Святче божий
Святче божий! Старец бородой сед! Ты скажи, кто ты? Человек ли еси, Ли бес? И что — имя тебе? И холмы отвечали: Человек ли еси Ли бес? И что — имя тебе? Молчал. Только нес он белую книгу Перед собой И отражался в синей воде. И стояла на ней глаголица старая, И ветер волнуя бороду, Мешал итти И несть книгу. А стояло в ней: «Бойтесь трех ног у коня Бойтесь трех ног у людей!» Старче божий! Зачем идешь? И холмы — отвечали: Зачем идешь! И какого ты роду — племени И откуда-ты? Я оттуда, где двое тянут соху, А третий сохою пашет Только три мужика в черном поле! Да тьма воронов. Вот пастух с бичом В узлах чертики — От дождя спрятались. Загонять коров помогать ему они будут.
Похожие по настроению
Пещерный житель
Андрей Белый
Я — инок темный — Нищ и гол; Мне был глагол, Как гром Огромный, — Когда, качая воздух, Дол, Взошел На тверди облак Громный: — «Я — Двери душ; И Я Твой дом! — Исполни Мой завет Небесный!» Я — лавь Испуганная — Зрел: Из молний Вышел муж Чудесный… Он длань Простер И очи мне Пронзил и жег Пернатым светом. Со мною — Бог! Я, — как в огне! Внемлю пророческим Заветам. Своим всклокоченным Крылом Он проогнил Моря и суши, — И молнил свет, И полнил гром — Мои растерзанные Уши… Я — бледен, голоден И бос: Живу, Таясь, как зверь, В пещере… Жду: В ослепленный мир Христос — Откроет огненные Двери…
Песнь бродяги
Федор Глинка
От страха, от страха Сгорела рубаха, Как моль над огнем, На теле моем! И маюсь да маюсь, Как сонный скитаюсь И кое-где днем Всё жмусь за углом. А дом мне — ловушка: Под сонным подушка Вертится, горит. «Идут!» — говорит… Полиция ловит, Хожалый становит То сеть, то капкан: Пропал ты, Иван!.. А было же время, Не прыгала в темя, Ни в пятки душа, Хоть жил без гроша. И песни певались… И как любовались Соседки гурьбой Моей холостьбой. Крест киевский чудный И складень нагрудный, Цельба от тоски, Мне были легки. Но в доле суровой Что камень жерновый, Что груз на коне Стал крест мой на мне!.. Броди в подгороднях, Но в храмах господних Являться не смей: Там много людей!.. Мир божий мне клетка, Все кажется — вот За мной уж народ… Собаки залают, Боюся: «Поймают, В сибирку запрут И в ссылку сошлют!..» От страха, от страха Сгорела рубаха, Как моль над огнем, На теле моем!..
В одеянии убогом
Федор Сологуб
В одеянии убогом, По тропинкам, по дорогам, Покаянный труд подъяв, Без приюта я скитаюсь, Подаяньем я питаюсь Да корнями сочных трав. Кто ни встретится со мною, Скажет всяк с усмешкой злою: «Эту жёлтую свечу Для чего с собой ты носишь? Что её давно не бросишь?» Поневоле я молчу. Как сказать, что верю чуду, Что свечу беречь я буду, И смиренно буду ждать, Что сама она зажжётся, И Господня изольётся Надо мною благодать!
Сойволская быль
Игорь Северянин
— Я стоял у реки, — так свой начал рассказ Старый сторож, — стоял и смотрел на реку. Надвигалася ночь, навевая тоску, Все предметы, — туманнее стали для глаз. И задумавшись сел я на камне, смотря На поверхность реки, мысля сам о другом. И спокойно, и тихо все было кругом, И темнела уже кровяная заря. Надвигалася ночь, и туман над рекой Поднимался клубами, как дым или пар, Уж жужжал надоедливо глупый комар, И летучая мышь пролетала порой. Вдруг я вздрогнул… Пред камнем теченье реки Мчало образ Святого Николы стремглав… Но внезапно на тихое место попав, Образ к берегу, как мановеньем руки Чьей-то, стало тянуть. Я в волненьи стоял, Я смотрел, ожидал… Образ к берегу плыл И, приблизившись к камню, как будто застыл Предо мной. Образ взяв из воды, я рыдал… Я рыдал и бесцельно смотрел я в туман И понять происшедшего ясно не мог, Но я чувствовал ясно, что близко был Бог, — Так закончил рассказ старый сторож Степан.
Когда один, среди степи Сирийской
Каролина Павлова
Когда один, среди степи Сирийской, Пал пилигрим на тягостном пути, — Есть, может, там приют оазы близкой, Но до нее ему уж не дойти.Есть, может, там в спасенье пилигрима Прохлада пальм и ток струи живой; Но на песке лежит он недвижимо… Он долго шел дорогой роковой!Он бодро шел и, в бедственной пустыне Не раз упав, не раз вставал опять С молитвою, с надеждою; но ныне Пора пришла, — ему нет силы встать.Вокруг него блестит песок безбрежный, В его мехах иссяк воды запас; В немую даль пустыни, с небом смежной, Он, гибнувший, глядит в последний раз.И солнца луч, пылающий с заката, Жжет желтый прах; и степь молчит; но вот — Там что-то есть, там тень ложится чья-то И близится, — и человек идет —И к падшему подходит с грустным взглядом — Свело их двух страдания родство, — Как с другом друг садится с ним он рядом И в кубок свой льет воду для него;И подает; но может лишь немного Напитка он спасительного дать: Он путник сам: длинна его дорога, А дома ждет сестра его и мать.Он встал; и тот, его схвативши руку, В предсмертный час прохожему тогда Всю тяжкую высказывает муку, Все горести бесплодного труда:Всё, что постиг и вынес он душою, Что гордо он скрывал в своей груди, Всё, что в пути оставил за собою, Всё, что он ждал, безумец, впереди.И как всегда он верил в час спасенья, Средь лютых бед, в безжалостном краю, И все свои напрасные боренья, И всю любовь напрасную свою.Жму руку так тебе я в час прощальный, Так говорю сегодня я с тобой. Нашел меня в пустыне ты печальной Сраженную последнею борьбой.И подошел, с заботливостью брата, Ты к страждущей и дал ей всё, что мог; В чужой глуши мы породнились свято, — Разлуки нам теперь приходит срок.Вставай же, друг, и в путь пускайся снова; К тебе дойдет, в безмолвьи пустоты, Быть может, звук слабеющего зова; Но ты иди, и не смущайся ты.Тебе есть труд, тебе есть дела много; Не каждому возможно помогать; Иди вперед; длинна твоя дорога, И дома ждет сестра тебя и мать.Будь тверд твой дух, честна твоя работа, Свершай свой долг, и — бог тебя крепи! И не тревожь тебя та мысль, что кто-то Остался там покинутый в степи.
Световит
Константин Бальмонт
Мне снится древняя Аркона, Славянский храм, Пылают дали небосклона, Есть час громам. Я вижу призрак Световита, Меж облаков, Кругом него святая свита Родных Богов. Он на коне, и слишком знает Восторг погонь, О, вихри молний нагоняет Тот белый конь. Он бросил алую Аркону, Туман завес, И льнет к нетронутому лону К степям Небес Он позабыл священность красных Заклятых стен, Для свежей радости неясных Измен измен. И рог с вином им брошен в храме И брошен лук, И с ним несется небесами Громовый звук. Славянский мир объят пожаром, Душа горит. К каким ты нас уводишь чарам, Бог Световит?
Я встал однажды рано утром
Козьма Прутков
Я встал однажды рано утром, Сидел впросонках у окна; Река играла перламутром, Была мне мельница видна, И мне казалось, что колеса Напрасно мельнице даны, Что ей, стоящей возле плеса, Приличней были бы штаны. Вошел отшельник. Велегласно И неожиданно он рек: «О ты, что в горести напрасно На бога ропщешь, человек!» Он говорил, я прослезился, Стал утешать меня старик… Морозной пылью серебрился Его бобровый воротник.
Я пришел к тебе, сыр-дремучий бор
Николай Клюев
Я пришел к тебе, сыр-дремучий бор, Из-за быстрых рек, из-за дальних гор, Чтоб у ног твоих, витязь-схимнище, Подышать лесной древней силищей!Ты прости, отец, сына нищего, Песню-золото расточившего, Не кудрявичем под гуслярный звон В зелен терем твой постучался он!Богатырь душой, певник розмыслом, Раздружился я с древним обликом, Променял парчу на сермяжину, Кудри-вихори на плешь-лысину.Поклонюсь тебе, государь, душой — Укажи тропу в зелен терем свой! Там, двенадцать в ряд, братовья сидят — Самоцветней зорь боевой наряд…Расскажу я им, баснослов-баян, Что в родных степях поредел туман, Что сокрылися гады, филины, Супротивники пересилены,Что крещеный люд на завалинах Словно вешний цвет на прогалинах… Ах, не в руку сон! Седовласый бор Чуда-терема сторожит затвор: На седых щеках слезовая смоль, Меж бровей-трущоб вещей думы боль.
Дымится на бархане костерок
Валентин Берестов
Дымится на бархане костерок. Конфеты на расстеленном платке. Старик чабан, весь в белом, как пророк, Один в песках – и пиала в руке.Восток, Восток… Какая мысль, мудрец, Тебя от одиночества спасёт? Какая мысль? Ну, скажем, про овец, Про тех овец, которых он пасёт.
Бэда-проповедник
Яков Петрович Полонский
Был вечер; в одежде, измятой ветрами, Пустынной тропою шел Бэда слепой; На мальчика он опирался рукой, По камням ступая босыми ногами, — И было все глухо и дико кругом, Одни только сосны росли вековые, Одни только скалы торчали седые, Косматым и влажным одетые мхом. Но мальчик устал; ягод свежих отведать, Иль просто слепца он хотел обмануть: «Старик! — он сказал, — я пойду отдохнуть; А ты, если хочешь, начни проповедать: С вершин увидали тебя пастухи… Какие-то старцы стоят на дороге… Вон жены с детьми! говори им о боге, О сыне, распятом за наши грехи». И старца лицо просияло мгновенно; Как ключ, пробивающий каменный слой, Из уст его бледных живою волной Высокая речь потекла вдохновенно — Без веры таких не бывает речей!.. Казалось — слепцу в славе небо являлось; Дрожащая к небу рука поднималась, И слезы текли из потухших очей. Но вот уж сгорела заря золотая И месяца бледный луч в горы проник, В ущелье повеяла сырость ночная, И вот, проповедуя, слышит старик — Зовет его мальчик, смеясь и толкая: [Довольно!.. пойдем!.. Никого уже нет!] Замолк грустно старец, главой поникая. Но только замолк он — от края до края: «Аминь!» — ему грянули камни в ответ.
Другие стихи этого автора
Всего: 107Жизнь
Велимир Хлебников
Росу вишневую меча Ты сушишь волосом волнистым. А здесь из смеха палача Приходит тот, чей смех неистов. То черноглазою гадалкой, Многоглагольная, молчишь, А то хохочущей русалкой На бивне мамонта сидишь. Он умер, подымая бивни, Опять на небе виден Хорс. Его живого знали ливни — Теперь он глыба, он замерз. Здесь скачешь ты, нежна, как зной, Среди ножей, светла, как пламя. Здесь облак выстрелов сквозной, Из мертвых рук упало знамя. Здесь ты поток времен убыстрила, Скороговоркой судит плаха. А здесь кровавой жертвой выстрела Ложится жизни черепаха. Здесь красных лебедей заря Сверкает новыми крылами. Там надпись старого царя Засыпана песками. Здесь скачешь вольной кобылицей По семикрылому пути. Здесь машешь алою столицей, Точно последнее "прости".
Заклятие смехом
Велимир Хлебников
О, рассмейтесь, смехачи! О, засмейтесь, смехачи! Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно, О, засмейтесь усмеяльно! О рассмешищ надсмеяльных — смех усмейных смехачей! О иссмейся рассмеяльно смех надсмейных смеячей! Смейево, Смейево, Усмей, осмей, смешики, смешики, Смеюнчики, смеюнчики. О, рассмейтесь смехачи О, засмейтесь, смехачи!
Кому сказатеньки…
Велимир Хлебников
Кому сказатеньки, Как важно жила барынька? Нет, не важная барыня, А, так сказать, лягушечка: Толста, низка и в сарафане, И дружбу вела большевитую С сосновыми князьями. И зеркальные топила Обозначили следы, Где она весной ступила, Дева ветреной воды.
Вам
Велимир Хлебников
Могилы вольности — Каргебиль и Гуниб Были соразделителями со мной единых зрелищ, И, за столом присутствуя, они б Мне не воскликнули б: «Что, что, товарищ, мелешь?» Боец, боровшийся, не поборов чуму, Пал около дороги круторогий бык, Чтобы невопрошающих — к чему? Узнать дух с радостью владык. Когда наших коней то бег, то рысь вспугнули их, Пару рассеянно-гордых орлов, Ветер, неосязуемый для нас и тих, Вздымал их царственно на гордый лов. Вселенной повинуяся указу, Вздымался гор ряд долгий. Я путешествовал по Кавказу И думал о далекой Волге. Конь, закинув резво шею, Скакал по легкой складке бездны. С ужасом, в борьбе невольной хорошея, Я думал, что заниматься числами над бездною полезно. Невольно числа я слагал, Как бы возвратясь ко дням творенья, И вычислял, когда последний галл Умрет, не получив удовлетворенья. Далёко в пропасти шумит река, К ней бело-красные просыпались мела, Я думал о природе, что дика И страшной прелестью мила. Я думал о России, которая сменой тундр, тайги, степей Похожа на один божественно звучащий стих, И в это время воздух освободился от цепей И смолк, погас и стих. И вдруг на веселой площадке, Которая, на городскую торговку цветами похожа, Зная, как городские люди к цвету падки, Весело предлагала цвет свой прохожим,- Увидел я камень, камню подобный, под коим пророк Похоронен: скошен он над плитой и увенчан чалмой. И мощи старинной раковины, изогнуты в козлиный рог, На камне выступали; казалось, образ бога камень увенчал мой. Среди гольцов, на одинокой поляне, Где дикий жертвенник дикому богу готов, Я как бы присутствовал на моляне Священному камню священных цветов. Свершался предо мной таинственный обряд. Склоняли голову цветы, Закат был пламенем объят, С раздумьем вечером свиты… Какой, какой тысячекост, Грознокрылат, полуморской, Над морем островом подъемлет хвост, Полунеземной объят тоской? Тогда живая и быстроглазая ракушка была его свидетель, Ныне — уже умерший, но, как и раньше, зоркий камень, Цветы обступили его, как учителя дети, Его — взиравшего веками. И ныне он, как с новгородичами, беседует о водяном И, как Садко, берет на руки ветхогусли — Теперь, когда Кавказом, моря ощеренным дном, В нем жизни сны давно потускли. Так, среди «Записки кушетки» и «Нежный Иосиф», «Подвиги Александра» ваяете чудесными руками — Как среди цветов колосьев С рогом чудесным виден камень. То было более чем случай: Цветы молилися, казалось, пред времен давно прошедших слом О доле нежной, о доле лучшей: Луга топтались их ослом. Здесь лег войною меч Искандров, Здесь юноша загнал народы в медь, Здесь истребил победителя леса ндрав И уловил народы в сеть.
Птичка в клетке
Велимир Хлебников
О чем поешь ты, птичка в клетке? О том ли, как попалась в сетку? Как гнездышко ты вила? Как тебя с подружкой клетка разлучила? Или о счастии твоем В милом гнездышке своем? Или как мушек ты ловила И их деткам носила? О свободе ли, лесах, О высоких ли холмах, О лугах ли зеленых, О полях ли просторных? Скучно бедняжке на жердочке сидеть И из оконца на солце глядеть. В солнечные дни ты купаешься, Песней чудной заливаешься, Старое вспоминаешь, Своё горе забываешь, Семечки клюешь, Жадно водичку пьешь.
Чудовище, жилец вершин
Велимир Хлебников
Чудовище — жилец вершин, С ужасным задом, Схватило несшую кувшин, С прелестным взглядом. Она качалась, точно плод, В ветвях косматых рук. Чудовище, урод, Довольно, тешит свой досуг.
Числа
Велимир Хлебников
Я всматриваюсь в вас, о, числа, И вы мне видитесь одетыми в звери, в их шкурах, Рукой опирающимися на вырванные дубы. Вы даруете единство между змееобразным движением Хребта вселенной и пляской коромысла, Вы позволяете понимать века, как быстрого хохота зубы. Мои сейчас вещеобразно разверзлися зеницы Узнать, что будет Я, когда делимое его — единица.
Тризна
Велимир Хлебников
Гол и наг лежит строй трупов, Песни смертные прочли. Полк стоит, глаза потупив, Тень от летчиков в пыли. И когда легла дубрава На конце глухом села, Мы сказали: «Небу слава!»— И сожгли своих тела. Люди мы иль копья рока Все в одной и той руке? Нет, ниц вемы; нет урока, А окопы вдалеке. Тех, кто мертв, собрал кто жив, Кудри мертвых вились русо. На леса тела сложив, Мы свершали тризну русса. Черный дым восходит к небу, Черный, мощный и густой. Мы стоим, свершая требу, Как обряд велит простой. У холмов, у ста озер Много пало тех, кто жили. На суровый, дубовый костер Мы руссов тела положили. И от строгих мертвых тел Дон восходит и Иртыш. Сизый дым, клубясь, летел. Мы стоим, хранили тишь. И когда веков дубрава Озарила черный дым, Стукнув ружьями, направо Повернули сразу мы.
Усадьба ночью, чингисхань
Велимир Хлебников
Усадьба ночью, чингисхань! Шумите, синие березы. Заря ночная, заратустрь! А небо синее, моцарть! И, сумрак облака, будь Гойя! Ты ночью, облако, роопсь! Но смерч улыбок пролетел лишь, Когтями криков хохоча, Тогда я видел палача И озирал ночную, смел, тишь. И вас я вызвал, смелоликих, Вернул утопленниц из рек. «Их незабудка громче крика»,- Ночному парусу изрек. Еще плеснула сутки ось, Идет вечерняя громада. Мне снилась девушка-лосось В волнах ночного водопада. Пусть сосны бурей омамаены И тучи движутся Батыя, Идут слова, молчаний Каины, — И эти падают святые. И тяжкой походкой на каменный бал С дружиною шел голубой Газдрубал.
Тело, кружева изнанка
Велимир Хлебников
Тело — кружева изнанка, Одинока и легка, Ты срываешь спозаранку Колыбели мотылька. _Вся — жизни радуги присуща, Малиновому рту. Кругом осокоревые кущи И всё поет: цвету! _Север, запад, все сторонки Замкнуты суровым садом. Нехотя, но вперегонки Я бегу с тобою рядом. _Черноокой горожанки Косит око боязливо, И вдруг медлительной южанки Руку протянет за сливой. _Ах, юнак молодой, Дай венок тебе надену, Ты забудешь про бой И забудешь измену. _Сядешь ты у ног покорно, Будешь в очи мне глядеть, И моя тебя задорно Будет бить березой ветвь. _Дева, бойся указаний Кремля белого Казани: Стены, битвою пробиты, Ведь негодны для защиты. _Хоть и низок Севастополь, Целый год крепился он. Я стройна, как гордый тополь, Неприступна с всех сторон. _Прямодушнее туркмена Нет на свете никого. Дева милая, измена, Право, право, не того… _С звонким смехом рассыпаясь, Я смирюсь, щадя беднягу. И, бледнея и шатаясь, Я с тобою быстро лягу.
Там, где жили свиристели
Велимир Хлебников
Там, где жили свиристели, Где качались тихо ели, Пролетели, улетели Стая легких времирей. Где шумели тихо ели, Где поюны крик пропели, Пролетели, улетели Стая легких времирей. В беспорядке диком теней, Где, как морок старых дней, Закружились, зазвенели Стая легких времирей. Стая легких времирей! Ты поюнна и вабна, Душу ты пьянишь, как струны, В сердце входишь, как волна! Ну же, звонкие поюны, Славу легких времирей!
Стенал я, любил я, своей называл
Велимир Хлебников
Стенал я, любил я, своей называл Ту, чья невинность в сказку вошла, Ту, что о мне лишь цвела и жила И счастью нас отдала […] Но Крысолов верховный «крыса» вскрикнул И кинулся, лаем залившись, за «крысой» — И вот уже в лапах небога, И зыбятся свечи у гроба.