Перейти к содержимому

Бог наш есть огнь поядающий. Твари Явлен был свет на реке на Ховаре. В буре клубящейся двигался он — Облак, несомый верховными силами — Четверорукими, шестерокрылыми, С бычьими, птичьими и человечьими, Львиными ликами с разных сторон. Видом они точно угли горящие, Ноги прямые и медью блестящие, Лики, как свет раскаленных лампад, И вопиющие, и говорящие, И воззывающе к Господу: «Свят! Свят! Вседержитель!» А около разные, Цветом похожи на камень топаз, Вихри и диски, колеса алмазные, Дымные ободы, полные глаз. А над животными — легкими сводами — Крылья, простертые в высоту, Схожие шумом с гудящими водами, Переполняющими пустоту. Выше же вышних, над сводом всемирным, Тонким и синим повитым огнем, В радужной славе, на троне сапфирном, Огненный облик, гремящий, как гром. Был я покрыт налетевшей грозою, Бурею крыльев и вихрем колес. Ветр меня поднял с земли и вознес… Был ко мне голос: «Иди предо Мною — В землю Мою — возвестить ей позор! Перед лицом Моим — ветер пустыни, А по стопам Моим — язва и мор! Буду судиться с тобою Я ныне. Мать родила тебя ночью в полях, Пуп не обрезала и не омыла, И не осолила и не повила, Бросила дочь на попрание в прах… Я ж тебе молвил: живи во кровях! Выросла смуглой и стройной, как колос, Грудь поднялась, закурчавился волос, И округлился, как чаша, живот… Время любви твоей было… И вот В полдень лежала ты в поле нагая, И проходил и увидел тебя Я, Край моих риз над тобою простер, Обнял, омыл твою кровь, и с тех пор Я сочетался с рабою Моею. Дал тебе плат, кисею на лицо, Перстни для рук, ожерелье на шею, На уши серьги, в ноздри кольцо, Пояс, запястья, венец драгоценный И покрывала из тканей сквозных… Стала краса твоя совершенной В великолепных уборах Моих. Хлебом пшеничным, елеем и медом Я ль не вскормил тебя щедрой рукой? Дальним известна ты стала народам Необычайною красотой. Но, упоенная славой и властью, Стала мечтать о красивых мужах И распалялась нечистою страстью К изображениям на стенах. Между соседей рождая усобья, Стала распутной — ловка и хитра, Ты сотворяла мужские подобья — Знаки из золота и серебра. Строила вышки, скликала прохожих И блудодеяла с ними на ложах, На перекрестках путей и дорог, Ноги раскидывала перед ними, Каждый, придя, оголить тебя мог И насладиться сосцами твоими. Буду судиться с тобой до конца: Гнев изолью, истощу свою ярость, Семя сотру, прокляну твою старость, От Моего не укрыться лица! Всех созову, что блудили с тобою, Платье сорву и оставлю нагою, И обнажу перед всеми твой срам, Темя обрею; связавши ремнями, В руки любовников прежних предам, Пусть тебя бьют, побивают камнями, Хлещут бичами нечистую плоть, Станешь бесплодной и стоптанной нивой… Ибо любима любовью ревнивой — Так говорю тебе Я — твой Господь!

Похожие по настроению

По небесам идущий бог

Федор Сологуб

По небесам идущий Бог Опять показывает раны Своих пронзенных рук и ног. По небесам идущий Бог Опять в надземные туманы Колени дивных ног облек. По небесам идущий Бог Опять показывает раны.

Люди ли вы

Игорь Северянин

Жизнь догорает… Мир умирает… Небо карает грешных людей. Бог собирает и отбирает Правых от грешных, Бог — Чародей. Всюду ворчанье, всюду кричанье, Всюду рычанье, — люди ли вы? Но в отвечанье слышно молчанье: Люди — как тигры! люди — как львы! Все друг на друга: с севера, с юга, Друг и подруга — все против всех! Нет в них испуга, в голосе — вьюга, В сердце преступность, в помыслах грех… Полно вам, будет! Бог вас рассудит, Бог вас очудит! Клекот орла Мертвых пробудит, грешников сгрудит, Верить понудит: смерть умерла!

Армагеддон

Максимилиан Александрович Волошин

Л. С. Баксту «Три духа, имеющие вид жаб… соберут царей вселенной для великой битвы… в место, называемое Армагеддон…» Откровение, XVI, 12- 16 Положив мне руки на заплечье (Кто? — не знаю, но пронзил испуг И упало сердце человечье…) Взвел на холм и указал вокруг. Никогда такого запустенья И таких невыявленных мук Я не грезил даже в сновиденьи! Предо мной, тускла и широка, Цепенела в мертвом исступленьи Каменная зыбь материка. И куда б ни кинул смутный взор я — Расстилались саваны пустынь, Русла рек иссякших, плоскогорья; По краям, где индевела синь, Громоздились снежные нагорья И клубились свитками простынь Облака. Сквозь огненные жерла Тесных туч багровые мечи Солнце заходящее простерло… Так прощально гасли их лучи, Что тоскою мне сдавило горло И просил я: «Вещий, научи: От каких планетных ураганов Этих волн гранитная гряда Взмыта вверх?» И был ответ: «Сюда По иссохшим ложам океанов Приведут в день Страшного Суда Трое жаб царей и царства мира Для последней брани всех времен. Камни эти жаждут испокон Хмельной желчи Божьего потира. Имя этих мест — Армагеддон».

Бог (Лицо без обличия…)

Марина Ивановна Цветаева

1 Лицо без обличия. Строгость. — Прелесть. Все́ ризы делившие В тебе спелись. Листвою опавшею, Щебнем рыхлым. Все́ криком кричавшие В тебе стихли. Победа над ржавчиной — Кровью — сталью. Все́ навзничь лежавшие В тебе встали. 2 Нищих и горлиц Сирый распев. То не твои ли Ризы простерлись В беге дерев? Рощ, перелесков. Книги и храмы Людям отдав — взвился. Тайной охраной Хвойные мчат леса: — Скроем! — Не выдадим! Следом гусиным Землю на сон крестил. Даже осиной Мчал — и ее простил: Даже за сына! Нищие пели: — Темен, ох, темен лес! Нищие пели: — Сброшен последний крест! Бог из церквей воскрес! 3 О, его не привяжете К вашим знакам и тяжестям! Он в малейшую скважинку, Как стройнейший гимнаст… Разводными мостами и Перелетными стаями, Телеграфными сваями Бог — уходит от нас. О, его не приучите К пребыванью и к участи! В чувств оседлой распутице Он — седой ледоход. О, его не догоните! В домовитом поддоннике Бог — ручною бегонией На окне не цветет! Все под кровлею сводчатой Ждали зова и зодчего. И поэты и летчики — Все отчаивались. Ибо бег он — и движется. Ибо звездная книжища Вся: от Аз и до Ижицы, — След плаща его лишь!

Человек

Михаил Зенкевич

К светилам в безрассудной вере Все мнишь ты богом возойти, Забыв, что темным нюхом звери Провидят светлые пути. И мудр слизняк, в спираль согнутый, Остры без век глаза гадюк, И, в круг серебряный замкнутый, Как много тайн плетет паук! И разлагают свет растенья, И чует сумрак червь в норе… А ты — лишь силой тяготенья Привязан к стынущей коре. Но бойся дня слепого гнева: Природа первенца сметет, Как недоношенный из чрева Кровавый безобразный плод. И повелитель Вавилона, По воле Бога одичав, На кряжах выжженного склона Питался соком горьких трав. Стихии куй в калильном жаре, Но духом, гордый царь, смирись И у последней слизкой твари Прозренью темному учись!

Молитва святоши Вилли

Самуил Яковлевич Маршак

О ты, не знающий преград! Ты шлешь своих любезных чад — В рай одного, а десять в ад, Отнюдь не глядя На то, кто прав, кто виноват, А славы ради. Ты столько душ во тьме оставил. Меня же, грешного, избавил, Чтоб я твою премудрость славил И мощь твою. Ты маяком меня поставил В родном краю. Щедрот подобных ожидать я Не мог, как и мои собратья.— Мы все отмечены печатью Шесть тысяч лет — С тех пор как заслужил проклятья Наш грешный дед. Я твоего достоин гнева Со дня, когда покинул чрево. Ты мог послать меня налево — В кромешный ад, Где нет из огненного зева Пути назад. Но милосердию нет меры. Я избежал огня и серы. И стал столпом, защитой веры, Караю грех И благочестия примером Служу для всех. Изобличаю я сурово Ругателя и сквернослова, И потребителя хмельного, И молодежь, Что в праздник в пляс пойти готова, Подняв галдеж. Но умоляю провиденье Простить мои мне прегрешенья. Подчас мне бесы вожделенья Терзают плоть. Ведь нас из праха в день творенья Создал Господь! Вчера я был у Мэгги милой... Господь, спаси нас и помилуй И осени своею силой!.. Я виноват! Но пусть о том, что с нами было, Не говорят. Еще я должен повиниться, Что в постный день я у девицы, У этой Лиззи смуглолицей, Гостил тайком. Но я в тот день, как говорится, Был под хмельком. Но, может, страсти плоти бренной Во мне бушуют неизменно, Чтоб не мечтал я дерзновенно Жить без грехов. О, если так, я их смиренно Терпеть готов. Храни рабов твоих, о Боже, Но покарай как можно строже Того из буйной молодежи, Кто без конца Дает нам клички, строит рожи, Забыв творца. К таким причислить многих можно... Вот Гамильтон — шутник безбожный. Пристрастен он к игре картежной, Но всем так мил, Что много душ на путь свой ложный Он совратил. Когда ж пытались понемножку Мы указать ему дорожку, Над нами он смеялся в лёжку С толпой друзей,— Господь, сгнои его картошку И сельдерей! Еще казни, о царь небесный, Пресвитеров из церкви местной (Их имена тебе известны). Рассыпь во прах Тех, кто судил, о нас нелестно В своих речах. Вот Эйкен. Он — речистый малый. Ты и начни с него, пожалуй, Он так рабов твоих, бывало, Нещадно бьет, Что в жар и в холод нас бросало, Вгоняло в пот. Для нас же — чад твоих смиренных Ты не жалей своих бесценных Даров — и тленных и нетленных,— Нас не покинь, А после смерти в сонм блаженных Прими. Аминь!

Святче божий

Велимир Хлебников

Святче божий! Старец бородой сед! Ты скажи, кто ты? Человек ли еси, Ли бес? И что — имя тебе? И холмы отвечали: Человек ли еси Ли бес? И что — имя тебе? Молчал. Только нес он белую книгу Перед собой И отражался в синей воде. И стояла на ней глаголица старая, И ветер волнуя бороду, Мешал итти И несть книгу. А стояло в ней: «Бойтесь трех ног у коня Бойтесь трех ног у людей!» Старче божий! Зачем идешь? И холмы — отвечали: Зачем идешь! И какого ты роду — племени И откуда-ты? Я оттуда, где двое тянут соху, А третий сохою пашет Только три мужика в черном поле! Да тьма воронов. Вот пастух с бичом В узлах чертики — От дождя спрятались. Загонять коров помогать ему они будут.

Смерть

Владимир Бенедиктов

Над нивой жизненной я видел эту жницу. Схватив блестящий серп в костлявую десницу, Она, повсюду страх и ужас разнося, Шагала, тем серпом махая и кося, И триумфаторы под знаком этой жницы Мгновенно падали с победоносной колесницы; Тут рушился алтарь, там низвергался трон, И обращались в прах и Тир, и Вавилон, Младенец — в горсть земли, и в пыль — зачаток розы, А очи матери — в источник вечный — в слезы, И скорбный женский стон мне слышался: ‘Отдай! ‘ Затем ли, чтоб терять, мне сказано: ‘Рождай! ‘ Я слышал общий вопль неисходимой муки. Там из — под войлока высовывались руки Окостенелые, и все росло, росло Людских могил, гробов и саванов число. То было торжество печали, тьмы и хлада, И в вечный мрак неслась, как трепетное стадо Под взмахом грозного, нещадного серпа, Народов и племен смятенная толпа; А сзади роковой и всеразящей жницы, С челом, увенчанным сиянием зарницы, Блестящий ангел нес чрез бледных лиц толпы Сей жатвой снятых душ обильные снопы.

После изъятий

Владимир Владимирович Маяковский

Известно: у меня и у бога разногласий чрезвычайно много. Я ходил раздетый, ходил босой, а у него — в жемчугах ряса. При виде его гнев свой еле сдерживал. Просто трясся. А теперь бог — что надо. Много проще бог стал. Смотрит из деревянного оклада. Риза — из холста. — Товарищ бог! Меняю гнев на милость. Видите — даже отношение к вам немного переменилось: называю «товарищем», а раньше — «господин». (И у вас появился товарищ один.) По крайней мере, на человека похожи стали. Что же, зайдите ко мне как-нибудь. Снизойдите с вашей звездной дали. У нас промышленность расстроена, транспорт тож. А вы — говорят — занимались чудесами. Сделайте одолжение, сойдите, поработайте с нами. А чтоб ангелы не били баклуши, посреди звезд — напечатайте, чтоб лезло в глаза и в уши: не трудящийся не ест.

Бэда-проповедник

Яков Петрович Полонский

Был вечер; в одежде, измятой ветрами, Пустынной тропою шел Бэда слепой; На мальчика он опирался рукой, По камням ступая босыми ногами, — И было все глухо и дико кругом, Одни только сосны росли вековые, Одни только скалы торчали седые, Косматым и влажным одетые мхом. Но мальчик устал; ягод свежих отведать, Иль просто слепца он хотел обмануть: «Старик! — он сказал, — я пойду отдохнуть; А ты, если хочешь, начни проповедать: С вершин увидали тебя пастухи… Какие-то старцы стоят на дороге… Вон жены с детьми! говори им о боге, О сыне, распятом за наши грехи». И старца лицо просияло мгновенно; Как ключ, пробивающий каменный слой, Из уст его бледных живою волной Высокая речь потекла вдохновенно — Без веры таких не бывает речей!.. Казалось — слепцу в славе небо являлось; Дрожащая к небу рука поднималась, И слезы текли из потухших очей. Но вот уж сгорела заря золотая И месяца бледный луч в горы проник, В ущелье повеяла сырость ночная, И вот, проповедуя, слышит старик — Зовет его мальчик, смеясь и толкая: [Довольно!.. пойдем!.. Никого уже нет!] Замолк грустно старец, главой поникая. Но только замолк он — от края до края: «Аминь!» — ему грянули камни в ответ.

Другие стихи этого автора

Всего: 211

Не успокоена в покое

Максимилиан Александрович Волошин

Не успокоена в покое, Ты вся ночная в нимбе дня… В тебе есть тёмное и злое, Как в древнем пламени огня. Твои негибкие уборы, Твоих запястий бирюза, И строгих девушек Гоморры Любовь познавшие глаза, Глухой и травный запах мирры В свой душный замыкают круг… И емлют пальцы тонких рук Клинок невидимой секиры. Тебя коснуться и вдохнуть… Узнать по запаху ладоней, Что смуглая натёрта грудь Тоскою древних благовоний.

Она

Максимилиан Александрович Волошин

В напрасных поисках за ней Я исследил земные тропы От Гималайских ступеней До древних пристаней Европы. Она — забытый сон веков, В ней несвершённые надежды. Я шорох знал ее шагов И шелест чувствовал одежды. Тревожа древний сон могил, Я поднимал киркою плиты… Ее искал, ее любил В чертах Микенской Афродиты. Пред нею падал я во прах, Целуя пламенные ризы Царевны Солнца — Таиах И покрывало Моны-Лизы. Под гул молитв и дальний звон Склонялся в сладостном бессильи Пред ликом восковых мадонн На знойных улицах Севильи. И я читал ее судьбу В улыбке внутренней зачатья, В улыбке девушек в гробу, В улыбке женщин в миг объятья. Порой в чертах случайных лиц Ее улыбки пламя тлело, И кто-то звал со дна темниц, Из бездны призрачного тела. Но, неизменна и не та, Она сквозит за тканью зыбкой, И тихо светятся уста Неотвратимою улыбкой.

Готовность

Максимилиан Александрович Волошин

Я не сам ли выбрал час рожденья, Век и царство, область и народ, Чтоб пройти сквозь муки и крещенье Совести, огня и вод?Апокалиптическому зверю Вверженный в зияющую пасть, Павший глубже, чем возможно пасть, В скрежете и в смраде — верю!Верю в правоту верховных сил, Расковавших древние стихии, И из недр обугленной России Говорю: «Ты прав, что так судил!Надо до алмазного закала Прокалить всю толщу бытия, Если ж дров в плавильной печи мало, Господи! вот плоть моя!»

Неопалимая купина

Максимилиан Александрович Волошин

Кто ты, Россия? Мираж? Наважденье? Была ли ты? есть? или нет? Омут… стремнина… головокруженье… Бездна… безумие… бред… Всё неразумно, необычайно: Взмахи побед и разрух… Мысль замирает пред вещею тайной И ужасается дух. Каждый, коснувшийся дерзкой рукою,— Молнией поражен: Карл под Полтавой, ужален Москвою Падает Наполеон. Помню квадратные спины и плечи Грузных германских солдат — Год… и в Германии русское вече: Красные флаги кипят. Кто там? Французы? Не суйся, товарищ, В русскую водоверть! Не прикасайся до наших пожарищ! Прикосновение — смерть. Реки вздувают безмерные воды, Стонет в равнинах метель: Бродит в точиле, качает народы Русский разымчивый хмель. Мы — зараженные совестью: в каждом Стеньке — святой Серафим, Отданный тем же похмельям и жаждам, Тою же волей томим. Мы погибаем, не умирая, Дух обнажаем до дна. Дивное диво — горит, не сгорая, Неопалимая Купина!

Голод

Максимилиан Александрович Волошин

Хлеб от земли, а голод от людей: Засеяли расстрелянными — всходы Могильными крестами проросли: Земля иных побегов не взрастила. Снедь прятали, скупали, отымали, Налоги брали хлебом, отбирали Домашний скот, посевное зерно: Крестьяне сеять выезжали ночью.Голодные и поползни червями По осени вдоль улиц поползли. Толпа на хлеб палилась по базарам. Вора валили на землю и били Ногами по лицу. А он краюху, В грязь пряча голову, старался заглотнуть. Как в воробьев, стреляли по мальчишкам, Сбиравшим просыпь зерен на путях, И угличские отроки валялись С орешками в окоченелой горстке.Землю тошнило трупами, — лежали На улицах, смердели у мертвецких, В разверстых ямах гнили на кладбищах. В оврагах и по свалкам костяки С обрезанною мякотью валялись. Глодали псы оторванные руки И головы. На рынке торговали Дешевым студнем, тошной колбасой. Баранина была в продаже — триста, А человечина — по сорока. Душа была давно дешевле мяса. И матери, зарезавши детей, Засаливали впрок. «Сама родила — Сама и съем. Еще других рожу»…Голодные любились и рожали Багровые орущие куски Бессмысленного мяса: без суставов, Без пола и без глаз. Из смрада — язвы, Из ужаса поветрия рождались. Но бред больных был менее безумен, Чем обыденщина постелей и котлов.Когда ж сквозь зимний сумрак закурилась Над человечьим гноищем весна И пламя побежало язычками Вширь по полям и ввысь по голым прутьям, — Благоуханье показалось оскорбленьем, Луч солнца — издевательством, цветы — кощунством.

На вокзале

Максимилиан Александрович Волошин

В мутном свете увялых Электрических фонарей На узлах, тюках, одеялах Средь корзин, сундуков, ларей, На подсолнухах, на окурках, В сермягах, шинелях, бурках, То врозь, то кучей, то в ряд, На полу, на лестницах спят: Одни — раскидавшись — будто Подкошенные на корню, Другие — вывернув круто Шею, бедро, ступню. Меж ними бродит зараза И отравляет их кровь: Тиф, холера, проказа, Ненависть и любовь. Едят их поедом жадным Мухи, москиты, вши. Они задыхаются в смрадном Испареньи тел и души. Точно в загробном мире, Где каждый в себе несёт Противовесы и гири Дневных страстей и забот. Так спят они по вокзалам, Вагонам, платформам, залам, По рынкам, по площадям, У стен, у отхожих ям: Беженцы из разорённых, Оголодавших столиц, Из городов опалённых, Деревень, аулов, станиц, Местечек: тысячи лиц… И социальный мессия, И баба с кучей ребят, Офицер, налетчик, солдат, Спекулянт, мужики — вся Россия. Вот лежит она, распята сном, По вековечным излогам, Расплесканная по дорогам, Искусанная огнем, С запекшимися губами, В грязи, в крови и во зле, И ловит воздух руками, И мечется по земле. И не может в бреду забыться, И не может очнуться от сна… Не всё ли и всем простится, Кто выстрадал, как она?

Дикое поле

Максимилиан Александрович Волошин

[B]1[/B] Голубые просторы, туманы, Ковыли, да полынь, да бурьяны… Ширь земли да небесная лепь! Разлилось, развернулось на воле Припонтийское Дикое Поле, Темная Киммерийская степь. Вся могильниками покрыта — Без имян, без конца, без числа… Вся копытом да копьями взрыта, Костью сеяна, кровью полита, Да народной тугой поросла. Только ветр закаспийских угорий Мутит воды степных лукоморий, Плещет, рыщет — развалист и хляб По оврагам, увалам, излогам, По немеряным скифским дорогам Меж курганов да каменных баб. Вихрит вихрями клочья бурьяна, И гудит, и звенит, и поет… Эти поприща — дно океана, От великих обсякшее вод. Распалял их полуденный огнь, Индевела заречная синь… Да ползла желтолицая погань Азиатских бездонных пустынь. За хазарами шли печенеги, Ржали кони, пестрели шатры, Пред рассветом скрипели телеги, По ночам разгорались костры, Раздувались обозами тропы Перегруженных степей, На зубчатые стены Европы Низвергались внезапно потопы Колченогих, раскосых людей, И орлы на Равеннских воротах Исчезали в водоворотах Всадников и лошадей. Много было их — люты, хоробры, Но исчезли, «изникли, как обры», В темной распре улусов и ханств, И смерчи, что росли и сшибались, Разошлись, растеклись, растерялись Средь степных безысходных пространств. [B]2[/B] Долго Русь раздирали по клочьям И усобицы, и татарва. Но в лесах по речным узорочьям Завязалась узлом Москва. Кремль, овеянный сказочной славой, Встал в парче облачений и риз, Белокаменный и златоглавый Над скудою закуренных изб. Отразился в лазоревой ленте, Развитой по лугам-муравам, Аристотелем Фиоравенти На Москва-реке строенный храм. И московские Иоанны На татарские веси и страны Наложили тяжелую пядь И пятой наступили на степи… От кремлевских тугих благолепий Стало трудно в Москве дышать. Голытьбу с тесноты да с неволи Потянуло на Дикое Поле Под высокий степной небосклон: С топором, да с косой, да с оралом Уходили на север — к Уралам, Убегали на Волгу, за Дон. Их разлет был широк и несвязен: Жгли, рубили, взымали ясак. Правил парус на Персию Разин, И Сибирь покорял Ермак. С Беломорья до Приазовья Подымались на клич удальцов Воровские круги понизовья Да концы вечевых городов. Лишь Никола-Угодник, Егорий — Волчий пастырь — строитель земли — Знают были пустынь и поморий, Где казацкие кости легли. [B]3[/B] Русь! встречай роковые годины: Разверзаются снова пучины Неизжитых тобою страстей, И старинное пламя усобиц Лижет ризы твоих Богородиц На оградах Печерских церквей. Все, что было, повторится ныне… И опять затуманится ширь, И останутся двое в пустыне — В небе — Бог, на земле — богатырь. Эх, не выпить до дна нашей воли, Не связать нас в единую цепь. Широко наше Дикое Поле, Глубока наша скифская степь.

Китеж

Максимилиан Александрович Волошин

[B]1[/B] Вся Русь — костер. Неугасимый пламень Из края в край, из века в век Гудит, ревёт… И трескается камень. И каждый факел — человек. Не сами ль мы, подобно нашим предкам, Пустили пал? А ураган Раздул его, и тонут в дыме едком Леса и села огнищан. Ни Сергиев, ни Оптина, ни Саров — Народный не уймут костер: Они уйдут, спасаясь от пожаров, На дно серебряных озер. Так, отданная на поток татарам, Святая Киевская Русь Ушла с земли, прикрывшись Светлояром… Но от огня не отрекусь! Я сам — огонь. Мятеж в моей природе, Но цепь и грань нужны ему. Не в первый раз, мечтая о свободе, Мы строим новую тюрьму. Да, вне Москвы — вне нашей душной плоти, Вне воли медного Петра — Нам нет дорог: нас водит на болоте Огней бесовская игра. Святая Русь покрыта Русью грешной, И нет в тот град путей, Куда зовет призывный и нездешной Подводный благовест церквей. [B]2[/B] Усобицы кромсали Русь ножами. Скупые дети Калиты Неправдами, насильем, грабежами Ее сбирали лоскуты. В тиши ночей, звездяных и морозных, Как лютый крестовик-паук, Москва пряла при Темных и при Грозных Свой тесный, безысходный круг. Здесь правил всем изветчик и наушник, И был свиреп и строг Московский князь — «постельничий и клюшник У Господа», — помилуй Бог! Гнездо бояр, юродивых, смиренниц — Дворец, тюрьма и монастырь, Где двадцать лет зарезанный младенец Чертил круги, как нетопырь. Ломая кость, вытягивая жилы, Московский строился престол, Когда отродье Кошки и Кобылы Пожарский царствовать привел. Антихрист-Петр распаренную глыбу Собрал, стянул и раскачал, Остриг, обрил и, вздернувши на дыбу, Наукам книжным обучал. Империя, оставив нору кротью, Высиживалась из яиц Под жаркой коронованною плотью Своих пяти императриц. И стала Русь немецкой, чинной, мерзкой. Штыков сияньем озарен, В смеси кровей Голштинской с Вюртембергской Отстаивался русский трон. И вырвались со свистом из-под трона Клубящиеся пламена — На свет из тьмы, на волю из полона — Стихии, страсти, племена. Анафем церкви одолев оковы, Повоскресали из гробов Мазепы, Разины и Пугачевы — Страшилища иных веков. Но и теперь, как в дни былых падений, Вся омраченная, в крови, Осталась ты землею исступлений — Землей, взыскующей любви. [B]3[/B] Они пройдут — расплавленные годы Народных бурь и мятежей: Вчерашний раб, усталый от свободы, Возропщет, требуя цепей. Построит вновь казармы и остроги, Воздвигнет сломанный престол, А сам уйдет молчать в свои берлоги, Работать на полях, как вол. И, отрезвясь от крови и угара, Цареву радуясь бичу, От угольев погасшего пожара Затеплит ярую свечу. Молитесь же, терпите же, примите ж На плечи крест, на выю трон. На дне души гудит подводный Китеж — Наш неосуществимый сон!

Написание о царях московских

Максимилиан Александрович Волошин

1Царь Иван был ликом некрасив, Очи имея серы, пронзительны и беспокойны. Нос протягновенен и покляп. Ростом велик, а телом сух. Грудь широка и туги мышцы. Муж чудных рассуждений, Многоречив зело, В науке книжной опытен и дерзок. А на рабы от Бога данные жестокосерд. В пролитьи крови Неумолим. Жен и девиц сквернил он блудом много. И множество народа Немилостивой смертью погубил. Таков был царь Иван.2Царь же Федор Был ростом мал, А образ имея постника, Смирением обложен, О мире попеченья не имея, А только о спасении душевном. Таков был Федор-царь.3Царь Борис — во схиме Боголеп — Был образом цветущ, Сладкоречив вельми, Нищелюбив и благоверен, Строителен зело И о державе попечителен. Держась рукой за верх срачицы, клялся Сию последнюю со всеми разделить. Единое имея неисправленье: Ко властолюбию несытое желанье И ко врагам сердечно прилежанье. Таков был царь Борис.4Царевич Федор — сын царя Бориса — Был отрок чуден, Благолепием цветущ, Как в поле крин, от Бога преукрашен, Очи велики, черны, Бел лицом, А возраст среден. Книжному научен почитанью. Пустошное али гнилое слово Из уст его вовек не исходише.5Царевна Ксения Власы имея черны, густы, Аки трубы лежаще по плечам. Бровьми союзна, телом изобильна, Вся светлостью облистана И млечной белостью Всетельно облиянна. Воистину во всех делах чредима. Любила воспеваемые гласы И песни духовные. Когда же плакала, Блистала еще светлее Зелной красотой.6Расстрига был ростом мал, Власы имея руды. Безбород и с бородавкой у переносицы. Пясти тонки, А грудь имел широку, Мышцы толсты, А тело помраченно. Обличьем прост, Но дерзостен и остроумен В речах и наученьи книжном. Конские ристалища любил, Был ополчитель смел. Ходил танцуя.7Марина Мнишек была прельстительна. Бела лицом, а брови имея тонки. Глаза змеиные. Рот мал. Поджаты губы. Возрастом невелика, Надменна обращеньем. Любила плясания и игрища, И пялишася в платья Тугие с обручами, С каменьями и жемчугом, Но паче честных камней любяше негритенка.8Царь Василий был ростом мал, А образом нелеп. Очи подслеповаты. Скуп и неподатлив. Но книжен и хитер. Любил наушников, Был к волхованьям склонен.9Боярин Федор — во иночестве Филарет — Роста и полноты был средних. Был обходителен. Опальчив нравом. Владетелен зело. Божественное писанье разумел отчасти. Но в знании людей был опытен: Царями и боярами играше, Аки на тавлее. И роду своему престол Московский Выиграл.10Так видел их и, видев, записал Иван Михайлович Князь Катырев-Ростовский.

Русь глухонемая

Максимилиан Александрович Волошин

Был к Иисусу приведен Родными отрок бесноватый: Со скрежетом и в пене он Валялся, корчами объятый. — «Изыди, дух глухонемой!» — Сказал Господь. И демон злой Сотряс его и с криком вышел — И отрок понимал и слышал. Был спор учеников о том, Что не был им тот бес покорен, А Он сказал: «Сей род упорен: Молитвой только и постом Его природа одолима».Не тем же ль духом одержима Ты, Русь глухонемая! Бес, Украв твой разум и свободу, Тебя кидает в огнь и в воду, О камни бьет и гонит в лес. И вот взываем мы: Прииди… А избранный вдали от битв Кует постами меч молитв И скоро скажет: «Бес, изыди!».

Святая Русь

Максимилиан Александрович Волошин

Суздаль да Москва не для тебя ли По уделам землю собирали Да тугую золотом суму? В рундуках приданое копили И тебя невестою растили В расписном да тесном терему? Не тебе ли на речных истоках Плотник-Царь построил дом широко — Окнами на пять земных морей? Из невест красой да силой бранной Не была ль ты самою желанной Для заморских княжих сыновей? Но тебе сыздетства были любы — По лесам глубоких скитов срубы, По степям кочевья без дорог, Вольные раздолья да вериги, Самозванцы, воры да расстриги, Соловьиный посвист да острог. Быть царевой ты не захотела — Уж такое подвернулось дело: Враг шептал: развей да расточи, Ты отдай казну свою богатым, Власть — холопам, силу — супостатам, Смердам — честь, изменникам — ключи. Поддалась лихому подговору, Отдалась разбойнику и вору, Подожгла посады и хлеба, Разорила древнее жилище И пошла поруганной и нищей И рабой последнего раба. Я ль в тебя посмею бросить камень? Осужу ль страстной и буйный пламень? В грязь лицом тебе ль не поклонюсь, След босой ноги благословляя, — Ты — бездомная, гулящая, хмельная, Во Христе юродивая Русь!

Мир

Максимилиан Александрович Волошин

С Россией кончено… На последях Ее мы прогалдели, проболтали, Пролузгали, пропили, проплевали, Замызгали на грязных площадях, Распродали на улицах: не надо ль Кому земли, республик, да свобод, Гражданских прав? И родину народ Сам выволок на гноище, как падаль. О, Господи, разверзни, расточи, Пошли на нас огнь, язвы и бичи, Германцев с запада, Монгол с востока, Отдай нас в рабство вновь и навсегда, Чтоб искупить смиренно и глубоко Иудин грех до Страшного Суда!