Актриса
Она стареет. Дряблому лицу Не помогают больше притиранья, Как новой ручки медное сиянье Усталому от времени крыльцу. А взгляд ее не сдался, не потух. Пусть не девчонок, не красавиц хлестких,— Она еще выводит на подмостки Своих эпизодических старух.
И сохранилась старенькая лента, Едва объявят где-нибудь, одна, Смущаясь, с томной слабостью в коленках, Спешит в неполный кинозал она. Спешит назад к себе двадцатилетней, Когда, среди бесчисленных сестер, Ее, одну на целом белом свете, Открыл для этой ленты режиссер.
И, хоть глаза счастливые влажны, Она глядит чуть-чуть со стороны. Вот этот шаг не так бы, это слово, Вот этот взгляд, вот этот поворот… Ах, если бы сейчас, ах, если б слова… А фильм себе тихонечко идет — Не слишком звонкий и не обветшалый. Но что-то было в той девчонке шалой, Чего она не поняла сама. Ухмылка? Быстрой речи кутерьма?
И вновь она тревожится и любит Среди чужих людей в случайном клубе… Но гаснет ленты обжитой уют. Вся там, вдали от жизни повседневной, Она идет походкою царевны. А зрители ее не узнают.
Похожие по настроению
Старуха
Александр Петрович Сумароков
Въ деревнѣ женщина пригожая была, И розѣ красотой подобною цвѣла. Не возвращаются назадъ къ истокамъ воды, Ни къ намъ протедшія младыя наши годы: Состарѣлась она; то долгъ природы, И вышла на всегда красавица изъ моды: Не ходитъ болѣе на пляску въ короводы; Лишъ только пѣчь она старается тереть, И кости грѣть, Воспоминая дни своей минувшей славы, И прежнія свои забавы. Изъ етова теперь я басенку скраю. Старуха на пѣчи лежала на краю, Крехтѣла, кашляла, стонала; Однако о любви еще воспоминала, И захрапѣла въ мысли сей. Тотчасъ, Морфей, Представилъ ей Любовника, такъ живо, Какъ будто было то не лживо. Старуха голову въ низъ пѣчи протянувъ, Любовника поцаловать хотѣла, И тушу въ радостномъ восторгѣ всю тряхнувъ, Неволей съ пѣчи полетѣла, Къ любовнику всѣ мысли устремивъ: И умираючи, крестецъ переломивъ, Ворчала, екую сварила баба брагу! На край я пѣчи впредь поколь жива не лягу. Старуха! умствовать полезняе тогда, Доколѣ не пришла бѣда.
Старушка
Иван Мятлев
Идет старушка в дальний путь, С сумою и клюкой; Найдет ли место отдохнуть Старушка в час ночной? Среди грозы кто приютит? Как ношу донесет? Ничто старушку не страшит, Идет себе, идет… Присесть не смеет на часок, Чтоб дух перевести; Короткий дан старушке срок, Ей только б добрести… И, может быть, в последний раз Ей суждено туда, Куда душа всегда рвалась, Где кончится беда. Во что б ни стало, а дойти, Хоть выбиться из сил, Как бы ни страшно на пути, Чем путь бы ни грозил. Так в жизни поздние лета Сильней волнует кровь Души последняя мечта, Последняя любовь. Ничто не помогает нам — Ни юность, ни краса, Ни рой надежд, младым годам Дарящий небеса. Одна любовь взамен всему, И с нею мы идем, И с нею горестей суму Безропотно несем. Спешим, спешим в далекий путь. Желали бы бежать… Присесть не смеем, отдохнуть, Чтобы не опоздать. Бесщадно гонит нас любовь, Пока дойдем туда, Где навсегда остынет кровь, Где кончится беда.
Старуха
Марина Ивановна Цветаева
Слово странное — старуха! Смысл неясен, звук угрюм, Как для розового уха Тёмной раковины шум. В нём — непонятое всеми, Кто мгновения экран. В этом слове дышит время В раковине — океан.
Я не прячу прядь седую
Наталья Крандиевская-Толстая
Я не прячу прядь седую В тусклом золоте волос. Я о прошлом не тоскую, — Так случилось, так пришлось.Всё светлее бескорыстье, Всё просторней новый дом, Всё короче, проще мысли О напрасном, о былом.Но не убыль, не усталость Ты несёшь в мой дом лесной, Молодая моя старость С соучастницей-весной!Ты несёшь ко мне в Заречье Самый твой роскошный дар: Соловьиный этот вечер И черёмухи угар.Ты несёшь такую зрелость И такую щедрость сил, Чтобы петь без слов хотелось И в закат лететь без крыл.
Ты сама проявила похвальное рвенье
Наум Коржавин
Ты сама проявила похвальное рвенье, Только ты просчиталась на самую малость. Ты хотела мне жизнь ослепить на мгновенье, А мгновение жизнью твоей оказалось. Твой расчёт оказался придуманным вздором. Ты ошиблась в себе, а прозренье — расплата. Не смогла ты холодным блеснуть метеором, Слишком женщиной — нежной и теплой — была ты. Ты не знала про это, но знаешь сегодня, Заплативши за знанье жестокую цену. Уходила ты так, словно впрямь ты свободна, А вся жизнь у тебя оказалась изменой. Я прощаюсь сегодня с несчастьем и счастьем, Со свиданьями тайными в слякоть сплошную. И с твоим увяданьем. И с горькою властью Выпрямлять твое тело одним поцелуем…. . . . . . . . . . . . . . . . . . . Тяжело, потому что прошедшие годы Уж другой не заполнишь, тебя не забудешь, И что больше той странной, той ждущей чего-то Глупой девочкой — ни для кого ты не будешь.
Она
Николай Степанович Гумилев
Я знаю женщину: молчанье, Усталость горькая от слов, Живет в таинственном мерцанье Ее расширенных зрачков. Ее душа открыта жадно Лишь медной музыке стиха, Пред жизнью, дольней и отрадной Высокомерна и глуха. Неслышный и неторопливый, Так странно плавен шаг ее, Назвать нельзя ее красивой, Но в ней все счастие мое. Когда я жажду своеволий И смел и горд — я к ней иду Учиться мудрой сладкой боли В ее истоме и бреду. Она светла в часы томлений И держит молнии в руке, И четки сны ее, как тени На райском огненном песке.
Борису Корнилову
Ольга Берггольц
…И все не так, и ты теперь иная. поешь другое, плачешь о другом… Б. Корнилов 1 О да, я иная, совсем уж иная! Как быстро кончается жизнь… Я так постарела, что ты не узнаешь, а может, узнаешь? Скажи! Не стану прощенья просить я, ни клятвы напрасной не стану давать. Но если — я верю — вернешься обратно, но если сумеешь узнать,— давай о взаимных обидах забудем, побродим, как раньше, вдвоем,— и плакать, и плакать, и плакать мы будем, мы знаем с тобою — о чем. 1939 2 Перебирая в памяти былое, я вспомню песни первые свои: «Звезда горит над розовой Невою, заставские бормочут соловьи…» …Но годы шли все горестней и слаще, земля необозримая кругом. Теперь — ты прав, мой первый и пропащий,— _пою другое,плачу о другом… А юные девчонки и мальчишки они — о том же: сумерки, Нева… И та же нега в этих песнях дышит, и молодость по-прежнему права.
Средний возраст
Вадим Шефнер
А где-то там, куда нам не вернуться В далеком детстве, в юности, вдали,— По-прежнему ревнуют, и смеются, И верят, что прибудут корабли. У возраста туда не отпроситься,— А там не смяты травы на лугу, И Пенелопа в выгоревшем ситце Всё ждет меня на давнем берегу. Сидит, руками охватив колено, Лицом к неугасающей заре, Нерукотворна, неприкосновенна,— Как мотылек, увязший в янтаре.
Машенька
Ярослав Смеляков
Происходило это, как ни странно, не там, где бьет по берегу прибой, не в Дании старинной и туманной, а в заводском поселке под Москвой.Там жило, вероятно, тысяч десять, я не считал, но полагаю так. На карте мира, если карту взвесить, поселок этот — ерунда, пустяк.Но там была на месте влажной рощи, на нет сведенной тщанием людей, как и в столицах, собственная площадь и белый клуб, поставленный на ней.И в этом клубе, так уж было надо,— нам отставать от жизни не с руки,— кино крутилось, делались доклады и занимались всякие кружки.Они трудились, в общем, не бесславно, тянули все, кто как умел и мог. Но был средь них, как главный между равных, бесспорно, драматический кружок.Застенчива и хороша собою, как стеклышко весеннее светла, его премьершей и его душою у нас в то время Машенька была.На шаткой сцене зрительного зала на фоне намалеванных небес она, светясь от радости, играла чекисток, комсомолок и принцесс.Лукавый взгляд, и зыбкая походка, и голосок, волнительный насквозь… Мещаночка, девчонка, счетоводка,— нельзя понять, откуда что бралось?Ей помогало чувствовать событья, произносить высокие слова не мастерство, а детское наитье, что иногда сильнее мастерства.С естественной смущенностью и болью, от ощущенья жизни весела, она не то чтобы вживалась в роли, она ролями этими жила.А я в те дни, не требуя поблажки, вертясь, как черт, с блокнотом и пером, работал в заводской многотиражке ответственным ее секретарем.Естественно при этой обстановке, что я, отнюдь не жулик и нахал, по простоте на эти постановки огромные рецензии писал.Они воспринимались с интересом и попадали в цель наверняка лишь потому, что остальная пресса не замечала нашего кружка.Не раз, не раз — солгать я не посмею — сам режиссер дарил улыбку мне: Василь Васильич с бабочкой на шее, в качаловском блистающем пенсне.Я Машеньку и ныне вспоминаю на склоне лет, в другом краю страны. Любил ли я ее? Теперь не знаю,— мы были все в ту пору влюблены.Я вспоминаю не без нежной боли тот грузовик давно ушедших дней, в котором нас возили на гастроли по ближним клубам юности моей.И шум кулис, и дружный шепот в зале, и вызовы по многу раз подряд, и ужины, какие нам давали в ночных столовках — столько лет назад!Но вот однажды… Понимает каждый или поймет, когда настанет час, что в жизни все случается однажды, единожды и, в общем, только раз.Дают звонки. Уже четвертый сдуру. Партер гудит. Погашен в зале свет. Оркестрик наш закончил увертюру. Пора! Пора! А Машеньки все нет.Василь Васильич донельзя расстроен, он побледнел и даже спал с лица, как поседелый в грозных битвах воин, увидевший предательство юнца.Снимают грим кружковцы остальные. Ушел партер, и опустел балкон. Так в этот день безрадостный — впервые спектакль был позорно отменен.Назавтра утром с тихой ветвью мира, чтоб нам не оставаться в стороне, я был направлен к Маше на квартиру, Но дверь ее не открывалась мне.А к вечеру, рожденный в смраде где-то из шепота шекспировских старух, нам принесли в редакцию газеты немыслимый, но достоверный слух.И услыхала заводская пресса, упрятав в ящик срочные дела, что наша поселковая принцесса, как говорят на кухнях, понесла.Совет семьи ей даровал прощенье. Но запретил (чтоб все быстрей забыть) не то чтоб там опять играть на сцене, а даже близко к клубу подходить.Я вскорости пошел к ней на работу, мне нужен был жестокий разговор… Она прилежно щелкала на счетах в халатике, скрывающем позор.Не удалось мне грозное начало. Ты ожидал смятенности — изволь! Она меня ничуть не замечала — последняя разыгранная роль.Передо мной спокойно, достославно, внушительно сидела вдалеке не Машенька, а Марья Николавна с конторским карандашиком в руке.Уже почти готовая старуха, живущая степенно где-то там. Руины развалившегося духа, очаг погасший, опустелый храм.А через день, собравшись без изъятья и от завкома выслушав урок, возобновил вечерние занятья тот самый драматический кружок.Не вечно ж им страдать по женской доле и повторять красивые слова. Все ерунда! И Машенькины роли взяла одна прекрасная вдова.Софиты те же, мизансцены те же, все так же дружно рукоплещет зал. Я стал писать рецензии все реже, а вскорости и вовсе перестал.
Звезда манежа
Юлия Друнина
Наездника почтительные руки На ней, артистке, вот уж скоро год Не стягивали бережно подпруги, Не украшали мундштуками рот…Она в галантном не кружилась танце, Не мчалась по арене взад -назад — Когда лошадке стукнуло 16, То это, словно наши 60!На пенсию тогда уходят люди, Но со зверья другой, понятно, спрос. «Зря жрет овес ,- решили в цирке ,- сбудем Мы эту старушенцию в обоз».И вот она, почти совсем слепая, Впряглась, вздыхая, в рваную шлею… И потащила, тяжело ступая, Телегу дребезжащую свою.Шел серый дождь, рассвет промозглый брезжил В разбитые копыта лезла грязь, Над ней, балованной звездой манежа, Куражился возница, матерясь.Ломовики, теперь ее коллеги, Взирали на циркачку свысока… Дни дребезжат, как старые телеги, Кнут обжигает впалые бока.И все же ночью, в деннике убогом, Самой себе во мраке не видна, Присев на задние трясущиеся ноги, Пытается вальсировать она.
Другие стихи этого автора
Всего: 40А у нас во дворе есть девчонка одна
Лев Ошанин
А у нас во дворе есть девчонка одна, Между шумных подруг неприметна она. Никому из ребят неприметна она. Я гляжу ей вслед: Ничего в ней нет. А я все гляжу, Глаз не отвожу… Есть дружок у меня, я с ним с детства знаком,— Но о ней я молчу даже с лучшим дружком. Почему-то молчу даже с лучшим дружком. Не боюсь я, ребята, ни ночи, ни дня, Ни крутых кулаков, ни воды, ни огня. А при ней — словно вдруг подменяют меня. Вот опять вечерком я стою у ворот, Она мимо из булочной с булкой идет… Я стою и молчу, и обида берет. Или утром стучит каблучками она,— Обо всем позабыв, я слежу из окна И не знаю, зачем мне она так нужна. Я гляжу ей вслед: Ничего в ней нет. А я все гляжу, Глаз не отвожу…
Бирюсинка
Лев Ошанин
До свиданья, белый город С огоньками на весу! Через степи, через горы Мне на речку Бирюсу. Только лоси славят в трубы Там сибирскую весну. Только валят лесорубы Там ангарскую сосну. Там, где речка, речка Бирюса, Ломая лед, шумит-поет на голоса,— Там ждет меня таежная Тревожная краса… Не березку, не осинку, Не кедровую тайгу, А девчонку-бирюсинку Позабыть я не могу. С ружьецом уйдет под ветер, Не найдешь четыре дня. …Может, в лося выстрел метил, А ударил он в меня. Пусть красивы городские — У нее глаза синей. Городские не такие, Если сердце тянет к ней… Перед этим синим взором Я как парус на волне. То ль ее везти мне в город, То ль в тайге остаться мне. Там, где речка, речка Бирюса, Ломая лед, шумит-поет на голоса,— Там ждет меня таежная Тревожная краса…
Верблюд
Лев Ошанин
Не по-африкански, не по-русски… Нынче август по-октябрьски лют. На меня поглядывает грустно Шерстяной египетский верблюд. Я ему сказал в Александрии, Там, где тени желтые резки: — Дочка у меня. Наговори ей Все, что знаешь, про свои пески.- Мы с ним плыли через Фамагусту, Заходя в Бейрут, в Пирей, в Стамбул, Впитывая белизну искусства, Черный средиземноморский гул. …Я не знал тогда, что дома пусто — Только стол, тахта, рабочий стул. Свечи обгоревшие погасли. Дочку увезли, отдали в ясли. И верблюд мой скучен и сутул. За окном ни солнца, ни лазури. Где небес египетская синь? …А давай, верблюд, камин раскурим, Распахнем окно навстречу бурям, Впустим ветер трех твоих пустынь… Мир мой для тебя еще неведом, Мой заморский шерстяной верблюд. Пусть песок засыплет наши беды, Пусть их белые снега зальют.
Вновь залаяла собака
Лев Ошанин
Вновь залаяла собака, Я смотрю через кусты,- Но беззвучно-одинаков Мир зеленой темноты. Дрогнет лист, да ветер дунет… Как часы остановить? Ты сказала накануне, Что приедешь, может быть. Возвращаюсь в мир тесовый. Длинен вечер в сентябре. Только сяду — лает снова Та собака на дворе. Ведь не злая же, однако Все мудрует надо мной! …Просто глупая собака, Просто скучно ей одной.
Волжская баллада
Лев Ошанин
Третий год у Натальи тяжелые сны, Третий год ей земля горяча — С той поры как солдатской дорогой войны Муж ушел, сапогами стуча. На четвертом году прибывает пакет. Почерк в нем незнаком и суров: «Он отправлен в саратовский лазарет, Ваш супруг, Алексей Ковалев». Председатель дает подорожную ей. То надеждой, то горем полна, На другую солдатку оставив детей, Едет в город Саратов она. А Саратов велик. От дверей до дверей Как найти в нем родные следы? Много раненых братьев, отцов и мужей На покое у волжской воды. Наконец ее доктор ведет в тишине По тропинкам больничных ковров. И, притихшая, слышит она, как во сне: — Здесь лежит Алексей Ковалев.— Нерастраченной нежности женской полна, И калеку Наталья ждала, Но того, что увидела, даже она Ни понять, ни узнать не могла. Он хозяином был ее дум и тревог, Запевалой, лихим кузнецом. Он ли — этот бедняга без рук и без ног, С перекошенным, серым лицом? И, не в силах сдержаться, от горя пьяна, Повалившись в кровать головой, В голос вдруг закричала, завыла она: — Где ты, Леша, соколик ты мой?! — Лишь в глазах у него два горячих луча. Что он скажет — безрукий, немой! И сурово Наталья глядит на врача: — Собирайте, он едет домой. Не узнать тебе друга былого, жена,— Пусть как память живет он в дому. — Вот спаситель ваш,— детям сказала она,— Все втроем поклонитесь ему! Причитали соседки над женской судьбой, Горевал ее горем колхоз. Но, как прежде, вставала Наталья с зарей, И никто не видал ее слез… Чисто в горнице. Дышат в печи пироги. Только вдруг, словно годы назад, Под окном раздаются мужские шаги, Сапоги по ступенькам стучат. И Наталья глядит со скамейки без слов, Как, склонившись в дверях головой, Входит в горницу муж — Алексей Ковалев — С перевязанной правой рукой. — Не ждала? — говорит, улыбаясь, жене. И, взглянув по-хозяйски кругом, Замечает чужие глаза в тишине И другого на месте своем. А жена перед ним ни мертва ни жива… Но, как был он, в дорожной пыли, Все поняв и не в силах придумать слова, Поклонился жене до земли. За великую душу подруге не мстят И не мучают верной жены. А с войны воротился не просто солдат, Не с простой воротился войны. Если будешь на Волге — припомни рассказ, Невзначай загляни в этот дом, Где напротив хозяйки в обеденный час Два солдата сидят за столом.
Гимн демократической молодежи мира
Лев Ошанин
I[/I] Дети разных народов, Мы мечтою о мире живем. В эти грозные годы Мы за счастье бороться идем. В разных землях и странах, На морях-океанах Каждый, кто молод, Дайте нам руки,— В наши ряды, друзья! Песню дружбы запевает молодежь. Эту песню не задушишь, не убьешь! Нам, молодым, Вторит песней той Весь шар земной. Эту песню не задушишь, не убьешь! Помним грохот металла И друзей боевых имена. Кровью праведной алой Наша дружба навек скреплена. Всех, кто честен душою, Мы зовем за собою. Счастье народов, Светлое завтра В наших руках, друзья! Молодыми сердцами Повторяем мы клятвы слова, Подымаем мы знамя За священные наши права! Снова черные силы Роют миру могилу,— Каждый, кто честен, Встань с нами вместе Против огня войны! Песню дружбы запевает молодежь. Эту песню не задушишь, не убьешь! Нам, молодым, Вторит песней той Весь шар земной. Эту песню не задушишь, не убьешь!
Гроза
Лев Ошанин
Была гроза. Гроза как наводненье. Без отдыха. Все миги, все мгновенья — Одна сплошная молния ребром. Один непрекращающийся гром. Я, столько лет глядящий на природу, Такой грозы еще не видел сроду. Казалось, это день и солнце встало, Казалось, это море грохотало. Казалось, этот гром и это пламя, Нечеловечьей злобой рождены, На землю низвергаются стволами С затучной марсианской стороны. Никто не спал. Собака жалась к людям И вздрагивала вогнутой спиной. Соседи шебуршали за стеной. Качались ветви, как от тяжкой боли, Казалось, содрогался шар земной! А сын, шельмец, устав на волейболе, Спокойно спал…
День
Лев Ошанин
Северный жался ко мне олень. Годы летели прочь. Я видел в жизни вечный день И видел вечную ночь. День мне реками резал путь И мучил мои глаза,- Ни уйти от него, ни уснуть, Ни спрятать душу нельзя. И я, измученный белой тоской, Гоня все дневное прочь, Шептал, к березе припав щекой: «Ночь… Ночь… Ночь…» И ночь тогда приходила ко мне, Свет и снег темня. Вьюгой звезды гася в окне, Обволакивала меня. Снегов бездомная чистота, Сияний северных тень… У ночи есть своя красота, Но — день! День. День.
Дороги
Лев Ошанин
Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Знать не можешь Доли своей: Может, крылья сложишь Посреди степей. Вьется пыль под сапогами — степями, полями,- А кругом бушует пламя Да пули свистят. Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Выстрел грянет, Ворон кружит, Твой дружок в бурьяне Неживой лежит. А дорога дальше мчится, пылится, клубится А кругом земля дымится — Чужая земля! Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Край сосновый. Солнце встает. У крыльца родного Мать сыночка ждет. И бескрайними путями степями, полями — Все глядят вослед за нами Родные глаза. Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Снег ли, ветер Вспомним, друзья. …Нам дороги эти Позабыть нельзя.
Дочь
Лев Ошанин
Разутюжила платье и ленты. С платочком К материнским духам… И шумит. И поет. Ничего не поделаешь, выросла дочка — Комсомольский значок и шестнадцатый год. — Ты куда собралась?— я спросить ее вправе. — Мама знает,— тряхнула она головой. — Мама — мамой. Но что ж ты со мною лукавишь? Я ведь, девочка, тоже тебе не чужой!— А Татьяна краснеет. Вовек не забыть ей То, о чем я сейчас так случайно спросил. У девчонки сегодня большое событье — Первый раз ее мальчик в театр пригласил. Кто такой? Я смотрю мимо глаз ее, на пол. Парень славный и дельный. Но тихая грусть Заполняет мне душу.— Ты сердишься, папа? — Что ты, дочка! Иди. Я совсем не сержусь. Белый фартук нарядный надела она. Звучно хлопнула дверь. Тишина. Почему же так грустно? Что выросла Таня? А ведь Танина мама, чей смех по весне Так же звонок и светел, как в юности ранней, Все порой еще девочкой кажется мне. Долго тянется вечер — секунды заметней… Я сижу, вспоминая сквозь тысячи дней, Был ли бережен с тою, шестнадцатилетней, С полудетскою, с первой любовью моей.
Если любишь — найди
Лев Ошанин
В этот вечер в танце карнавала Я руки твоей коснулся вдруг. И внезапно искра пробежала В пальцах наших встретившихся рук. Где потом мы были, я не знаю, Только губы помню в тишине, Только те слова, что, убегая, На прощанье ты шепнула мне: Если любишь — найди, Если хочешь — приди, Этот день не пройдет без следа. Если ж нету любви, Ты меня не зови, Все равно не найдешь никогда. И ночами снятся мне недаром Холодок оставленной скамьи, Тронутые ласковым загаром Руки обнаженные твои. Неужели не вернется снова Этой летней ночи забытье, Тихий шепот голоса родного, Легкое дыхание твое: Если любишь — найди, Если хочешь — приди, Этот день не пройдет без следа. Если ж нету любви, Ты меня не зови, Все равно не найдешь никогда.
Есть покладистые люди
Лев Ошанин
Есть покладистые люди, Нераздумчивый народ, Как им скажут, так и будет, Все исполнят в свой черед. Много есть из них достойных, Только я люблю не их, А шерстистых, беспокойных, Самобытных, волевых. Все, что знают,— знают сами. Решено — так решено. Все, что сказано словами, Все обдумано давно. Хочешь — ставь его министром, Хочешь — мастером пошли, Будет тем же коммунистом Он в любом краю земли. Будет жить он без уступки, Не идя на поводу, Все решенья, все поступки, Все ошибки на виду. А чтоб жизнь не заносила,— Жесткой правды не тая, Есть одна на свете сила — Это Партия моя. Перед ней смирив гордыню, Как мальчишка вдруг смущен,— И слова горчей полыни Сердцем будет слушать он. Беззаветный, твердоглазый, Крепкорукий человек, Может, что поймет не сразу, Но зато поймет навек.