Я знаю, зачем мне
Я знаю, зачем мне дана глухота — чтоб стала ничейною речь изо рта,чтоб стало нечаянным слово из уст, как если б пил чай Иоанн Златоуст,как пламя вдоль просеки, сбросив тряпье, посмотрит и спросит: «Где жало твое?»
Похожие по настроению
Для кого прозвучал
Федор Сологуб
Для кого прозвучал Мой томительный голос? Как подрезанный колос, Я бессильно упал. Я прошёл по земле Неразгаданной тайной, И как свет неслучайный В опечаленной мгле. Я к Отцу возвращаюсь, Я затеплил свечу, И ничем не прельщаюсь, Ничего не хочу. Мой таинственный голос Для кого прозвучал? Как подрезанный колос, Я на землю упал. Я не слышу ответа, Одинокий иду, И от мира не жду Ни привета, ни света. Я затеплил свечу, И к Отцу возвращаюсь, Ничего не хочу, И ничем не прельщаюсь.
В крови моей
Иван Коневской
В крови моей — великое боренье. О, кто мне скажет, что в моей крови? Там собрались былые поколенья И хором ропщут на меня: живи! Богатые и вековые ткани Моей груди, предсердия и жил Осаждены толпою их алканий, Попреков их за то, что я не жил. Ужель не сжалитесь, слепые тени? За что попал я в гибельный ваш круг? Зачем причастен я мечте растений, Зачем же птица, зверь и скот мне друг? Но знайте — мне открыта весть иная: То — тайна, что немногим внушена. Чрез вас рожден я, плод ваш пожиная, Но родина мне — дальняя страна. Далеко и меж нас — страна чужая… И там — исток моих житейских сил. И жил я, вашу волю поражая, Коль этот мир о помощи просил. Не только кость и плоть от кости, плоти — Я — самобытный и свободный дух. Не покорить меня слепой работе, Покуда огнь мой в сердце не потух.
Молчала дума роковая
Каролина Павлова
Молчала дума роковая, И полужизнию жила я, Не помня тайных сил своих; И пробудили два-три слова В груди порыв бывалый снова И на устах бывалый стих.На вызов встрепенулось чутко Всё, что смирила власть рассудка; И борется душа опять С своими бреднями пустыми; И долго мне не сладить с ними, И долго по ночам не спать.
Не потому, что я за всё в ответе
Маргарита Агашина
Не потому, что я за всё в ответе, не оттого, что я во всём права, но всё, что ни случается на свете, на свой аршин я меряю сперва. И я — не испугаюсь и не спрячусь. И я — не из героев, а не трус. И я — с неправды досыта наплачусь, но всё равно до правды доберусь. И я, как ты, крута и своевольна: умру — не отступлюсь от своего. Но кто бы ведал, как бывает больно, когда ты прав, а рядом — никого! Когда тебе больней и тяжелее и подступает «быть или не быть», я каждый раз тоскую и жалею, что не тебя мне выпало любить. Что, о тебе печалясь и страдая и наряжая в белое сады, не женщина, а песня молодая опять тебя уводит от беды. Ах, как тебе светло бывает с нею! И как она печальна и нежна! Но знаешь ты: она другим нужнее. И выпускаешь песню из окна. И нам ли плакать, что идёт по свету единственная милая моя! Пусть кто-то злой сказал, что у поэтов из глаз не слёзы — строчки в два ручья. Уж коли так, то пусть — горьки и долги, берут исток у этих грустных глаз не два ручья — две будущие Волги, вдоль щёк твоих бегущие сейчас. Я выдумала, знаю, Волги эти. И ты — не плакал. Знаю. Не права. Не обижайся. Просто всё на свете на свой аршин я меряю сперва.
В моем незнаньи — так много веры
Мирра Лохвицкая
В моем незнаньи — так много веры В расцвет весенних грядущих дней, Мои надежды, мои химеры, Тем ярче светят, чем мрак темней. В моем молчаньи — так много муки, Страданий гордых, незримых слез, Ночей бессонных, веков разлуки, Неразделенных, сожженных грез. В моем безумьи — так много счастья, Восторгов жадных, могучих сил, Что сердцу страшен покой бесстрастья, Как мертвый холод немых могил. Но щит мой крепкий — в моем незнаньи От страха смерти и бытия. В моем молчаньи — мое призванье, Мое безумье — любовь моя.
Неуловимы, глухи, неприметны
Николай Олейников
Неуловимы, глухи, неприметны Слова, плывущие во мне, — Проходят стороной — печальны, бледные, — Не наяву, а будто бы во сне. Простой предмет — перо, чернильница, — Сверкая, свет прольют иной. И день шипит, как мыло в мыльнице, Пленяя тусклой суетой. Чужой рукой моя рука водила: Я слышал то, о чем писать хотел, Что издавало звук шипенья мыла, — Цветок засохший чистотел.
Молчание
Римма Дышаленкова
Все глубже, все ближе молчание вижу. Под пышным цветением множества слов я слышу молчанья священный покров. Молчание храма, театра, больницы, где слово — всего лишь сверканье зарницы… О чем же, о чем же молчание это, где каждый молчит, будто лампа без света? О чем никогда не расскажет отец? О чем не посмеет правдивый певец? Об этом молчит удивленная мать. Прозрела, но детям не смеет сказать. Ученый в кругу посвященных коллег, писатель, астролог, военный стратег… Об ужасе мира, об ужасе мира, об ужасе мира молчит человек. От ужаса мира укрой меня, милый, любовным, спасительным словом твоим! Об ужасе мира и мы промолчим.
Голос
Владимир Солоухин
За горем горе, словно злые птицы, А за напастью — новая напасть… Что было делать, чтобы защититься? За что держаться, чтобы не упасть? Все неудачи, беды, невезенья Со всех сторон валились на меня. Когда летят тяжелые каменья, Слаба моя сердечная броня. И я, закрывши голову руками, Уже смирился с тем, что сокрушен. И упаду. И самый главный камень Уже летел, последним будет он. Вдруг голос твой средь грохота и треска Струна, волна, росинка и кристалл… Я встрепенулся, выпрямился резко, И страшный камень мимо просвистал.
Как выскажу моим косноязычьем
Владислав Ходасевич
Как выскажу моим косноязычьем Всю боль, весь ад? Язык мой стал звериным или птичьим, Уста молчат. И ничего не нужно мне на свете, И стыдно мне, Что суждены мне вечно пытки эти В его огне; Что даже смертью, гордой, своевольной, Не вырвусь я; Что и она – такой же, хоть окольный, Путь бытия.
Глухота
Зинаида Николаевна Гиппиус
Часы стучат невнятные, Нет полной тишины. Все горести — понятные, Все радости — скучны.Угроза одиночества, Свидания обет… Не верю я в пророчества Ни счастия, ни бед.Не жду необычайного: Все просто и мертво. Ни страшного, ни тайного Нет в жизни ничего.Везде однообразие, Мы — дети без Отца, И близко безобразие Последнего конца.Но слабости смирения Я душу не отдам. Не надо искупления Кощунственным словам!
Другие стихи этого автора
Всего: 1151941
Наталья Горбаневская
(Из ненаписанных мемуаров)пью за шар голубой сколько лет и никак не упасть за летучую страсть не унять не умять не украсть за воздушный прибой над заливом приливом отлей из стакана вина не до дна догори не дотлей кораблей ли за тот что несётся на всех парусах юбилей но война голубой или серенький том не припомню не помню не вспом…
Не врагом Тебе, не рабом
Наталья Горбаневская
Не врагом Тебе, не рабом – светлячком из травы, ночником в изголовье. Не об пол, не об стенку лбом – только там, где дрова даровы, соловеть под пенье соловье. Соловой, вороною, каурой пронестись по остывшей золе. А за «мир, лежащий во зле» я отвечу собственной шкурой.
Булочка поджариста
Наталья Горбаневская
Булочка поджариста, подпалена слегка. Не заспи, пожалуйста, чахлого стишка.На пепле пожарища и смерть не трудна. А жарища жалится аж до дна.Жало жалкое, горе горькое, лето жаркое, жито золотое.
В голове моей играет
Наталья Горбаневская
В голове моей играет духовой оркестр, дирижёр трубу ругает: – Что же ты не в такт? А трубач о соло грезит, не несёт свой крест, в общий хор никак не влезет, дует просто так.Дирижёр ломает палочку в мелкую щепу, голове моей задымленной не прижать щеку к теплой меди, в забегаловку – нет, не забежать, и колючей рифме вздыбленной на складу лежать.
В начале жизни помню детский сад
Наталья Горбаневская
В начале жизни помню детский сад, где я пою «Шаланды полные кефали», – и слышу, пальцем вымазав тарелку: «Ты, что ли, голодающий индус?» А школой был военный снегопад, мы, как бойцы, в сугробах утопали, по проходным ложились в перестрелку, а снег горстями был таков на вкус,как сахар, но без карточек и много… Какая же далёкая дорога и длинная вела меня сюда, где первый снег – а он же и последний, где за полночь – теплей и предрассветней и где река не ела корки льда.
Всё ещё с ума не сошла
Наталья Горбаневская
Всё ещё с ума не сошла, хоть давным-давно полагалось, хоть и волоса как метла, а метла с совком поругалась,а посуды грязной гора от меня уж добра и не чает и не просит: «Будь так добра, вымой если не чашку, хоть чайник…»А посуды грязной гора постоит ещё до утра. И ни чашки, ни чайник, ни блюдца до утра, дай-то Бог, не побьются.
Выходя из кафе
Наталья Горбаневская
Бон-журне? Бон-чего? Или бон- послеполуденного-отдыха-фавна. Объясняюсь, как балабон, с окружающей энтой фауной.Лучше с флорою говорить, с нею – «без слова сказаться», и касаться, и чуять, и зрить, не открывая абзаца…
Два стихотворения о чём-то
Наталья Горбаневская
1.Закладываю шурф, заглатываю землю, ходам подземным внемлю, пощады не прошу.Как бомж по-над помойкой, в глубинах груд и руд копаю изумруд электроземлеройкой.И этот скорбный труд, что чем-то там зовётся, вздохнёт и отзовётся в валах земных запруд. 2.Борение – глины бурение. Но вязкость как обороть? Мои ли останки бренные взрезают земную плотьлопатой, киркою, ломом ли, оглоблею ли в руке невидимой, но не сломленной, как луч, отраженный в реке…
И миновало
Наталья Горбаневская
И миновало. Что миновало? Всё миновало. Клевера запах сухой в уголку сеновала,шёпот, и трепет, и опыта ранние строки, воспоминанье о том, как строги урокилесенки приставной и как пылью сухою дышишь, пока сама не станешь трухою.
И воскреснешь, и дадут тебе чаю
Наталья Горбаневская
И воскреснешь, и дадут тебе чаю горячего, крепкого, сладкого. И Неждану дадут, и Нечаю — именам, звучащим загадково.И мёду дадут Диомиду, и арфу – Феофилу, и всё это не для виду, а взаправду, в самую силу.
И смолкли толки
Наталья Горбаневская
Рышарду Криницкому*И смолкли толки, когда заговорил поэт в ермолке – минималист.И стихов осколки просыпались на летний лист многоточиями. *На семидесятилетие и в честь книги
Кто там ходит под конвоем
Наталья Горбаневская
Кто там ходит под конвоем «в белом венчике из роз»? Глуховатым вьюга воем отвечает на вопрос.Иней, розами промёрзлый, колет тернием чело. Ветер крутится промозглый, не вещает ничего.А в соседней зоне Дева не смыкает слёзных век. Шаг ли вправо, шаг ли влево – всё считается побег.В тихом небе ходит Веспер – наваждение… А конвой стреляет без пре- дупреждения.