Перейти к содержимому

Мне тихонько шепнула вечерняя зала Укоряющим тоном, как няня любовно: — «Почему ты по дому скитаешься, словно Только утром приехав с вокзала?

Беспорядочной грудой разбросаны вещи, Погляди, как растрепаны пыльные ноты! Хоть как прежде с покорностью смотришь в окно ты, Но шаги твои мерные резче.

В этом дремлющем доме ты словно чужая, Словно грустная гостья, без силы к утехам. Никого не встречаешь взволнованным смехом, Ни о ком не грустишь, провожая.

Много женщин видала на долгом веку я, — В этом доме их муки, увы, не случайны! — Мне в октябрьский вечер тяжелые тайны Не одна поверяла, тоскуя.

О, не бойся меня, не противься упрямо: Как столетняя зала внимает не каждый! Все скажи мне, как все рассказала однажды Мне твоя одинокая мама.

Я слежу за тобою внимательным взглядом, Облегчи свою душу рассказом нескорым! Почему не с тобой он, тот милый, с которым Ты когда-то здесь грезила рядом?»

— «K смелым душам, творящим лишь страсти веленье, Он умчался, в моей не дождавшись прилива. Я в решительный вечер была боязлива, Эти муки — мое искупленье.

Этим поздним укором я душу связала, Как предателя бросив ее на солому, И теперь я бездушно скитаюсь по дому, Словно утром приехав с вокзала».

Похожие по настроению

Я и плакала и каялась…

Анна Андреевна Ахматова

Я и плакала и каялась, Хоть бы с неба грянул гром! Сердце темное измаялось В нежилом дому твоем. Боль я знаю нестерпимую, Стыд обратного пути… Страшно, страшно к нелюбимому, Страшно к тихому войти. А склонюсь к нему нарядная, Ожерельями звеня, — Только спросит: «Ненаглядная! Где молилась за меня?»

Вечерняя комната

Анна Андреевна Ахматова

Я говорю сейчас словами теми, Что только раз рождаются в душе. Жужжит пчела на белой хризантеме, Так душно пахнет старое саше. И комната, где окна слишком узки, Хранит любовь и помнит старину, А над кроватью надпись по-французски Гласит: «Seigneur, ayez pitie de nous»*. Ты сказки давней горестных заметок, Душа моя, не тронь и не ищи… Смотрю, блестящих севрских статуэток Померкли глянцевитые плащи. Последний луч, и желтый и тяжелый, Застыл в букете ярких георгин, И как во сне я слышу звук виолы И редкие аккорды клавесин. Господи, смилуйся над нами (франц.)

Соната

Игорь Северянин

Каждый вечер вы веете мимо В темном платье и с бледным лицом, Как гетера усладного Рима, . . . . . . . . . . Я всегда вижу только ваш профиль, Потаенно-печальный овал И в Магдалах ли вас, на Голгофе ль, Только, помню, когда-то знавал. На меня никогда, никогда вы Не взглянули, не смели взглянуть: Вашу память душили удавы, И медянки окольчили грудь. И пока полносердно с балкона Я, лелея, смотрел вам во след, Богоматери меркла икона, И дрожал я войти в кабинет: Мне казалось, что гасла лампада, И пустел, закрываясь, киот… Все я ждал, что из росного сада Кто-то девно меня позовет… И на миг несказанным обманут, Я спешил на несказанный зов, И не видел, как ландыши вянут От моих недостойных шагов.

Интима

Игорь Северянин

Как школьница, вы вышли из трамвая. Я у вокзала ждал вас, изнывая, И сердце мне щемил зловещий страх. Вы подали мне руку, заалев Застенчиво, глаза свои прищуря. В моей груди заклокотала буря, Но я сдержался, молча побледнев. Эффектен был ваш темный туалет, Пропитанный тончайшими духами. Вы прошептали: «Ехать ли мне с вами?» Я задрожал от ужаса в ответ: — Возможно ли?! Вы шутите?! — Мой взор Изобразил отчаянье такое, Что вы сказали с ласковой тоскою: «Ну, едемте… туда… в осенний бор… Вы любите меня, свою „ее“, Я верю, вы меня не оскорбите… Вот вам душа, — себе ее берите, Мое же тело — больше не мое: Я замужем, но главное — я мать. Вы любите меня нежнее брата, И вы меня поймете… Это — свято. Святыню же не надо осквернять» И я сказал: «Любовь моя щитом! Пускай дотла сожгу себя я в страсти, — Не вы в моей, а я у вас во власти!» — …Моя душа боролася с умом…

Мещанский сонет

Людмила Вилькина

Большая комната. Я в ней одна. В ушах звучат недавние укоры, Упрёков гул — весь ужас мелкой ссоры. Не плачу я. К себе я холодна. Но, кажется, задвигалась стена. Как грозно разошлись на ней узоры. Хочу я встать, спустить на окнах шторы И снова падаю. Как жизнь страшна! Мне вспомнилась из детских лет минута. Всё я одна, всё так же, как теперь. Лишь меньше комната; ко мне чрез дверь Доходит гул упрёков. Ссора. Смута. Но в будущем мне брезжит нежный свет… Оно пришло. Теперь надежды нет.

Так будет

Марина Ивановна Цветаева

Словно тихий ребенок, обласканный тьмой, С бесконечным томленьем в блуждающем взоре, Ты застыл у окна. В коридоре Чей-то шаг торопливый — не мой! Дверь открылась… Морозного ветра струя… Запах свежести, счастья… Забыты тревоги… Миг молчанья, и вот на пороге Кто-то слабо смеется — не я! Тень трамваев, как прежде, бежит по стене, Шум оркестра внизу осторожней и глуше… — «Пусть сольются без слов наши души!» Ты взволнованно шепчешь — не мне! — «Сколько книг!.. Мне казалось… Не надо огня: Так уютней… Забыла сейчас все слова я»… Видят беглые тени трамвая На диване с тобой — не меня!

По тебе тоскует наша зала…

Марина Ивановна Цветаева

По тебе тоскует наша зала, — Ты в тени ее видал едва — По тебе тоскуют те слова, Что в тени тебе я не сказала. Каждый вечер я скитаюсь в ней, Повторяя в мыслях жесты, взоры… На обоях прежние узоры, Сумрак льется из окна синей; Те же люстры, полукруг дивана, (Только жаль, что люстры не горят!) Филодендронов унылый ряд, По углам расставленных без плана. Спичек нет, — уж кто-то их унес! Серый кот крадется из передней… Это час моих любимых бредней, Лучших дум и самых горьких слез. Кто за делом, кто стремится в гости… По роялю бродит сонный луч. Поиграть? Давно потерян ключ! О часы, свой бой унылый бросьте! По тебе тоскуют те слова, Что в тени услышит только зала. Я тебе так мало рассказала, — Ты в тени меня видал едва!

Так из дому, гонимая тоской…

Марина Ивановна Цветаева

[I]«Я не хочу — не могу — и не умею Вас обидеть…»[/I] Так из дому, гонимая тоской, — Тобой! — всей женской памятью, всей жаждой, Всей страстью — позабыть! — Как вал морской, Ношусь вдоль всех штыков, мешков и граждан. О, вспененный, высокий вал морской Вдоль каменной советской Поварской! Над дремлющей борзой склонюсь — и вдруг — Твои глаза! — Все руки по иконам — Твои! — О, если бы ты был без глаз, без рук, Чтоб мне не помнить их, не помнить их, не помнить! И, приступом, как резвая волна, Беру головоломные дома. Всех перецеловала чередом. Вишу в окне. — Москва в кругу просторном. Ведь любит вся Москва меня! — А вот твой дом… Смеюсь, смеюсь, смеюсь с зажатым горлом. И пятилетний, прожевав пшено: — «Без Вас нам скучно, а с тобой смешно»… Так, оплетенная венком детей, Сквозь сон — слова: «Боюсь, под корень рубит — Поляк… Ну что? — Ну как? — Нет новостей?» — «Нет, — впрочем, есть: что он меня не любит!» И, репликою мужа изумив, Иду к жене — внимать, как друг ревнив. Стихи — цветы — (И кто их не дает Мне за стихи?) В руках — целая вьюга! Тень на домах ползет. — Вперед! Вперед! Чтоб по людскому цирковому кругу Дурную память загонять в конец, — Чтоб только не очнуться, наконец! Так от тебя, как от самой Чумы, Вдоль всей Москвы —……. длинноногой Кружить, кружить, кружить до самой тьмы — Чтоб, наконец, у своего порога Остановиться, дух переводя… — И в дом войти, чтоб вновь найти — тебя!

Покинутая

Мирра Лохвицкая

Опять одна, одна с моей тоской По комнатам брожу я одиноким, И черным шлейфом бархатное платье Метет за мной холодный мрамор плит. О, неужели ты не возвратишься?Мои шаги звучат средь зал пустых С высоких стен старинные портреты Глядят мне вслед насмешливо и строго И взорами преследуют меня. О, неужели ты не возвратишься?У ног моих, играя на ковре, Малютка наш спросил меня сегодня: «Где мой отец, и скоро ли вернется?» Но что ж ему ответить я могла? О, неужели ты не возвратишься?Я видела, как сел ты на коня И перед тем, чтоб в путь уехать дальний, Со всеми ты простился, как бывало, Лишь мне одной ты не сказал «прости!». О, неужели ты не возвратишься?Но, помнится, как будто по окну, Где колыхалась тихо занавеска, Скрывавшая меня с моим страданьем, Скользнул на миг зажегшийся твой взгляд. О, неужели ты не возвратишься?Свое кольцо венчальное в тот день, В безумии отчаянья немого Так долго я и крепко целовала, Что выступила кровь из губ моих!.. О, неужели ты не возвратишься.И медальон на цепи золотой По-прежнему ношу я неизменно. Ты хочешь знать — чье там изображенье И прядь волос? Так знай — они твои! О, неужели ты не возвратишься?Иль над моей всесилен ты душой? Но день и ночь, во сне, в мечтах, всечасно, Под ветра шум и легкий треск камина — Всегда, всегда я мыслю о тебе. О, неужели ты не возвратишься?Давно угас румянец щек моих, И взор померк… Я жду!.. я умираю! И если я не шлю тебе проклятья, — Как велика, пойми, моя любовь!.. О, неужели ты не возвратишься?

В Вашей спальне

Николай Степанович Гумилев

Вы сегодня не вышли из спальни, И до вечера был я один, Сердце билось печальней, и дальний Падал дождь на узоры куртин.Ни стрельбы из японского лука, Ни гаданья по книгам стихов, Ни блок-нотов! Тяжелая скука Захватила и смяла без слов.Только вечером двери открылись, Там сошлись развлекавшие Вас: Вышивали, читали, сердились, Говорили и пели зараз.Я хотел тишины и печали, Я мечтал вас согреть тишиной, Но в душе моей чаши азалий Вдруг закрылись, и сами собой.Вы взглянули… и, стула бесстрастней, Встретил я Ваш приветливый взгляд, Помня мудрое правило басни, Что, чужой, не созрел виноград.

Другие стихи этого автора

Всего: 1219

Бабушке

Марина Ивановна Цветаева

Продолговатый и твердый овал, Черного платья раструбы… Юная бабушка! Кто целовал Ваши надменные губы? Руки, которые в залах дворца Вальсы Шопена играли… По сторонам ледяного лица Локоны, в виде спирали. Темный, прямой и взыскательный взгляд. Взгляд, к обороне готовый. Юные женщины так не глядят. Юная бабушка, кто вы? Сколько возможностей вы унесли, И невозможностей — сколько? — В ненасытимую прорву земли, Двадцатилетняя полька! День был невинен, и ветер был свеж. Темные звезды погасли. — Бабушка! — Этот жестокий мятеж В сердце моем — не от вас ли?..

Дружить со мной нельзя

Марина Ивановна Цветаева

Дружить со мной нельзя, любить меня – не можно! Прекрасные глаза, глядите осторожно! Баркасу должно плыть, а мельнице – вертеться. Тебе ль остановить кружащееся сердце? Порукою тетрадь – не выйдешь господином! Пристало ли вздыхать над действом комедийным? Любовный крест тяжел – и мы его не тронем. Вчерашний день прошел – и мы его схороним.

Имя твое, птица в руке

Марина Ивановна Цветаева

Имя твое — птица в руке, Имя твое — льдинка на языке. Одно-единственное движенье губ. Имя твое — пять букв. Мячик, пойманный на лету, Серебряный бубенец во рту. Камень, кинутый в тихий пруд, Всхлипнет так, как тебя зовут. В легком щелканье ночных копыт Громкое имя твое гремит. И назовет его нам в висок Звонко щелкающий курок. Имя твое — ах, нельзя! — Имя твое — поцелуй в глаза, В нежную стужу недвижных век. Имя твое — поцелуй в снег. Ключевой, ледяной, голубой глоток… С именем твоим — сон глубок.

Есть в стане моем — офицерская прямость

Марина Ивановна Цветаева

Есть в стане моём — офицерская прямость, Есть в рёбрах моих — офицерская честь. На всякую му́ку иду не упрямясь: Терпенье солдатское есть! Как будто когда-то прикладом и сталью Мне выправили этот шаг. Недаром, недаром черкесская талья И тесный реме́нный кушак. А зорю заслышу — Отец ты мой родный! — Хоть райские — штурмом — врата! Как будто нарочно для сумки походной — Раскинутых плеч широта. Всё может — какой инвалид ошалелый Над люлькой мне песенку спел… И что-то от этого дня — уцелело: Я слово беру — на прицел! И так моё сердце над Рэ-сэ-фэ-сэром Скрежещет — корми-не корми! — Как будто сама я была офицером В Октябрьские смертные дни.

Овраг

Марина Ивановна Цветаева

[B]1[/B] Дно — оврага. Ночь — корягой Шарящая. Встряски хвой. Клятв — не надо. Ляг — и лягу. Ты бродягой стал со мной. С койки затхлой Ночь по каплям Пить — закашляешься. Всласть Пей! Без пятен — Мрак! Бесплатен — Бог: как к пропасти припасть. (Час — который?) Ночь — сквозь штору Знать — немного знать. Узнай Ночь — как воры, Ночь — как горы. (Каждая из нас — Синай Ночью...) [BR] [B]2[/B] Никогда не узнаешь, что́ жгу, что́ трачу — Сердец перебой — На груди твоей нежной, пустой, горячей, Гордец дорогой. Никогда не узнаешь, каких не—наших Бурь — следы сцеловал! Не гора, не овраг, не стена, не насыпь: Души перевал. О, не вслушивайся! Болевого бреда Ртуть... Ручьёвая речь... Прав, что слепо берешь. От такой победы Руки могут — от плеч! О, не вглядывайся! Под листвой падучей Сами — листьями мчим! Прав, что слепо берешь. Это только тучи Мчат за ливнем косым. Ляг — и лягу. И благо. О, всё на благо! Как тела на войне — В лад и в ряд. (Говорят, что на дне оврага, Может — неба на дне!) В этом бешеном беге дерев бессонных Кто-то на́смерть разбит. Что победа твоя — пораженье сонмов, Знаешь, юный Давид?

Пепелище

Марина Ивановна Цветаева

Налетевший на град Вацлава — Так пожар пожирает траву… Поигравший с богемской гранью! Так зола засыпает зданья. Так метель заметает вехи… От Эдема — скажите, чехи! — Что осталося? — Пепелище. — Так Чума веселит кладбище!_ [B]* * *[/B] Налетевший на град Вацлава — Так пожар пожирает траву — Объявивший — последний срок нам: Так вода подступает к окнам. Так зола засыпает зданья… Над мостами и площадями Плачет, плачет двухвостый львище… — Так Чума веселит кладбище! [B]* * *[/B] Налетевший на град Вацлава — Так пожар пожирает траву — Задушивший без содроганья — Так зола засыпает зданья: — Отзовитесь, живые души! Стала Прага — Помпеи глуше: Шага, звука — напрасно ищем… — Так Чума веселит кладбище!

Один офицер

Марина Ивановна Цветаева

Чешский лесок — Самый лесной. Год — девятьсот Тридцать восьмой. День и месяц? — вершины, эхом: — День, как немцы входили к чехам! Лес — красноват, День — сине-сер. Двадцать солдат, Один офицер. Крутолобый и круглолицый Офицер стережет границу. Лес мой, кругом, Куст мой, кругом, Дом мой, кругом, Мой — этот дом. Леса не сдам, Дома не сдам, Края не сдам, Пяди не сдам! Лиственный мрак. Сердца испуг: Прусский ли шаг? Сердца ли стук? Лес мой, прощай! Век мой, прощай! Край мой, прощай! Мой — этот край! Пусть целый край К вражьим ногам! Я — под ногой — Камня не сдам! Топот сапог. — Немцы! — листок. Грохот желёз. — Немцы! — весь лес. — Немцы! — раскат Гор и пещер. Бросил солдат Один — офицер. Из лесочку — живым манером На громаду — да с револьвером! Выстрела треск. Треснул — весь лес! Лес: рукоплеск! Весь — рукоплеск! Пока пулями в немца хлещет Целый лес ему рукоплещет! Кленом, сосной, Хвоей, листвой, Всею сплошной Чащей лесной — Понесена Добрая весть, Что — спасена Чешская честь! Значит — страна Так не сдана, Значит — война Всё же — была! — Край мой, виват! — Выкуси, герр! …Двадцать солдат. Один офицер.

Март

Марина Ивановна Цветаева

Атлас — что колода карт: В лоск перетасован! Поздравляет — каждый март: — С краем, с паем с новым! Тяжек мартовский оброк: Земли — цепи горны — Ну и карточный игрок! Ну и стол игорный! Полны руки козырей: В ордена одетых Безголовых королей, Продувных — валетов. — Мне и кости, мне и жир! Так играют — тигры! Будет помнить целый мир Мартовские игры. В свои козыри — игра С картой европейской. (Чтоб Градчанская гора — Да скалой Тарпейской!) Злое дело не нашло Пули: дули пражской. Прага — что! и Вена — что! На Москву — отважься! Отольются — чешский дождь, Пражская обида. — Вспомни, вспомни, вспомни, вождь. — Мартовские Иды!

Есть на карте место

Марина Ивановна Цветаева

Есть на карте — место: Взглянешь — кровь в лицо! Бьется в муке крестной Каждое сельцо. Поделил — секирой Пограничный шест. Есть на теле мира Язва: всё проест! От крыльца — до статных Гор — до орльих гнезд — В тысячи квадратных Невозвратных верст — Язва. Лег на отдых — Чех: живым зарыт. Есть в груди народов Рана: наш убит! Только край тот назван Братский — дождь из глаз! Жир, аферу празднуй! Славно удалась. Жир, Иуду — чествуй! Мы ж — в ком сердце — есть: Есть на карте место Пусто: наша честь.

Барабан

Марина Ивановна Цветаева

По богемским городам Что бормочет барабан? — Сдан — сдан — сдан Край — без славы, край — без бою. Лбы — под серою золою Дум-дум-дум… — Бум! Бум! Бум! По богемским городам — Или то не барабан (Горы ропщут? Камни шепчут?) А в сердцах смиренных чешских- Гне — ва Гром: — Где Мой Дом? По усопшим городам Возвещает барабан: — Вран! Вран! Вран Завелся в Градчанском замке! В ледяном окне — как в рамке (Бум! бум! бум!) Гунн! Гунн! Гунн!

Германии

Марина Ивановна Цветаева

О, дева всех румянее Среди зеленых гор — Германия! Германия! Германия! Позор! Полкарты прикарманила, Астральная душа! Встарь — сказками туманила, Днесь — танками пошла. Пред чешскою крестьянкою — Не опускаешь вежд, Прокатываясь танками По ржи ее надежд? Пред горестью безмерною Сей маленькой страны, Что чувствуете, Германы: Германии сыны?? О мания! О мумия Величия! Сгоришь, Германия! Безумие, Безумие Творишь! С объятьями удавьими Расправится силач! За здравие, Моравия! Словакия, словачь! В хрустальное подземие Уйдя — готовь удар: Богемия! Богемия! Богемия! Наздар!

В сумерках

Марина Ивановна Цветаева

*На картину «Au Crepouscule» Paul Chabas в Люксембургском музее* Клане Макаренко Сумерки. Медленно в воду вошла Девочка цвета луны. Тихо. Не мучат уснувшей волны Мерные всплески весла. Вся — как наяда. Глаза зелены, Стеблем меж вод расцвела. Сумеркам — верность, им, нежным, хвала: Дети от солнца больны. Дети — безумцы. Они влюблены В воду, в рояль, в зеркала… Мама с балкона домой позвала Девочку цвета луны.