, полная печали, Как кукушка, кличет на юру: — Что ты, Ветер, злобно повеваешь, Что клубишь туманы у реки, Стрелы половецкие вздымаешь, Мечешь их на русские полки? Чем тебе не любо на просторе Высоко под облаком летать, Корабли лелеять в синем море, За кормою волны колыхать? Ты же, стрелы вражеские сея, Только смертью веешь с высоты. Ах, зачем, зачем моё веселье В ковылях навек развеял ты? На заре в Путивле причитая, Как кукушка раннею весной, Ярославна кличет молодая, На стене рыдая городской: — Днепр мой славный! Каменные горы В землях половецких ты пробил, Святослава в дальние просторы До полков Кобяковых носил. Возлелей же князя, господине, Сохрани на дальней стороне, Чтоб забыла слёзы я отныне, Чтобы жив вернулся он ко мне! Далеко в Путивле, на забрале, Лишь заря займётся поутру, Ярославна, полная печали, Как кукушка, кличет на юру: — Солнце трижды светлое! С тобою Каждому приветно и тепло. Что ж ты войско князя удалое Жаркими лучами обожгло? И зачем в пустыне ты безводной Под ударом грозных половчан Жаждою стянуло лук походный, Горем переполнило колчан? [B]2[/B] И взыграло море. Сквозь туман Вихрь промчался к северу родному — Сам господь из половецких стран Князю путь указывает к дому. Уж погасли зори. Игорь спит. Дремлет Игорь, но не засыпает. Игорь к Дону мыслями летит До Донца дорогу измеряет. Вот уж полночь. Конь давно готов. Кто свистит в тумане за рекою? То Овлур. Его условный зов Слышит князь, укрытый темнотою: — Выходи, князь Игорь! — И едва Смолк Овлур, как от ночного гула Вздрогнула земля, Зашумела трава, Буйным ветром вежи всколыхнуло. В горностая-белку обратясь, К тростникам помчался Игорь-князь, И поплыл, как гоголь по волне, Полетел, как ветер, на коне. Конь упал, и князь с коня долой, Серым волком скачет он домой. Словно сокол, вьётся в облака, Увидав Донец издалека. Без дорог летит и без путей, Бьёт к обеду уток-лебедей. Там, где Игорь соколом летит, Там Овлур, как серый волк, бежит, Все в росе от полуночных трав, Борзых коней в беге надорвав. [B]3[/B] Уж не каркнет ворон в поле, Уж не крикнет галка там, Не трещат сороки боле, Только скачут по кустам. Дятлы, Игоря встречая, Стуком кажут путь к реке, И, рассвет весёлый возвещая, Соловьи ликуют вдалеке. [B]4[/B] И, на волнах витязя лелея, Рек Донец: — Велик ты, Игорь-князь! Русским землям ты принёс веселье, Из неволи к дому возвратясь. — О, река! — ответил князь. — Немало И тебе величья! В час ночной Ты на волнах Игоря качала, Берег свой серебряный устлала Для него зелёною травой. И когда дремал он под листвою, Где царила сумрачная мгла, Страж ему был гоголь над водою, Чайка князя в небе стерегла. [B]5[/B] А не всем рекам такая слава. Вот Стугна, худой имея нрав, Разлилась близ устья величаво, Все ручьи соседние пожрав, И закрыла Днепр от Ростислава, И погиб в пучине Ростислав. Плачет мать над тёмною рекою, Кличет сына-юношу во мгле, И цветы поникли, и с тоскою Приклонилось дерево к земле. [B]6[/B] Не сороки вО поле стрекочут, Не вороны кличут у Донца — Кони половецкие топочут, Гзак с Кончаком ищут беглеца. И сказал Кончаку старый Гзак: — Если сокол улетает в терем, Соколёнок попадёт впросак — Золотой стрелой его подстрелим. — И тогда сказал ему Кончак: — Если сокол к терему стремится, Соколёнок попадёт впросак — Мы его опутаем девицей. — Коль его опутаем девицей, — Отвечал Кончаку старый Гзак, — Он с девицей в терем свой умчится, И начнёт нас бить любая птица В половецком поле, хан Кончак! [B]7[/B] И изрёк Боян, чем кончить речь Песнотворцу князя Святослава: — Тяжко, братья, голове без плеч, Горько телу, коль оно безглаво. — Мрак стоит над Русскою землёй: Горько ей без Игоря одной. [B]8[/B] Но восходит солнце в небеси — Игорь-князь явился на Руси. Вьются песни с дальнего Дуная, Через море в Киев долетая. По Боричеву восходит удалой К Пирогощей богородице святой. И страны рады, И веселы грады. Пели песню старым мы князьям, Молодых настало время славить нам: Слава князю Игорю, Буй-тур Всеволоду, Владимиру Игоревичу! Слава всем, кто, не жалея сил, За христиан полки поганых бил! Здрав будь, князь, и вся дружина здрава! Слава князям и дружине слава!
Рыбная лавка
Николай Алексеевич Заболоцкий
И вот забыв людей коварство, Вступаем мы в иное царство.Тут тело розовой севрюги, Прекраснейшей из всех севрюг, Висело, вытянувши руки, Хвостом прицеплено на крюк. Под ней кета пылала мясом, Угри, подобные колбасам, В копченой пышности и лени Дымились, подогнув колени, И среди них, как желтый клык, Сиял на блюде царь-балык.О самодержец пышный брюха, Кишечный бог и властелин, Руководитель тайный духа И помыслов архитриклин! Хочу тебя! Отдайся мне! Дай жрать тебя до самой глотки! Мой рот трепещет, весь в огне, Кишки дрожат, как готтентотки. Желудок, в страсти напряжен, Голодный сок струями точит, То вытянется, как дракон, То вновь сожмется что есть мочи, Слюна, клубясь, во рту бормочет, И сжаты челюсти вдвойне… Хочу тебя! Отдайся мне!Повсюду гром консервных банок, Ревут сиги, вскочив в ушат. Ножи, торчащие из ранок, Качаются и дребезжат. Горит садок подводным светом, Где за стеклянною стеной Плывут лещи, объяты бредом, Галлюцинацией, тоской, Сомненьем, ревностью, тревогой… И смерть над ними, как торгаш, Поводит бронзовой острогой.Весы читают «Отче наш», Две гирьки, мирно встав на блюдце, Определяют жизни ход, И дверь звенит, и рыбы бьются, И жабры дышат наоборот.
Разве ты объяснишь мне
Николай Алексеевич Заболоцкий
Разве ты объяснишь мне — откуда Эти странные образы дум? Отвлеки мою волю от чуда, Обреки на бездействие ум.Я боюсь, что наступит мгновенье, И, не зная дороги к словам, Мысль, возникшая в муках творенья, Разорвет мою грудь пополам.Промышляя искусством на свете, Услаждая слепые умы, Словно малые глупые дети, Веселимся над пропастью мы.Но лишь только черед наступает, Обожженные крылья влача, Мотылёк у свечи умирает, Чтобы вечно пылала свеча!
Птицы
Николай Алексеевич Заболоцкий
Колыхаясь еле-еле Всем ветрам наперерез, Птицы легкие висели, Как лампады средь небес.Их глаза, как телескопики, Смотрели прямо вниз. Люди ползали, как клопики, Источники вились.Мышь бежала возле пашен, Птица падала на мышь. Трупик, вмиг обезображен, Убираем был в камыш.В камышах сидела птица, Мышку пальцами рвала, Изо рта ее водица Струйкой на землю текла.И сдвигая телескопики Своих потухших глаз, Птица думала. На холмике Катился тарантас.Тарантас бежал по полю, В тарантасе я сидел И своих несчастий долю Тоже на сердце имел.
Прощание
Николай Алексеевич Заболоцкий
Прощание! Скорбное слово! Безгласное темное тело. С высот Ленинграда сурово Холодное небо глядело. И молча, без грома и пенья, Все три боевых поколенья В тот день бесконечной толпою Прошли, расставаясь с тобою. В холодных садах Ленинграда, Забытая в траурном марше, Огромных дубов колоннада Стояла, как будто на страже. Казалось, высоко над нами Природа сомкнулась рядами И тихо рыдала и пела, Узнав неподвижное тело.Но видел я дальние дали И слышал с друзьями моими, Как дети детей повторяли Его незабвенное имя. И мир исполински прекрасный Сиял над могилой безгласной, И был он надежен и крепок, Как сердца погибшего слепок.
Прощание с друзьями
Николай Алексеевич Заболоцкий
В широких шляпах, длинных пиджаках, С тетрадями своих стихотворений, Давным-давно рассыпались вы в прах, Как ветки облетевшие сирени.Вы в той стране, где нет готовых форм, Где всё разъято, смешано, разбито, Где вместо неба — лишь могильный холм И неподвижна лунная орбита.Там на ином, невнятном языке Поёт синклит беззвучных насекомых, Там с маленьким фонариком в руке Жук-человек приветствует знакомых.Спокойно ль вам, товарищи мои? Легко ли вам? И всё ли вы забыли? Теперь вам братья — корни, муравьи, Травинки, вздохи, столбики из пыли.Теперь вам сестры — цветики гвоздик, Соски сирени, щепочки, цыплята… И уж не в силах вспомнить ваш язык Там наверху оставленного брата.Ему ещё не место в тех краях, Где вы исчезли, лёгкие, как тени, В широких шляпах, длинных пиджаках, С тетрадями своих стихотворений.