Спасибо тебе
Спасибо тебе, что тебя я придумал Под вьюги неласковых зим, Что несколько лет среди звона и шума Счастливым я был и слепым. Воздушные замки построить несложно, Но след их не сыщешь в золе. Как жаль, что недолго и неосторожно Стояли они на земле. Спасибо тебе, что я строил их звонко Из песен, цветов и тепла.Я выдумал девочку в шарфике тонком — И значит, такая была.
Похожие по настроению
Чего ты не делала только…
Арсений Александрович Тарковский
Чего ты не делала только, чтоб видеться тайно со мною, Тебе не сиделось, должно быть, за Камой в дому невысоком, Ты под ноги стлалась травою, уж так шелестела весною, Что боязно было: шагнешь - и заденешь тебя ненароком. Кукушкой в лесу притаилась и так куковала, что люди Завидовать стали: ну вот, Ярославна твоя прилетела! И если я бабочку видел, когда и подумать о чуде Безумием было, я знал: ты взглянуть на меня захотела. А эти павлиньи глазки - там лазори по капельке было На каждом крыле, и светились... Я, может быть, со свету сгину, А ты не покинешь меня, и твоя чудотворная сила Травою оденет, цветами подарит и камень, и глину. И если к земле прикоснуться, чешуйки все в радугах. Надо Ослепнуть, чтоб имя твое не прочесть на ступеньках и сводах Хором этих нежно-зеленых. Вот верности женской засада: Ты за ночь построила город и мне приготовила отдых. А ива, что ты посадила в краю, где вовек не бывала? Тебе до рожденья могли терпеливые ветви присниться; Качалась она, подрастая, и соки земли принимала. За ивой твоей довелось мне, за ивой от смерти укрыться. С тех пор не дивлюсь я, что гибель обходит меня стороною: Я должен ладью отыскать, плыть и плыть и, замучась, причалить. Увидеть такою тебя, чтобы вечно была ты со мною И крыл твоих, глаз твоих, губ твоих, рук - никогда не печалить. Приснись мне, приснись мне, приснись, приснись мне еще хоть однажды. Война меня потчует солью, а ты этой соли не трогай. Нет горечи горше, и горло мое пересохло от жажды. Дай пить. Напои меня. Дай мне воды хоть глоток, хоть немного.
В деревне
Давид Самойлов
В деревне благодарен дому И благодарен кровле, благодарен печке, Особенно когда деревья гнутся долу И ветер гасит звезды, словно свечки.Сверчку в деревне благодарен, И фитилю, и керосину. Особенно когда пурга ударит Во всю медвежью голосину.Соседу благодарен и соседке, Сторожевой собаке. Особенно когда луна сквозь ветки Глядит во мраке.И благодарен верному уму И доброму письму в деревне… Любви благодаренье и всему, Всему — благодаренье!
Уронила девушка перчатку
Илья Сельвинский
Уронила девушка перчатку И сказала мне: «Благодарю». Затомило жалостно и сладко Душу обреченную мою. В переулок девушка свернула, Может быть, уедет в Петроград. Как она приветливо взглянула, В душу заронила этот взгляд. Море ждет… Но что мне это море? Что мне бирюзовая вода, Если бирюзовинку во взоре Не увижу больше никогда? Если с этой маленькой секунды Знаю — наяву или во сне,— Все норд-осты, сивера и зунды Заскулят не в море, а во мне? А она и думать позабыла… Полная сиянья и тепла, Девушка перчатку уронила, Поблагодарила и ушла.
За всё тебя, Господь, благодарю!..
Иван Алексеевич Бунин
За всё тебя, Господь, благодарю! Ты, после дня тревоги и печали, Даруешь мне вечернюю зарю, Простор полей и кротость синей дали. Я одинок и ныне - как всегда. Но вот закат разлил свой пышный пламень, И тает в нем Вечерняя Звезда, Дрожа насквозь, как драгоценный камень. И счастлив я печальною судьбой, И есть отрада сладкая в сознанье, Что я один в безмолвном созерцанье, Что я все чужд и говорю - с Тобой.
Хвала сонету
Константин Бальмонт
Люблю тебя, законченность сонета, С надменною твоею красотой, Как правильную четкость силуэта Красавицы изысканно-простой, Чей стан воздушный, с грудью молодой, Хранит сиянье матового света, В волне волос недвижно-золотой, Чьей пышностью она полуодета. Да, истинный сонет таков, как ты, Пластическая радость красоты, — Но иногда он мстит своим напевом. И не однажды в сердце поражал Сонет несущий смерть, горящий гневом, Холодный, острый, меткий, как кинжал.
Спасибо
Леонид Алексеевич Филатов
В наш трудный, но все-таки праведный век, Отмеченный потом и кровью, Не хлебом единым ты жив, человек, — Ты жив, человек, и любовью. Не злись, что пришла – оттеснила дела, Не злись, что пришла – не спросила, — Скажи ей спасибо за то, что пришла, — Скажи ей за это спасибо!.. Когда удается одерживать верх Тебе над бедою любою, — Не волей единой ты жив, человек, — Ты жив, человек, и любовью. Не хнычь, что была, мол, строптива и зла, Не хнычь, что была, мол, спесива, — Скажи ей спасибо за то, что была, — Скажи ей за это спасибо!..
Ей же
Максимилиан Александрович Волошин
Широки окаемы гор С полета птицы, Но еще безбрежней простор Белой страницы. Ты дала мне эту тетрадь В красном сафьяне, Чтоб отныне в ней собирать Рифмы и грани. Каждый поющий мне размер, Каждое слово — Отголоски глухих пещер Мира земного, — Вязи созвучий и рифм моих Я в ней раскрою И будет мой каждый стих Связан с тобою.
Вы помните
Михаил Зенкевич
Вы помните?.. девочка, кусочки сала Нанизавши на нитку, зимою в саду На ветки сирени бросала Зазябшим синичкам еду. Этой девочкой были вы. А теперь вы стали большой, С мятущейся страстной душой И с глазами, пугающими холодом синевы. Бушуте на море осенний шторм, Не одна перелетная сгинет станица, А сердце мое, как синица, Зимует здесь около вас Под небом морозным синих глаз. И ему, как синицам, нужен прикорм, И оно, как они, иногда Готово стучаться в стекло, В крещенские холода Просясь в тепло. Зато, если выпадет солнечный день Весь из лазури и серебра, Оно, как синичка, взлетевшая на сирень, ПРыгает, бьется о стенки ребра И поет, звеня, щебеча, Благодарность за ласку вашего луча.
Без мамы
Тимофей Белозеров
Стала уже солнечная рама, Лавки выше, а углы острей. Без тебя, заботливая мама, Сразу стало близко до дверей… Самолет сверкал под облаками, Жаворонок падал с высоты, И твоими смуглыми руками Пахли придорожные цветы. Шел к реке я в темную низину На чужие, дымные костры. Ветер дул мне то в лицо, то в спину, Гнал меня из детства до поры. Загонял в незапертые сени, В погреба — за кринкой молока, В пароходных трюмах на колени Становил под тяжестью мешка. Ветер, ветер!.. Выбитые рамы, Потолки в махорочном дыму… Оказаться на земле без мамы Я не пожелаю Никому.
Расставанье с молодостью
Всеволод Рождественский
Ну что ж! Простимся. Так и быть. Минута на пути. Я не умел тебя любить, Веселая,- прости!Пора быть суше и умней… Я терпелив и скуп И той, кто всех подруг нежней, Не дам ни рук, ни губ.За что ж мы чокнемся с тобой? За прошлые года? Раскрой рояль, вздохни и пой, Как пела мне тогда.Я в жарких пальцах скрыл лицо, Я волю дал слезам И слышу — катится кольцо, Звеня, к твоим ногам.Припомним все! Семнадцать лет. В руках — в сафьяне — Блок. В кудрях у яблонь лунный свет, Озерный ветерок.Любовь, экзамены, апрель И наш последний бал, Где в вальсе плыл, кружа метель, Белоколонный зал.Припомним взморье, дюны, бор, Невы свинцовый скат, Университетский коридор, Куда упал закат.Здесь юность кончилась, и вот Ударила война. Мир вовлечен в водоворот, Вскипающий до дна.В грозе и буре рухнул век, Насилья ночь кляня. Родился новый человек Из пепла и огня.Ты в эти дни была сестрой, С косынкой до бровей, И ты склонялась надо мной, Быть может, всех родней.А в Октябре на братский зов, Накинув мой бушлат, Ты шла с отрядом моряков В голодный Петроград.И там, у Зимнего дворца, Сквозь пушек торжество, Я не видал еще лица Прекрасней твоего!Я отдаю рукам твоим Штурвал простого дня. Простимся, милая! С другим Не позабудь меня.Во имя правды до конца, На вечные века Вошли, как жизнь, как свет, в сердца Слова с броневика.В судьбу вплелась отныне нить Сурового пути. Мне не тебя, а жизнь любить! Ты, легкая, прости…
Другие стихи этого автора
Всего: 40А у нас во дворе есть девчонка одна
Лев Ошанин
А у нас во дворе есть девчонка одна, Между шумных подруг неприметна она. Никому из ребят неприметна она. Я гляжу ей вслед: Ничего в ней нет. А я все гляжу, Глаз не отвожу… Есть дружок у меня, я с ним с детства знаком,— Но о ней я молчу даже с лучшим дружком. Почему-то молчу даже с лучшим дружком. Не боюсь я, ребята, ни ночи, ни дня, Ни крутых кулаков, ни воды, ни огня. А при ней — словно вдруг подменяют меня. Вот опять вечерком я стою у ворот, Она мимо из булочной с булкой идет… Я стою и молчу, и обида берет. Или утром стучит каблучками она,— Обо всем позабыв, я слежу из окна И не знаю, зачем мне она так нужна. Я гляжу ей вслед: Ничего в ней нет. А я все гляжу, Глаз не отвожу…
Актриса
Лев Ошанин
Она стареет. Дряблому лицу Не помогают больше притиранья, Как новой ручки медное сиянье Усталому от времени крыльцу. А взгляд ее не сдался, не потух. Пусть не девчонок, не красавиц хлестких,— Она еще выводит на подмостки Своих эпизодических старух. И сохранилась старенькая лента, Едва объявят где-нибудь, одна, Смущаясь, с томной слабостью в коленках, Спешит в неполный кинозал она. Спешит назад к себе двадцатилетней, Когда, среди бесчисленных сестер, Ее, одну на целом белом свете, Открыл для этой ленты режиссер. И, хоть глаза счастливые влажны, Она глядит чуть-чуть со стороны. Вот этот шаг не так бы, это слово, Вот этот взгляд, вот этот поворот… Ах, если бы сейчас, ах, если б слова… А фильм себе тихонечко идет — Не слишком звонкий и не обветшалый. Но что-то было в той девчонке шалой, Чего она не поняла сама. Ухмылка? Быстрой речи кутерьма? И вновь она тревожится и любит Среди чужих людей в случайном клубе… Но гаснет ленты обжитой уют. Вся там, вдали от жизни повседневной, Она идет походкою царевны. А зрители ее не узнают.
Бирюсинка
Лев Ошанин
До свиданья, белый город С огоньками на весу! Через степи, через горы Мне на речку Бирюсу. Только лоси славят в трубы Там сибирскую весну. Только валят лесорубы Там ангарскую сосну. Там, где речка, речка Бирюса, Ломая лед, шумит-поет на голоса,— Там ждет меня таежная Тревожная краса… Не березку, не осинку, Не кедровую тайгу, А девчонку-бирюсинку Позабыть я не могу. С ружьецом уйдет под ветер, Не найдешь четыре дня. …Может, в лося выстрел метил, А ударил он в меня. Пусть красивы городские — У нее глаза синей. Городские не такие, Если сердце тянет к ней… Перед этим синим взором Я как парус на волне. То ль ее везти мне в город, То ль в тайге остаться мне. Там, где речка, речка Бирюса, Ломая лед, шумит-поет на голоса,— Там ждет меня таежная Тревожная краса…
Верблюд
Лев Ошанин
Не по-африкански, не по-русски… Нынче август по-октябрьски лют. На меня поглядывает грустно Шерстяной египетский верблюд. Я ему сказал в Александрии, Там, где тени желтые резки: — Дочка у меня. Наговори ей Все, что знаешь, про свои пески.- Мы с ним плыли через Фамагусту, Заходя в Бейрут, в Пирей, в Стамбул, Впитывая белизну искусства, Черный средиземноморский гул. …Я не знал тогда, что дома пусто — Только стол, тахта, рабочий стул. Свечи обгоревшие погасли. Дочку увезли, отдали в ясли. И верблюд мой скучен и сутул. За окном ни солнца, ни лазури. Где небес египетская синь? …А давай, верблюд, камин раскурим, Распахнем окно навстречу бурям, Впустим ветер трех твоих пустынь… Мир мой для тебя еще неведом, Мой заморский шерстяной верблюд. Пусть песок засыплет наши беды, Пусть их белые снега зальют.
Вновь залаяла собака
Лев Ошанин
Вновь залаяла собака, Я смотрю через кусты,- Но беззвучно-одинаков Мир зеленой темноты. Дрогнет лист, да ветер дунет… Как часы остановить? Ты сказала накануне, Что приедешь, может быть. Возвращаюсь в мир тесовый. Длинен вечер в сентябре. Только сяду — лает снова Та собака на дворе. Ведь не злая же, однако Все мудрует надо мной! …Просто глупая собака, Просто скучно ей одной.
Волжская баллада
Лев Ошанин
Третий год у Натальи тяжелые сны, Третий год ей земля горяча — С той поры как солдатской дорогой войны Муж ушел, сапогами стуча. На четвертом году прибывает пакет. Почерк в нем незнаком и суров: «Он отправлен в саратовский лазарет, Ваш супруг, Алексей Ковалев». Председатель дает подорожную ей. То надеждой, то горем полна, На другую солдатку оставив детей, Едет в город Саратов она. А Саратов велик. От дверей до дверей Как найти в нем родные следы? Много раненых братьев, отцов и мужей На покое у волжской воды. Наконец ее доктор ведет в тишине По тропинкам больничных ковров. И, притихшая, слышит она, как во сне: — Здесь лежит Алексей Ковалев.— Нерастраченной нежности женской полна, И калеку Наталья ждала, Но того, что увидела, даже она Ни понять, ни узнать не могла. Он хозяином был ее дум и тревог, Запевалой, лихим кузнецом. Он ли — этот бедняга без рук и без ног, С перекошенным, серым лицом? И, не в силах сдержаться, от горя пьяна, Повалившись в кровать головой, В голос вдруг закричала, завыла она: — Где ты, Леша, соколик ты мой?! — Лишь в глазах у него два горячих луча. Что он скажет — безрукий, немой! И сурово Наталья глядит на врача: — Собирайте, он едет домой. Не узнать тебе друга былого, жена,— Пусть как память живет он в дому. — Вот спаситель ваш,— детям сказала она,— Все втроем поклонитесь ему! Причитали соседки над женской судьбой, Горевал ее горем колхоз. Но, как прежде, вставала Наталья с зарей, И никто не видал ее слез… Чисто в горнице. Дышат в печи пироги. Только вдруг, словно годы назад, Под окном раздаются мужские шаги, Сапоги по ступенькам стучат. И Наталья глядит со скамейки без слов, Как, склонившись в дверях головой, Входит в горницу муж — Алексей Ковалев — С перевязанной правой рукой. — Не ждала? — говорит, улыбаясь, жене. И, взглянув по-хозяйски кругом, Замечает чужие глаза в тишине И другого на месте своем. А жена перед ним ни мертва ни жива… Но, как был он, в дорожной пыли, Все поняв и не в силах придумать слова, Поклонился жене до земли. За великую душу подруге не мстят И не мучают верной жены. А с войны воротился не просто солдат, Не с простой воротился войны. Если будешь на Волге — припомни рассказ, Невзначай загляни в этот дом, Где напротив хозяйки в обеденный час Два солдата сидят за столом.
Гимн демократической молодежи мира
Лев Ошанин
I[/I] Дети разных народов, Мы мечтою о мире живем. В эти грозные годы Мы за счастье бороться идем. В разных землях и странах, На морях-океанах Каждый, кто молод, Дайте нам руки,— В наши ряды, друзья! Песню дружбы запевает молодежь. Эту песню не задушишь, не убьешь! Нам, молодым, Вторит песней той Весь шар земной. Эту песню не задушишь, не убьешь! Помним грохот металла И друзей боевых имена. Кровью праведной алой Наша дружба навек скреплена. Всех, кто честен душою, Мы зовем за собою. Счастье народов, Светлое завтра В наших руках, друзья! Молодыми сердцами Повторяем мы клятвы слова, Подымаем мы знамя За священные наши права! Снова черные силы Роют миру могилу,— Каждый, кто честен, Встань с нами вместе Против огня войны! Песню дружбы запевает молодежь. Эту песню не задушишь, не убьешь! Нам, молодым, Вторит песней той Весь шар земной. Эту песню не задушишь, не убьешь!
Гроза
Лев Ошанин
Была гроза. Гроза как наводненье. Без отдыха. Все миги, все мгновенья — Одна сплошная молния ребром. Один непрекращающийся гром. Я, столько лет глядящий на природу, Такой грозы еще не видел сроду. Казалось, это день и солнце встало, Казалось, это море грохотало. Казалось, этот гром и это пламя, Нечеловечьей злобой рождены, На землю низвергаются стволами С затучной марсианской стороны. Никто не спал. Собака жалась к людям И вздрагивала вогнутой спиной. Соседи шебуршали за стеной. Качались ветви, как от тяжкой боли, Казалось, содрогался шар земной! А сын, шельмец, устав на волейболе, Спокойно спал…
День
Лев Ошанин
Северный жался ко мне олень. Годы летели прочь. Я видел в жизни вечный день И видел вечную ночь. День мне реками резал путь И мучил мои глаза,- Ни уйти от него, ни уснуть, Ни спрятать душу нельзя. И я, измученный белой тоской, Гоня все дневное прочь, Шептал, к березе припав щекой: «Ночь… Ночь… Ночь…» И ночь тогда приходила ко мне, Свет и снег темня. Вьюгой звезды гася в окне, Обволакивала меня. Снегов бездомная чистота, Сияний северных тень… У ночи есть своя красота, Но — день! День. День.
Дороги
Лев Ошанин
Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Знать не можешь Доли своей: Может, крылья сложишь Посреди степей. Вьется пыль под сапогами — степями, полями,- А кругом бушует пламя Да пули свистят. Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Выстрел грянет, Ворон кружит, Твой дружок в бурьяне Неживой лежит. А дорога дальше мчится, пылится, клубится А кругом земля дымится — Чужая земля! Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Край сосновый. Солнце встает. У крыльца родного Мать сыночка ждет. И бескрайними путями степями, полями — Все глядят вослед за нами Родные глаза. Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Снег ли, ветер Вспомним, друзья. …Нам дороги эти Позабыть нельзя.
Дочь
Лев Ошанин
Разутюжила платье и ленты. С платочком К материнским духам… И шумит. И поет. Ничего не поделаешь, выросла дочка — Комсомольский значок и шестнадцатый год. — Ты куда собралась?— я спросить ее вправе. — Мама знает,— тряхнула она головой. — Мама — мамой. Но что ж ты со мною лукавишь? Я ведь, девочка, тоже тебе не чужой!— А Татьяна краснеет. Вовек не забыть ей То, о чем я сейчас так случайно спросил. У девчонки сегодня большое событье — Первый раз ее мальчик в театр пригласил. Кто такой? Я смотрю мимо глаз ее, на пол. Парень славный и дельный. Но тихая грусть Заполняет мне душу.— Ты сердишься, папа? — Что ты, дочка! Иди. Я совсем не сержусь. Белый фартук нарядный надела она. Звучно хлопнула дверь. Тишина. Почему же так грустно? Что выросла Таня? А ведь Танина мама, чей смех по весне Так же звонок и светел, как в юности ранней, Все порой еще девочкой кажется мне. Долго тянется вечер — секунды заметней… Я сижу, вспоминая сквозь тысячи дней, Был ли бережен с тою, шестнадцатилетней, С полудетскою, с первой любовью моей.
Если любишь — найди
Лев Ошанин
В этот вечер в танце карнавала Я руки твоей коснулся вдруг. И внезапно искра пробежала В пальцах наших встретившихся рук. Где потом мы были, я не знаю, Только губы помню в тишине, Только те слова, что, убегая, На прощанье ты шепнула мне: Если любишь — найди, Если хочешь — приди, Этот день не пройдет без следа. Если ж нету любви, Ты меня не зови, Все равно не найдешь никогда. И ночами снятся мне недаром Холодок оставленной скамьи, Тронутые ласковым загаром Руки обнаженные твои. Неужели не вернется снова Этой летней ночи забытье, Тихий шепот голоса родного, Легкое дыхание твое: Если любишь — найди, Если хочешь — приди, Этот день не пройдет без следа. Если ж нету любви, Ты меня не зови, Все равно не найдешь никогда.