Жизнь моего приятеля

1 Весь день — как день: трудов исполнен малых И мелочных забот. Их вереница мимо глаз усталых Ненужно проплывет. Волнуешься, — а в глубине покорный: Не выгорит — и пусть. На дне твоей души, безрадостной и черной, Безверие и грусть. И к вечеру отхлынет вереница Твоих дневных забот. Когда ж морозный мрак засмотрится столица И полночь пропоет, — И рад бы ты уснуть, но — страшная минута! Средь всяких прочих дум — Бессмысленность всех дел, безрадостность уюта Придут тебе на ум. И тихая тоска сожмет так нежно горло: Ни охнуть, ни вздохнуть, Как будто ночь на всё проклятие простерла, Сам дьявол сел на грудь! Ты вскочишь и бежишь на улицы глухие, Но некому помочь: Куда ни повернись — глядит в глаза пустые И провожает — ночь. Там ветер над тобой на сквозняках простонет До бледного утра; Городовой, чтоб не заснуть, отгонит Бродягу от костра… И, наконец, придет желанная усталость, И станет всё равно… Что Совесть? Правда? Жизнь? Какая это малость! Ну, разве не смешно?

11 февраля 1914 Поглядите, вот бессильный, Не умевший жизнь спасти, И она, как дух могильный, Тяжко дремлет взаперти. В голубом морозном своде Так приплюснут диск больной, Заплевавший всё в природе Нестерпимой желтизной. Уходи и ты. Довольно Ты терпел, несчастный друг, От его тоски невольной, От его невольных мук. То, что было, миновалось, Ваш удел на все похож: Сердце к правде порывалось, Но его сломила ложь.

30 декабря 1913 Всё свершилось по писаньям: Остудился юный пыл, И конец очарованьям Постепенно наступил. Был в чаду, не чуя чада, Утешался мукой ада, Перечислил все слова, Но — болела голова… Долго, жалобно болела, Тело тихо холодело, Пробудился: тридцать лет. Хвать-похвать, — а сердца нет. Сердце — крашеный мертвец. И, когда настал конец, Он нашел весьма банальной Смерть души своей печальной.

30 декабря 1913 Когда невзначай в воскресенье Он душу свою потерял, В сыскное не шел отделенье, Свидетелей он не искал. А было их, впрочем, не мало: Дворовый щенок голосил, В воротах старуха стояла, И дворник на чай попросил. Когда же он медленно вышел, Подняв воротник, из ворот, Таращил сочувственно с крыши Глазищи обмызганный кот. Ты думаешь, тоже свидетель? Так он и ответит тебе! В такой же гульбе Его добродетель!

30 декабря 1912 Пристал ко мне нищий дурак, Идет по пятам, как знакомый. «Где деньги твои?» — «Снес в кабак». — «Где сердце?» — «Закинуто в омут». «Чего ж тебе надо?» — «Того, Чтоб стал ты, как я, откровенен, Как я, в униженьи, смиренен, А больше, мой друг, ничего». «Что лезешь ты в сердце чужое? Ступай, проходи, сторонись!» — «Ты думаешь, милый, нас двое? Напрасно: смотри, оглянись…» И правда (ну, задал задачу!) Гляжу — близь меня никого… В карман посмотрел — ничего… Взглянул в свое сердце… и плачу.

30 декабря 1913 День проходил, как всегда: В сумасшествии тихом. Все говорили кругом О болезнях, врачах и лекарствах. О службе рассказывал друг, Другой — о Христе, О газете — четвертый. Два стихотворца (поклонники Пушкина) Книжки прислали С множеством рифм и размеров. Курсистка прислала Рукопись с тучей эпиграфов (Из Надсона и символистов). После — под звон телефона — Посыльный конверт подавал, Надушённый чужими духами. Розы поставьте на стол — Написано было в записке, И приходилось их ставить на стол… После — собрат по перу, До глаз в бороде утонувший, О причитаньях у южных хорватов Рассказывал долго. Критик, громя футуризм, Символизмом шпынял, Заключив реализмом. В кинематографе вечером Знатный барон целовался под пальмой С барышней низкого званья, Ее до себя возвышая… Всё было в отменном порядке. От с вечера крепко уснул И проснулся в другой стране. Ни холод утра, Ни слово друга, Ни дамские розы, Ни манифест футуриста, Ни стихи пушкиньянца, Ни лай собачий, Ни грохот тележный — Ничто, ничто В мир возвратить не могло… И что поделаешь, право, Если отменный порядок Милого дольнего мира В сны иногда погрузит, И в снах этих многое снится… И не всегда в них такой, Как в мире, отменный порядок… Нет, очнешься порой, Взволнован, встревожен Воспоминанием смутным, Предчувствием тайным… Буйно забьются в мозгу Слишком светлые мысли… И, укрощая их буйство, Словно пугаясь чего-то, — не лучше ль, Думаешь ты, чтоб и новый День проходил, как всегда: В сумасшествии тихом?

24 мая 1914 Говорят черти: Греши, пока тебя волнуют Твои невинные грехи, Пока красавицы колдуют Твои греховные стихи. На утешенье, на забаву Пей искрометное вино, Пока вино тебе по нраву, Пока не тягостно оно. Сверкнут ли дерзостные очи — Ты их сверканий не отринь, Грехам, вину и страстной ночи Шепча заветное «аминь». Ведь всё равно — очарованье Пройдет, и в сумасшедший час Ты, в исступленном покаяньи, Проклясть замыслишь бедных, нас. И станешь падать — но толпою Мы все, как ангелы, чисты, Тебя подхватим, чтоб пятою О камень не преткнулся ты…

10 декабря 1915 Говорит смерть: Когда осилила тревога, И он в тоске обезумел, Он разучился славить бога И песни грешные запел. Но, оторопью обуянный, Он прозревал, и смутный рой Былых видений, образ странный Его преследовал порой. Но он измучился — и ранний Жар юности простыл — и вот Тщета святых воспоминаний Пред ним медлительно встает. Он больше ни во что не верит, Себя лишь хочет обмануть, А сам — к моей блаженной двери Отыскивает вяло путь. С него довольно славить бога — Уж он — не голос, только — стон. Я отворю. Пускай немного Еще помучается он.

10 декабря 1915