Медицинские стихотворения

Алексей Константинович Толстой

1Доктор божией коровке Назначает рандеву, Штуки столь не видел ловкой С той поры, как я живу, Ни во сне, ни наяву. Веря докторской сноровке, Затесалася в траву К ночи божия коровка. И, припасши булаву, Врач пришел на рандеву. У скалы крутой подножья Притаясь, коровка божья Дух не смеет перевесть, За свою страшится честь.Дщери нашей бабки Евы! Так-то делаете все вы! Издали: «Mon coeur, mon tout», -[1] А пришлось начистоту, Вам и стыдно, и неловко; Так и божия коровка — Подняла внезапно крик: «Я мала, а он велик!» Но, в любви не зная шутки, Врач сказал ей: «Это дудки! Мне ведь дело не ново, Уж пришел я, так того!»Кем наставлена, не знаю, К чудотворцу Николаю (Как то делалося встарь) Обратилась божья тварь. Грянул гром. В его компанье Разлилось благоуханье — И домой, не бегом, вскачь, Устрашась, понесся врач, Приговаривая: «Ловко! Ну уж божия коровка! Подстрекнул меня, знать, бес!» — Сколько в мире есть чудес!Октябрь (?) 1868 2Навозный жук, навозный жук, Зачем, среди вечерней тени, Смущает доктора твой звук? Зачем дрожат его колени? O врач, скажи, твоя мечта Теперь какую слышит повесть? Какого ропот живота Тебе на ум приводит совесть? Лукавый врач, лукавый врач! Трепещешь ты не без причины — Припомни стон, припомни плач Тобой убитой Адольфины! Твои уста, твой взгляд, твой нос Ее жестоко обманули, Когда с улыбкой ты поднес Ей каломельные пилюли… Свершилось! Памятен мне день — Закат пылал на небе грозном — С тех пор моя летает тень Вокруг тебя жуком навозным… Трепещет врач — навозный жук Вокруг него, в вечерней тени, Чертит круги — а с ним недуг, И подгибаются колени… Ноябрь (?) 1868 3«Верь мне, доктор (кроме шутки!),- Говорил раз пономарь,- От яиц крутых в желудке Образуется янтарь!» Врач, скептического складу, Не любил духовных лиц И причетнику в досаду Проглотил пятьсот яиц. Стон и вопли! Все рыдают, Пономарь звонит сплеча — Это значит: погребают Вольнодумного врача. Холм насыпан. На рассвете Пир окончен в дождь и грязь, И причетники мыслете Пишут, за руки схватясь. «Вот не минули и сутки,- Повторяет пономарь,- А уж в докторском желудке Так и сделался янтарь!» Ноябрь (?) 1868 4 БЕРЕСТОВАЯ БУДОЧКА В берестовой сидя будочке, Ногу на ногу скрестив, Врач наигрывал на дудочке Бессознательный мотив. Он мечтал об операциях, О бинтах, о ревене, О Венере и о грациях… Птицы пели в вышине. Птицы пели и на тополе, Хоть не ведали о чем, И внезапно все захлопали, Восхищенные врачом. Лишь один скворец завистливый Им сказал как бы шутя: «Что на веточках повисли вы, Даром уши распустя? Песни есть и мелодичнее, Да и дудочка слаба,- И врачу была б приличнее Оловянная труба!» Между 1868 и 1870 5 Муха шпанская сидела На сиреневом кусте, Для таинственного дела Доктор крался в темноте. Вот присел он у сирени; Муха, яд в себе тая, Говорит: «Теперь для мщенья Время вылучила я!» Уязвленный мухой больно, Доктор встал, домой спеша, И на воздухе невольно Выкидает антраша. От людей ночные тени Скрыли доктора полет, И победу на сирени Муха шпанская поет.

Похожие по настроению

NN («Я ускользнул от Эскулапа…»)

Александр Сергеевич Пушкин

Я ускользнул от Эскулапа Худой, обритый — но живой; Его мучительная лапа Не тяготеет надо мной. Здоровье, легкий друг Приапа, И сон, и сладостный покой, Как прежде, посетили снова Мой угол тесный и простой. Утешь и ты полубольного! Он жаждет видеться с тобой, С тобой, счастливый беззаконник, Ленивый Пинда гражданин, Свободы, Вакха верный сын, Венеры набожный поклонник И наслаждений властелин! От суеты столицы праздной, От хладных прелестей Невы, От вредной сплетницы молвы, От скуки, столь разнообразной, Меня зовут холмы, луга, Тенисты клены огорода, Пустынной речки берега И деревенская свобода. Дай руку мне. Приеду я В начале мрачном сентября: С тобою пить мы будем снова, Открытым сердцем говоря Насчет глупца, вельможи злого, Насчет холопа записного, Насчет небесного царя, А иногда насчет земного.

Анахорет по принужденью

Антон Антонович Дельвиг

И злой болезни, и врачей, Привык бы я к уединенью, Привык бы к супу из костей, Не дав испортить сожаленью Физиономии своей; Когда бы непонятной силой Очаровательниц иль фей На миг из комнаты моей, И молчаливой, и унылой, Я уносим был каждый день В ваш кабинет, каменам милый. Пусть, как испуганная тень Певца предутреннего пеньем, Послушав вас, взглянув на вас, С немым, с безропотным терпеньем И к небесам с благодареньем Я б улетал к себе тотчас! Я услаждал бы сим мгновеньем Часы медлительного дня, Отнятого у бытия Недугом злым и для меня Приправленного скукой тяжкой.

Стихи из водевиля

Дмитрий Веневитинов

1Нет, тщетны, тщетны представленья: Любви нет сил мне победить; И сердце без сопротивленья Велит ее одну любить. 2Она мила, о том ни слова. Но что вся прелесть красоты? Она мгновенна, как цветы, Но раз увянув, ах, не расцветает снова. 3Бывало, в старые года, Когда нас азбуке учили, Нам говорили завсегда, Чтоб мы зады свои твердили. Теперь все иначе идет, И, видно, азбука другая, Все знают свой урок вперед, Зады нарочно забывая. 4В наш век веселие кумиром общим стало, Все для веселия живут, Ему покорно дань несут И в жизни новичок, и жизнию усталый, И, словом, резвый бог затей Над всеми царствует умами. Так, не браните ж нас, детей, — Ах, господа, судите сами: Когда вскружился белый свет И даже старикам уж нет Спасенья от такой заразы, Грешно ли нам, Не старикам, Любить затеи и проказы. 5Барсов — известный дворянин, Живет он барином столицы: Открытый дом, балы, певицы, И залы, полные картин. Но что ж? Лишь солнышко проглянет, Лишь только он с постели встанет, Как в зале, с счетами долгов, Заимодавцев рой толпится. Считать не любит наш Барсов, Так позже он освободится: Он на обед их позовет И угостит на их же счет.

Мне сегодня нездоровится

Федор Сологуб

Мне сегодня нездоровится: Злая немочь ли готовится Одолеть меня? С торопливой лихорадкою Поцелуюсь ли украдкою На закате дня? Но не страшно мне томление, — Это лёгкое кружение Я уж испытал. Забывается досадное, Вспоминается отрадное, Кроток я и мал. Что велят мне, то и сделаю: То сиделка ль с банкой целою Горького питья, Или смерть у изголовия, — Всем готов без прекословия ??Покоряться я.

Муха

Иосиф Александрович Бродский

I Пока ты пела, осень наступила. Лучина печку растопила. Пока ты пела и летала, похолодало. Теперь ты медленно ползёшь по глади замызганной плиты, не глядя туда, откуда ты взялась в апреле. Теперь ты еле передвигаешься. И ничего не стоит убить тебя. Но, как историк, смерть для которого скучней, чем мука, я медлю, муха. II Пока ты пела и летала, листья попадали. И легче литься воде на землю, чтоб назад из лужи воззриться вчуже. А ты, видать, совсем ослепла. Можно представить цвет крупинки мозга, померкшей от твоей, брусчатке сродни, сетчатки, и содрогнуться. Но тебя, пожалуй, устраивает дух лежалый жилья, зелёных штор понурость. Жизнь затянулась. III Ах, цокотуха, потерявши юркость, ты выглядишь, как старый юнкерс, как чёрный кадр документальный эпохи дальней. Не ты ли заполночь там то и дело над люлькою моей гудела, гонимая в оконной раме прожекторами? А нынче, милая, мой жёлтый ноготь брюшко твоё горазд потрогать, и ты не вздрагиваешь от испуга, жужжа, подруга. IV Пока ты пела, за окошком серость усилилась. И дверь расселась в пазах от сырости. И мёрзнут пятки. Мой дом в упадке. Но не пленить тебя ни пирамидой фаянсовой давно не мытой посуды в раковине, ни палаткой сахары сладкой. Тебе не до того. Тебе не до мельхиоровой их дребедени; с ней связываться — себе дороже. Мне, впрочем, тоже. V Как старомодны твои крылья, лапки! В них чудится вуаль прабабки, смешавшаяся с позавчерашней французской башней — — век номер девятнадцать, словом. Но, сравнивая с тем и овым тебя, я обращаю в прибыль твою погибель, подталкивая ручкой подлой тебя к бесплотной мысли, к полной неосязаемости раньше срока. Прости: жестоко. VI О чем ты грезишь? О своих избитых, но не расчитанных никем орбитах? О букве шестирукой, ради тебя в тетради расхристанной на месте плоском кириллицыным отголоском единственным, чей цвет, бывало, ты узнавала и вспархивала. А теперь, слепая, не реагируешь ты, уступая плацдарм живым брюнеткам, женским ужимкам, жестам. VII Пока ты пела и летала, птицы отсюда отбыли. В ручьях плотицы убавилось, и в рощах пусто. Хрустит капуста в полях от холода, хотя одета по-зимнему. И бомбой где-то будильник тикает, лицом неточен, и взрыв просрочен. А больше — ничего не слышно. Дома отбрасывают свет покрышно обратно в облако. Трава пожухла. Немного жутко. VIII И только двое нас теперь — заразы разносчиков. Микробы, фразы равно способны поражать живое. Нас только двое: твоё страшащееся смерти тельце, мои, играющие в земледельца с образованием, примерно восемь пудов. Плюс осень. Совсем испортилась твоя жужжалка! Но времени себя не жалко на нас растрачивать. Скажи спасибо, что — неспесиво, IX что совершенно небрезгливо, либо — не чувствует, какая липа ему подсовывается в виде вялых больших и малых пархатостей. Ты отлеталась. Для времени, однако, старость и молодость неразличимы. Ему причины и следствия чужды де-юре, а данные в миниатюре — тем более. Как пальцам в спешке — орлы и решки. X Оно, пока ты там себе мелькала под лампочкою вполнакала, спасаясь от меня в стропила, таким же было, как и сейчас, когда с бесцветной пылью ты сблизилась, благодаря бессилью и отношению ко мне. Не думай с тоской угрюмой, что мне оно — большой союзник. Глянь, милая, я — твой соузник, подельник, закадычный кореш; срок не ускоришь. XI Снаружи осень. Злополучье голых ветвей кизиловых. Как при монголах: брак серой низкорослой расы и жёлтой массы. Верней — сношения. И никому нет дела до нас с тобой. Мной овладело оцепенение — сиречь, твой вирус. Ты б удивилась, узнав, как сильно заражает сонность и безразличие рождая, склонность расплачиваться с планетой её монетой. XII Не умирай! сопротивляйся, ползай! Существовать не интересно с пользой. Тем паче, для себя: казённой. Честней без оной смущать календари и числа присутствием, лишённым смысла, доказывая посторонним, что жизнь — синоним небытия и нарушенья правил. Будь помоложе ты, я б взор направил туда, где этого в избытке. Ты же стара и ближе. XIII Теперь нас двое, и окно с поддувом. Дождь стёкла пробует нетвёрдым клювом, нас заштриховывая без нажима. Ты недвижима. Нас двое, стало быть. По крайней мере, когда ты кончишься, я факт потери отмечу мысленно — что будет эхом твоих с успехом когда-то выполненных мёртвых петель. Смерть, знаешь, если есть свидетель, отчётливее ставит точку, чем в одиночку. XIV Надеюсь всё же, что тебе не больно. Боль места требует и лишь окольно к тебе могла бы подобраться, с тыла накрыть. Что было бы, видимо, моей рукою. Но пальцы заняты пером, строкою, чернильницей. Не умирай, покуда не слишком худо, покамест дёргаешься. Ах, гумозка! Плевать на состоянье мозга: вещь, вышедшая из повиновенья, как то мгновенье, XV по-своему прекрасна. То есть, заслуживает, удостоясь овации наоборот, продлиться. Страх суть таблица зависимостей между личной беспомощностью тел и лишней секундой. Выражаясь сухо, я, цокотуха, пожертвовать своей согласен. Но вроде этот жест напрасен: сдаёт твоя шестёрка, Шива. Тебе паршиво. XVI В провалах памяти, в её подвалах, среди её сокровищ — палых, растаявших и проч. (вообще их ни при кощеях не пересчитывали, ни, тем паче, позднее), среди этой сдачи с существования, приют нежёсткий твоею тёзкой неполною, по кличке Муза, уже готовится. Отсюда, муха, длинноты эти, эта как бы свита букв, алфавита. XVII Снаружи пасмурно. Мой орган тренья о вещи в комнате, по кличке зренье, сосредоточивается на обоях. Увы, с собой их узор насиженный ты взять не в силах, чтоб ошарашить серафимов хилых там, в эмпиреях, где царит молитва, идеей ритма и повторимости, с их колокольни — бессмысленной, берущей корни в отчаяньи, им — насекомым туч — незнакомом. XVIII Чем это кончится? Мушиным Раем? Той пасекой, верней — сараем, где над малиновым вареньем сонным кружатся сонмом твои предшественницы, издавая звук поздней осени, как мостовая в провинции. Но дверь откроем — и бледным роем они рванутся мимо нас обратно в действительность, её опрятно укутывая в плотный саван зимы — тем самым XIX подчёркивая — благодаря мельканью, — что души обладают тканью, материей, судьбой в пейзаже; что, цвета сажи, вещь в колере — чем бить баклуши — меняется. Что, в сумме, души любое превосходят племя. Что цвет есть время или стремление за ним угнаться, великого Галикарнасца цитируя то в фас, то в профиль холмов и кровель. XX Отпрянув перед бледным вихрем, узнаю ли тебя я в ихнем заведомо крылатом войске? И ты по-свойски спланируешь на мой затылок, соскучившись вдали опилок, чьим шорохом весь мир морочим? Едва ли. Впрочем, дав дуба позже всех — столетней! — ты, милая, меж них последней окажешься. И если примут, то местный климат XXI с его капризами в расчёт принявши, спешащую сквозь воздух в наши пределы я тебя увижу весной, чью жижу топча, подумаю: звезда сорвалась, и, преодолевая вялость, рукою вслед махну. Однако не Зодиака то будет жертвой, но твоей душою, летящею совпасть с чужою личинкой, чтоб явить навозу метаморфозу.

Неудачная присуха

Иван Саввич Никитин

Удар за ударом, Полуночный гром, Полнеба пожаром Горит над селом. И дождь поливает, И буря шумит, Избушку шатает, В оконце стучит. Ночник одиноко В избушке горит; На лавке широкой Кудесник сидит. Сидит он — колдует Над чашкой с водой, То на воду дует, То шепчет порой. На лбу бороздами Морщины лежат, Глаза под бровями Как угли горят. У притолки парень В халате стоит: Он, бедный, печален И в землю глядит. Лицо некрасиво, На вид простоват, Но сложен на диво От плеч и до пят. «Ну, слушай: готово! Хоть труд мой велик, — Промолвил сурово Кудесник-старик, — Я сделаю дело: Красотка твоя И душу и тело Отдаст за тебя! Ты сам уж, вестимо, Зевать — не зевай: Без ласки ей мимо Пройти не давай…» — «Спасибо, кормилец! За всё заплачу; Поможешь — гостинец С поклоном вручу. Крупы, коли скажешь, — Мешок нипочем! А денег прикажешь — И денег найдем». И с радости дома Так парень мой спал, Что бури и грома Всю ночь не слыхал. Пять дней пролетело… Вот раз вечерком На лавке без дела Лежит он ничком. На крепкие руки Припав головой, Колотит от скуки Об лавку ногой. И вдруг повернулся, Плечо почесал, Зевнул, потянулся И громко сказал: «Слышь, мамушка! бают, У нас в деревнях, Вишь, доки бывают, — И верить-то страх! Кого, вишь, присушат, Немил станет свет: Тоска так и душит!.. Что — правда аль нет?» — «Бывают, вестимо, — Ответила мать. — Не дай бог, родимый, Их видеть и знать!..» «Ну правда — так ладно! — Сын думал. — Дождусь!.. Эх, жить будет славно, Коли я женюсь!..» Но, видно, напрасно Кудесник шептал И девице красной Тоской угрожал: Другого красотка Любила тайком За песни, походку И кудри кольцом… А парень гуляет, Как праздник придет, Лицо умывает И гребень берет, И кудри направо, Налево завьет, Подумает: «Браво!» — И пальцем щелкнет. Как снег в чистом поле, Рубашка на нем, Кумач на подоле Краснеет огнем; На шляпе высокой, Меж плисовых лент, Горит одиноко Витой позумент. Онучи обвиты Кругом бечевой, И лапти прошиты Суровой пенькой. Тряхнет волосами, Идет в хоровод. «Ну вот, дескать, нами Любуйся, народ!» Как встретился с милой — Ни слов, ни речей: Что в памяти было — Забыл, хоть убей! Вдруг правда случайно До парня дошла: Уж девкина тайна Не тайной была… Вся кровь закипела В бедняге… «Так вот, — Он думал, — в чем дело! Кудесник-ат врет. Не грех ему палкой Бока обломать, Обманщику… Жалко Мне руки марать!» И два дня угрюмый, Убитый тоской, Все думал он думу В избушке родной. На третий, лишь только Отправилась мать На речку в ведерко Водицы набрать, — С гвоздя торопливо Котомку он снял; «Пойду, мол!..» — и живо Ремни развязал. В тряпице рубашку В нее полошил И с ложкою чашку Туда ж опустил, Халат для дороги Про непогодь взял… Мать входит — он в ноги Ей пал и сказал; «Ну, мамушка, горько, Признаться, идти С родимой сторонки… А видно, прости!» Мать так и завыла: «Касатик ты мой! Ах, крестная сила! Что это с тобой?» — «Да что тут мне биться Как рыбе об лед! Пойду потрудиться, Что бог ни пошлет. И тут жил трудами, Талана, вишь, нет…» Старушка руками Всплеснула в ответ: «Да как же под старость Мне жить-то одной? Ведь ты моя радость, Кормилец родной!» И к сыну припала На грудь головой И все повторяла: «Кормилец родной!» Сын крепко рукою Хватил себя в лоб И думал с собою: «Прямой остолоп! Ну, вот тебе, здравствуй!.. Наладилось мне: Иди, малый! царствуй В чужой стороне! А стало — старушке Одной пропадать: Казны-то полушки Ей негде достать». И парень украдкой Лицо отвернул И старую шапку На лавку швырнул. «Ну полно, родная! Я в шутку… пройдет… Все доля дурная… Наука вперед, Румяное солнце К полям подошло, В избушке оконце Огнем валило, Румянит, золотит Лесок в стороне. Мой парень молотит Овес на гумне. Тяжелые муки В душе улеглись, Могучие руки За труд принялись. Цеп так и летает, Как молния, жжет, На сноп упадает, По колосу бьет. Бог помочь, детина! Давно б так пора!.. Долой ты, кручина, Долой со двора!

Циклоп

Николай Гнедич

Ах, тошно, о Батюшков, жить на свете влюбленным! Микстуры, тинктуры врачей — ничто не поможет; Одно утешенье в любви нам — песни и музы; Утешно в окошко глядеть и песни мурлыкать! Ты сам, о мой друг, давно знаком с сей утехой; Ты бросил давно лекарей и к музам прибегнул. К ним, к ним прибегал Полифем, Циклоп стародавний, Как сделался болен любовью к младой Галатее. Был молод и весел циклоп, и вдруг захирел он: И мрачен, и бледен, и худ, бороды он не бреет, На кудри бумажек не ставит, волос не помадит; Забыл, горемычный, и церковь, к обедне не ходит. По целым неделям сидит в неметеной квартире, Сидит и в окошко глядит на народ православный; То ахнет, то охнет, бедняга, и всё понапрасну; Но стало полегче на сердце, как к музам прибегнул. Вот раз, у окошка присев и на улицу смотря, И ко рту приставив ладонь, затянул он унывно На голос раскатистый «Чем я тебя огорчила?»: «Ах, чем огорчил я тебя, прекрасная нимфа? О ты, что барашков нежней, резвее козленков, Белее и слаще млека, но горше полыни!.. Ты ходишь у окон моих, а ко мне не заглянешь; Лишь зазришь меня, и бежишь, как теленок от волка. Когда на гостином дворе покупала ты веер, Тебя я узрел, побледнел, полюбил, о богиня! С тех пор я не ем и не сплю я, а ты и не тужишь; Мне плач, тебе смех!.. Но я знаю, сударыня, знаю, Что немил тебе мой наморщенный лоб одноглазый. Но кто же богаче меня? Пью всякий день кофе, Табак я с алоем курю, ем щи не пустые; Квартира моя, погляди ты, как полная чаша! Есть кошка и моська, часы боевые с кукушкой, Хотя поизломанный стол, но красного древа, И зеркало, рот хоть кривит, но зато в три аршина. А кто на волынке, как я, припевая, играет? Тебя я, пастушка, пою и в полдень и в полночь, Тебя, мой ангел, пою на заре с петухами! Приди, Галатея, тебя угощу я на славу! На Красный Кабак на лихом мы поедем есть вафли; Ты станешь там в хоре плясать невинных пастушек; Я, трубку куря, на ваш хор погляжу с пастухами Иль с ними и сам я вступлю в состязанье на дудках, А ты победителя будешь увенчивать вафлей! Но если, о нимфа, тебе моя рожа противна, Приди и, в печке моей схватив головешку, Ты выжги, злодейка, мой глаз, как сердце мне выжгла!.. О циклоп, циклоп, куда твой рассудок девался? Опомнись, умойся, надень хоть сюртук, и завейся, И, выйдя на Невский проспект, пройдись по бульвару, Три раза кругом обернися и дунь против ветра, И имя навеки забудешь суровой пастушки. Мой прадед, полтавский циклоп, похитил у Пана Сей верный рецепт от любви для всех земнородных». Так пел горемычный циклоп; и, встав, приоделся, И, выйдя на Невский проспект, по бульвару прошелся, Три раза кругом обернулся и на ветер дунул, И имя забыл навсегда суровой пастушки.О Батюшков! станем и мы, если нужда случится, Себя от любви исцелять рецептом циклопа.

Саша

Николай Алексеевич Некрасов

[B]1[/B] Словно как мать над сыновней могилой, Стонет кулик над равниной унылой, Пахарь ли песню вдали запоёт — Долгая песня за сердце берёт; Лес ли начнётся — сосна да осина… Не весела ты, родная картина! Что же молчит мой озлобленный ум?.. Сладок мне леса знакомого шум, Любо мне видеть знакомую ниву — Дам же я волю благому порыву И на родимую землю мою Все накипевшие слезы пролью! Злобою сердце питаться устало — Много в ней правды, да радости мало; Спящих в могилах виновных теней Не разбужу я враждою моей. Родина-мать! я душою смирился, Любящим сыном к тебе воротился. Сколько б на нивах бесплодных твоих Даром не сгинуло сил молодых, Сколько бы ранней тоски и печали Вечные бури твои ни нагнали На боязливую душу мою — Я побеждён пред тобою стою! Силу сломили могучие страсти, Гордую волю погнули напасти, И про убитою музу мою Я похоронные песни пою. Перед тобою мне плакать не стыдно, Ласку твою мне принять не обидно — Дай мне отраду объятий родных, Дай мне забвенье страданий моих! Жизнью измят я… и скоро я сгину… Мать не враждебна и к блудному сыну: Только что я ей объятья раскрыл — Хлынули слёзы, прибавилось сил. Чудо свершилось: убогая нива Вдруг просветлела, пышна и красива, Ласковей машет вершинами лес, Солнце приветливей смотрит с небес. Весело въехал я в дом тот угрюмый, Что, осенив сокрушительной думой, Некогда стих мне суровый внушил… Как он печален, запущен и хил! Скучно в нем будет. Нет, лучше поеду, Благо не поздно, теперь же к соседу И поселюсь среди мирной семьи. Славные люди — соседи мои, Славные люди! Радушье их честно, Лесть им противна, а спесь неизвестна. Как-то они доживают свой век? Он уже дряхлый, седой человек, Да и старушка немногим моложе. Весело будет увидеть мне тоже Сашу, их дочь… Недалеко их дом. Всё ли застану по-прежнему в нем? [B]2[/B] Добрые люди, спокойно вы жили, Милую дочь свою нежно любили. Дико росла, как цветок полевой, Смуглая Саша в деревне степной. Всем окружив её тихое детство, Что позволяли убогие средства, Только развить воспитаньем, увы! Эту головку не думали вы. Книги ребёнку — напрасная мука, Ум деревенский пугает наука; Но сохраняется дольше в глуши Первоначальная ясность души, Рдеет румянец и ярче и краше… Мило и молодо дитятко ваше, — Бегает живо, горит, как алмаз, Чёрный и влажный смеющийся глаз, Щёки румяны, и полны, и смуглы, Брови так тонки, а плечи так круглы! Саша не знает забот и страстей, А уж шестнадцать исполнилось ей… Выспится Саша, поднимется рано, Чёрные косы завяжет у стана И убежит, и в просторе полей Сладко и вольно так дышится ей. Та ли, другая пред нею дорожка — Смело ей вверится бойкая ножка; Да и чего побоится она?.. Всё так спокойно; кругом тишина, Сосны вершинами машут приветно, — Кажется, шепчут, струясь незаметно, Волны над сводом зелёных ветвей: «Путник усталый! бросайся скорей В наши объятья: мы добры и рады Дать тебе, сколько ты хочешь, прохлады». Полем идёшь — всё цветы да цветы, В небо глядишь — с голубой высоты Солнце смеётся… Ликует природа! Всюду приволье, покой и свобода; Только у мельницы злится река: Нет ей простора… неволя горька! Бедная! как она вырваться хочет! Брызжется пеной, бурлит и клокочет, Но не прорвать ей плотины своей. «Не суждена, видно, волюшка ей,— Думает Саша,— безумно роптанье…» Жизни кругом разлитой ликованье Саше порукой, что милостив бог… Саша не знает сомненья тревог. Вот по распаханной, чёрной поляне, Землю взрывая, бредут поселяне — Саша в них видит довольных судьбой Мирных хранителей жизни простой: Знает она, что недаром с любовью Землю польют они потом и кровью… Весело видеть семью поселян, В землю бросающих горсти семян; Дорого-любо, кормилица-нива Видеть, как ты колосишься красиво, Как ты, янтарным зерном налита Гордо стоишь высока и густа! Но веселей нет поры обмолота: Лёгкая дружно спорится работа; Вторит ей эхо лесов и полей, Словно кричит: «поскорей! поскорей!» Звук благодатный! Кого он разбудит, Верно весь день тому весело будет! Саша проснётся — бежит на гумно. Солнышка нет — ни светло, ни темно, Только что шумное стадо прогнали. Как на подмёрзлой грязи натоптали Лошади, овцы!.. Парным молоком В воздухе пахнет. Мотая хвостом, За нагруженной снопами телегой Чинно идет жеребёночек пегий, Пар из отворенной риги валит, Кто-то в огне там у печки сидит. А на гумне только руки мелькают Да высоко молотила взлетают, Не успевает улечься их тень. Солнце взошло — начинается день… Саша сбирала цветы полевые, С детства любимые, сердцу родные, Каждую травку соседних полей Знала по имени. Нравилось ей В пёстром смешении звуков знакомых Птиц различать, узнавать насекомых. Время к полудню, а Саши всё нет. «Где же ты, Саша? простынет обед, Сашенька! Саша!..» С желтеющей нивы Слышатся песни простой переливы; Вот раздалося «ау» вдалеке; Вот над колосьями в синем венке Чёрная быстро мелькнула головка… «Вишь ты, куда забежала, плутовка! Э!… да никак колосистую рожь Переросла наша дочка!» — Так что ж? «Что? ничего! понимай как умеешь! Что теперь надо, сама разумеешь: Спелому колосу — серп удалой Девице взрослой — жених молодой!» — Вот ещё выдумал, старый проказник! «Думай не думай, а будет нам праздник!» Так рассуждая, идут старики Саше навстречу; в кустах у реки Смирно присядут, подкрадутся ловко, С криком внезапным: «Попалась, плутовка!»… Сашу поймают и весело им Свидеться с дитятком бойким своим… В зимние сумерки нянины сказки Саша любила. Поутру в салазки Саша садилась, летела стрелой, Полная счастья, с горы ледяной. Няня кричит: «Не убейся, родная!» Саша, салазки свои погоняя, Весело мчится. На полном бегу На бок салазки — и Саша в снегу! Выбьются косы, растреплется шубка — Снег отряхает, смеётся, голубка! Не до ворчанья и няне седой: Любит она её смех молодой… Саше случалось знавать и печали: Плакала Саша, как лес вырубали, Ей и теперь его жалко до слёз. Сколько тут было кудрявых берёз! Там из-за старой, нахмуренной ели Красные грозды калины глядели, Там поднимался дубок молодой. Птицы царили в вершине лесной, Понизу всякие звери таились. Вдруг мужики с топорами явились — Лес зазвенел, застонал, затрещал. Заяц послушал — и вон побежал, В тёмную нору забилась лисица, Машет крылом осторожнее птица, В недоуменье тащат муравьи Что ни попало в жилища свои. С песнями труд человека спорился: Словно подкошен, осинник валился, С треском ломали сухой березняк, Корчили с корнем упорный дубняк, Старую сосну сперва подрубали, После арканом её нагибали И, поваливши, плясали на ней, Чтобы к земле прилегла поплотней. Так, победив после долгого боя, Враг уже мёртвого топчет героя. Много тут было печальных картин: Стоном стонали верхушки осин, Из перерубленной старой берёзы Градом лилися прощальные слезы И пропадали одна за другой Данью последней на почве родной. Кончились поздно труды роковые. Вышли на небо светила ночные, И над поверженным лесом луна Остановилась, кругла и ясна,— Трупы деревьев недвижно лежали; Сучья ломались, скрипели, трещали, Жалобно листья шумели кругом. Так, после битвы, во мраке ночном Раненый стонет, зовет, проклинает. Ветер над полем кровавым летает — Праздно лежащим оружьем звенит, Волосы мёртвых бойцов шевелит! Тени ходили по пням беловатым, Жидким осинам, берёзам косматым; Низко летали, вились колесом Совы, шарахаясь оземь крылом; Звонко кукушка вдали куковала, Да, как безумная, галка кричала, Шумно летая над лесом… но ей Не отыскать неразумных детей! С дерева комом галчата упали, Жёлтые рты широко разевали, Прыгали, злились. Наскучил их крик — И придавил их ногою мужик. Утром работа опять закипела. Саша туда и ходить не хотела, Да через месяц — пришла. Перед ней Взрытые глыбы и тысячи пней; Только, уныло повиснув ветвями, Старые сосны стояли местами, Так на селе остаются одни Старые люди в рабочие дни. Верхние ветви так плотно сплелися, Словно там гнезда жар-птиц завелися, Что, по словам долговечных людей, Дважды в полвека выводят детей. Саше казалось, пришло уже время: Вылетит скоро волшебное племя, Чудные птицы посядут на пни, Чудные песни споют ей они! Саша стояла и чутко внимала, В красках вечерних заря догорала — Через соседний несрубленный лес, С пышно-румяного края небес Солнце пронзалось стрелой лучезарной, Шло через пни полосою янтарной И наводило на дальний бугор Света и теней недвижный узор. Долго в ту ночь, не смыкая ресницы, Думает Саша: что петь будут птицы? В комнате словно тесней и душней. Саше не спится, — но весело ей. Пёстрые грезы сменяются живо, Щёки румянцем горят нестыдливо, Утренний сон её крепок и тих… Первые зорьки страстей молодых, Полны вы чары и неги беспечной! Нет ещё муки в тревоге сердечной; Туча близка, но угрюмая тень Медлит испортить смеющийся день, Будто жалея… И день еще ясен… Он и в грозе будет чудно прекрасен, Но безотчётно пугает гроза… Эти ли детски живые глаза, Эти ли полные жизни ланиты Грустно поблекнут, слезами покрыты? Эту ли резвую волю во власть Гордо возьмёт всегубящая страсть?… Мимо идите, угрюмые тучи! Горды вы силой, свободой могучи: С вами ли, грозные, вынести бой Слабой и робкой былинке степной?… [B]3[/B] Третьего года, наш край покидая, Старых соседей моих обнимая, Помню, пророчил я Саше моей Доброго мужа, румяных детей, Долгую жизнь без тоски и страданья… Да не сбылися мои предсказанья! В страшной беде стариков я застал. Вот что про Сашу отец рассказал: «В нашем соседстве усадьба большая Лет уже сорок стояла пустая; В третьем году наконец прикатил Барин в усадьбу и нас посетил, Именем: Лев Алексеич Агарин, Ласков с прислугой, как будто не барин, Тонок и бледен. В лорнетку глядел, Мало волос на макушке имел. Звал он себя перелётною птицей: — Был,— говорит,— я теперь за границей, Много видал я больших городов, Синих морей и подводных мостов, — Всё там приволье, и роскошь, и чудо, Да высылали доходы мне худо. На пароходе в Кронштадт я пришёл, И надо мной всё кружился орел, Словно прочил великую долю.— Мы со старухой дивилися вволю, Саша смеялась, смеялся он сам… Начал он часто похаживать к нам, Начал гулять, разговаривать с Сашей Да над природой подтрунивать нашей: Есть-де на свете такая страна, Где никогда не проходит весна, Там и зимою открыты балконы, Там поспевают на солнце лимоны, И начинал, в потолок посмотрев, Грустное что-то читать нараспев. Право, как песня слова выходили. Господи! сколько они говорили! Мало того: он ей книжки читал И по-французски её обучал. Словно брала их чужая кручина, Всё рассуждали: какая причина, Вот уж который теперича век Беден, несчастлив и зол человек? — Но, — говорит,— не слабейте душою: Солнышко правды взойдёт над землею! И в подтвержденье надежды своей Старой рябиновкой чокался с ней. Саша туда же — отстать-то не хочет — Выпить не выпьет, а губы обмочит; Грешные люди — пивали и мы. Стал он прощаться в начале зимы: — Бил,— говорит, — я довольно баклуши, Будьте вы счастливы, добрые души, Благословите на дело… пора!— Перекрестился — и съехал с двора… В первое время печалилась Саша, Видим: скучна ей компания наша. Годы ей, что ли, такие пришли? Только узнать мы её не могли, Скучны ей песни, гаданья и сказки. Вот и зима! — да не тешат салазки. Думает думу, как будто у ней Больше забот, чем у старых людей. Книжки читает, украдкою плачет. Видели: письма всё пишет и прячет. Книжки выписывать стала сама — И наконец набралась же ума! Что ни спроси, растолкует, научит, С ней говорить никогда не наскучит; А доброта… Я такой доброты Век не видал, не увидишь и ты! Бедные — все ей приятели-други: Кормит, ласкает и лечит недуги. Так девятнадцать ей минуло лет. Мы поживаем — и горюшка нет. Надо же было вернуться соседу! Слышим: приехал и будет к обеду. Как его весело Саша ждала! В комнату свежих цветов принесла; Книги свои уложила исправно, Просто оделась, да так-то ли славно; Вышла навстречу — и ахнул сосед! Словно оробел. Мудрёного нет: В два-то последние года на диво Сашенька стала пышна и красива, Прежний румянец в лице заиграл. Он же бледней и плешивее стал… Всё, что ни делала, что ни читала, Саша тотчас же ему рассказала; Только не впрок угожденье пошло! Он ей перечил, как будто назло: — Оба тогда мы болтали пустое! Умные люди решили другое, Род человеческий низок и зол. — Да и пошёл! и пошёл! и пошёл!.. Что говорил — мы понять не умеем, Только покоя с тех пор не имеем: Вот уж сегодня семнадцатый день Саша тоскует и бродит, как тень. Книжки свои то читает, то бросит, Гость навестит, так молчать его просит. Был он три раза; однажды застал Сашу за делом: мужик диктовал Ей письмецо, да какая-то баба Травки просила — была у ней жаба. Он поглядел и сказал нам шутя: — Тешится новой игрушкой дитя! Саша ушла — не ответила слова… Он было к ней; говорит: «Нездорова». Книжек прислал — не хотела читать И приказала назад отослать. Плачет, печалится, молится богу… Он говорит: «Я собрался в дорогу». Сашенька вышла, простилась при нас, Да и опять наверху заперлась. Что ж?.. он письмо ей прислал. Между нами: Грешные люди, с испугу мы сами Прежде его прочитали тайком: Руку свою предлагает он в нем. Саша сначала отказ отослала, Да уж потом нам письмо показала. Мы уговаривать: чем не жених? Молод, богат, да и нравом-то тих. «Нет, не пойду». А сама не спокойна; То говорит: «Я его недостойна», То: «Он меня недостоин: он стал Зол и печален и духом упал!» А как уехал, так пуще тоскует, Письма его потихоньку целует!.. Что тут такое? родной, объясни! Хочешь, на бедную Сашу взгляни. Долго ли будет она убиваться? Или уже ей не певать, не смеяться, И погубил он бедняжку навек? Ты нам скажи: он простой человек Или какой чернокнижник-губитель? Или не сам ли он бес-искуситель?..» [B]4[/B] — Полноте, добрые люди, тужить! Будете скоро по-прежнему жить: Саша поправится — бог ей поможет. Околдовать никого он не может: Он… не могу приложить головы, Как объяснить, чтобы поняли вы… Странное племя, мудрёное племя В нашем отечестве создало время! Это не бес, искуситель людской, Это, увы!— современный герой! Книги читает да по свету рыщет — Дела себе исполинское ищет, Благо, наследье богатых отцов Освободило от малых трудов, Благо, идти по дороге избитой Лень помешала да разум развитый. «Нет, я души не растрачу моей На муравьиной работе людей: Или под бременем собственной силы Сделаюсь жертвой ранней могилы, Или по свету звездой пролечу! Мир,— говорит,— осчастливить хочу!» Что ж под руками, того он не любит, То мимоходом без умыслу губит. В наши великие, трудные дни Книги не шутка: укажут они Всё недостойное, дикое, злое, Но не дадут они сил на благое, Но не научат любить глубоко… Дело веков поправлять не легко! В ком не воспитано чувство свободы, Тот не займёт его; нужны не годы — Нужны столетия, и кровь, и борьба, Чтоб человека создать из раба. Всё, что высоко, разумно, свободно, Сердцу его и доступно, и сродно, Только дающая силу и власть, В слове и деле чужда ему страсть! Любит он сильно, сильней ненавидит, А доведись — комара не обидит! Да говорят, что ему и любовь Голову больше волнует — не кровь! Что ему книга последняя скажет, То на душе его сверху и ляжет: Верить, не верить — ему всё равно, Лишь бы доказано было умно! Сам на душе ничего не имеет, Что вчера сжал, то сегодня и сеет; Нынче не знает, что завтра сожнёт, Только, наверное, сеять пойдёт. Это в простом переводе выходит, Что в разговорах он время проводит; Если ж за дело возьмётся — беда! Мир виноват в неудаче тогда; Чуть поослабнут нетвердые крылья, Бедный кричит: «Бесполезны усилья!» И уж куда как становится зол Крылья свои опаливший орёл… Поняли?.. нет!.. Ну, беда небольшая! Лишь поняла бы бедняжка больная. Благо теперь догадалась она, Что отдаваться ему не должна, А остальное всё сделает время. Сеет он все-таки доброе семя! В нашей степной полосе, что ни шаг, Знаете вы,— то бугор, то овраг: В летнюю пору безводны овраги, Выжжены солнцем, песчаны и наги, Осенью грязны, не видны зимой, Но погодите: повеет весной С тёплого края, оттуда, где люди Дышат вольнее — в три четверти груди,— Красное солнце растопит снега, Реки покинут свои берега,— Чуждые волны кругом разливая, Будет и дерзок, и полон до края Жалкий овраг… Пролетела весна — Выжжет опять его солнце до дна, Но уже зреет на ниве поемной, Что оросил он волною заемной, Пышная жатва. Нетронутых сил В Саше так много сосед пробудил… Эх! говорю я хитро, непонятно! Знайте и верьте, друзья: благодатна Всякая буря душе молодой — Зреет и крепнет душа под грозой. Чем неутешнее дитятко ваше, Тем встрепенется светлее и краше: В добрую почву упало зерно — Пышным плодом отродится оно!

Ошибка врача

Петр Вяземский

(Из Ж.-Б. Руссо)Шутя друг муз, но ремеслом друг хмелю, С попойки ветал и тут же слег в постелю; Жена в слезах послала за врачом; Приходит врач и с гробовым лицом Проговорил: «Сообразя догадки, Здесь нахожу с ознобом лихорадки И жажды жар; но мудрый Иппократ Сперва велит нам жажды пыл убавить…» Больной на то: «Нет, нет, пустое, брат, Сперва прошу от холода избавить, А с жаждой сам управиться я рад».

Я отюдова уйду

Ярослав Смеляков

Я на всю честную Русь заявил, смелея, что к врачам не обращусь, если заболею.Значит, сдуру я наврал или это снится, что и я сюда попал, в тесную больницу?Медицинская вода и журнал «Здоровье». И ночник, а не звезда в самом изголовье.Ни морей и ни степей, никаких туманов, и окно в стене моей голо без обмана.Я ж писал, больной с лица, в голубой тетради не для красного словца, не для денег ради.Бормочу в ночном бреду фельдшерице Вале: «Я отсюдова уйду, зря меня поймали.Укради мне — что за труд?! ржавый ключ острожный».Ежели поэты врут, больше жить не можно.