Священник и гумиластик
Басня Однажды с посохом и книгою в руке, Отец Иван плелся нарочито к реке. Зачем к реке? Затем, чтоб паки Взглянуть, как ползают в ней раки. Отца Ивана нрав такой. Вот, рассуждая сам с собой, Рейсфедером он в книге той Чертил различные, хотя зело не метки, Заметки. Уставши, сев на берегу реки, Уснул, а из руки, Сначала книга, гумиластик, А там и посох, все на дно. Как вдруг наверх всплывает головастик, И с жадностью схватив в мгновение одно, Как посох, так равно И гумиластик, Ну, словом, все, что пастырь упустил, Такую речь к нему он обратил: Иерей! не надевать бы рясы, Коль хочешь, батюшка, ты в праздности сидеть, Иль в празднословии точить балясы! Ты денно, нощно должен бдеть, Тех наставлять, об тех радеть, Кто догматов не знает веры, А не сидеть И не глазеть, И не храпеть, Как пономарь, не зная меры.Да идет баснь сия в Москву, Рязань и Питер, И пусть Ее твердит почаще наизусть Богобоязливый пресвитер.
Похожие по настроению
Чиж и снегирь (Басня)
Антиох Кантемир
Язык один и лицо, к пременам удобно, Человеку подобных себе уловляти Посредство довольно есть; но то ж неспособно Прочи животны ловить, коих засыпляти Не может сладкая речь, ни смешок притворный: Тенета, и неводы, и верши, и сети, И сило вымыслил ум, к вреду им проворный. Чижу некогда туда с снегирем летети Случилось, где пагубны волоски расставил Ловец, наветы прикрыв свои коноплями. Мимо тотчас чижик свой быстрый лет направил, Кой, недавно убежав из клетки, бедами Своими искус имел, что клевать опасно Зерны те, и снегирю лететь за собою Советовал, говоря: «Не звыкли напрасно Люди кидать на поле чистою душою Свое добро; в коноплях беды берегися. Я недавно, лаком сам, увязил в них ноги И чуть вольность не сгубил навеки. Учися Моим страхом быть умен; лежат везде многи Зерна, хоть вкусны не столь, да меньше опасны». Улыбнувшися, снегирь сказал: «Мое брюхо Не набито, как твое, и без действа красны Проходят голодному из уха сквозь ухо Твои речи, коих цель, чтоб тебе остался Одному корм». Вымолвив, на зерна пустился И, два клюнуть не успев, в сило заплутался. Напрасно ногу тащил и взлететь трудился: Узел злобный вяжется, сколь тянут сильнее. И ловец, пришед, в клети затворил, где, бедный, — Жалостна детям игра — дни в два, несытнее, Чем в поле был, испустил с духом глас последний. Баснь нас учит следовать искусных совету, Если хотим избежать беды и навету.
Дай нищему на опохмелку денег
Борис Рыжий
Дай нищему на опохмелку денег. Ты сам-то кто? Бродяга и бездельник, дурак, игрок.Не первой молодости нравящийся дамам, давно небритый человек со шрамом, сопляк, сынок.Дай просто так и не проси молиться за душу грешную, — когда начнет креститься, останови.…От одиночества, от злости, от обиды на самого, с которым будем квиты, — не из любви.
Умер булочник сосед
Георгий Иванов
Умер булочник сосед. На поминках выпил дед. Пил старик молодцевато, — Хлоп да хлоп — и ничего. Ночью было туговато, Утром стало не того, — Надобно опохмелиться. Начал дедушка молиться: «Аллилуйа, аль-люли, Боже, водочки пошли!» Дождик льет, собака лает, Водки Бог не посылает. «Аллилуйа! Как же так — Нешто жаль Ему пятак?» Пятаков у Бога много, Но просить-то надо Бога Раз и два, и двадцать пять, И еще , и опять Помолиться, попоститься, Оказать Ему почет, Перед тем как угоститься На Его небесный счет.
Сельская жизнь
Иван Козлов
Блажен, кто мирно обитает В заветном прадедов селе И от проезжих только знает О белокаменной Москве. Не вдаль стремится он мечтою, Не к морю мысль его летит, — Доволен речкой небольшою: Она светла, она шумит. Не изменяясь в тихой доле, Благословляя небеса, Он всё на то же смотрит поле, На те же нивы и леса. Он сердцем чист, он прав душою; Без дум высоких он умел Одной вседневной добротою Украсить бедный свой удел. Ему страстей волненья чужды, Не прерван ими сладкий сон, Живет без прихотей, без нужды, — И черных дней не знает он. Вот дом уютный меж холмами, В тени берез вот божий храм, И вот погост с его крестами, Где меж родных он ляжет сам. И жив священник тот безвестный, Который здесь его крестил, Венцом с подругою прелестной На радость жить благословил. И радость с ними, — и всечасно Она ему милей, милей, И жизнь он тратит не напрасно В земном раю семьи своей. Привычка наслаждений мирных, Веселые заботы дня, Забавный страх рассказов дивных Кругом вечернего огня, — О вы, обычаи святые! Любовь домашнего быту! Отрады ваши золотые Лелеют жизни суету. Преданья прежнего, родного Душе пленительно хранить, Блаженства сердцу нет другого, Как жить одним, одно любить.
Преподаватель христианский
Каролина Павлова
Преподаватель христианский,— Он духом тверд, он сердцем чист; Не злой философ он германский, Не беззаконный коммунист! По собственному убежденью Стоит он скромно выше всех!.. Невыносим его смиренью Лишь только ближнего успех.
Волки. Рождественский рассказ
Константин Фофанов
В праздник, вечером, с женою Возвращался поп Степан, И везли они с собою Подаянья христиан. Нынче милостиво небо, — Велика Степана треба; Из-под полости саней Видны головы гусей, Зайцев трубчатые уши, Перья пестрых петухов И меж них свиные туши — Дар богатых мужиков. Тих и легок бег савраски… Дремлют сонные поля, Лес белеет, точно в сказке, Из сквозного хрусталя Полумесяц в мгле морозной Тихо бродит степью звездной И сквозь мглу мороза льет Мертвый свет на мертвый лед. Поп Степан, любуясь высью, Едет, страх в душе тая; Завернувшись в шубу лисью, Тараторит попадья. — Ну, уж кум Иван — скупенек, Дал нам зайца одного, А ведь, молвят, куры денег Не клевали у него! Да и тетушка Маруся Подарила только гуся, А могла бы, ей-же-ей, Раздобриться пощедрей. Скуп и старый Агафоныч, Не введет себя в изъян… — Что ты брехаешь за полночь! — Гневно басит поп Степан. Едут дальше. Злее стужа; В белом инее шлея На савраске… Возле мужа Тихо дремлет попадья. Вдруг савраска захрапела И попятилась несмело, И, ушами шевеля, В страхе смотрит на поля. Сам отец Степан в испуге Озирается кругом… «Волки!» — шепчет он супруге, Осеняяся крестом. В самом деле, на опушке Низкорослого леска Пять волков сидят, друг дружке Грея тощие бока. И пушистыми хвостами, В ожидании гостей, Разметают снег полей. Их глаза горят, как свечи, В очарованной глуши. До села еще далече, На дороге — ни души! И, внезапной встречи труся, Умоляет попадья: «Степа, Степа, брось им гуся, А уж зайца брошу я!» — «Ах ты Господи Исусе, Не спасут от смерти гуси, Если праведный Господь Позабудет нашу плоть!» — Говорит Степан, вздыхая. Все ж берет он двух гусей, И летят они, мелькая, На холодный снег полей. Угостившись данью жалкой, Волки дружною рысцой Вновь бегут дорогой яркой За поповскою четой. Пять теней на снеге белом, Войском, хищным и несмелым, Подвигаясь мирно вряд, Души путников мрачат. Кнут поповский по савраске Ходит, в воздухе свистит, Но она и без острастки Торопливо к дому мчит. Поп Степан вопит в тревоге: «Это бог нас за грехи!» И летят волкам под ноги Зайцы, куры, петухи… Волки жадно дань сбирают, Жадно кости разгрызают, Три отстали и жуют. Только два не отстают, Забегают так и эдак… И, спасаясь от зверей, Поп бросает напоследок Туши мерзлые свиней. Легче путники вздыхают, И ровней савраски бег. Огоньки вдали мигают, Теплый близится ночлег. Далеко отстали волки… Кабака мелькают елки, И гармоника порой Плачет в улице глухой. Быстро мчит савраска к дому И дрожит от сладких грез: Там найдет она солому И живительный овес. А в санях ведутся толки Между грустною четой: «Эх, уж, волки, эти волки!» Муж качает головой. А супруга чуть не плачет: «Что ж такое это значит? Ведь была у нас гора В санках всякого добра! Привезли ж – одни рогожи, Что же делать нам теперь?» «Что ж, за нас, на праздник божий, Разговелся нынче зверь!..»
Пастух, молоко и читатель
Козьма Прутков
Однажды нес пастух куда-то молоко, Но так ужасно далеко, Что уж назад не возвращался.Читатель! он тебе не попадался?
Наш священник
Михаил Исаковский
Уж сколько лет одну и ту же Ведёт он линию свою: Обедню нехотя отслужит, Побьёт от скуки попадью;Младенцев крестит, а случится — В могилу старца отпоёт. А сам при том ворчит и злится, Что не усердствует народ, — Что мало и детей родится, И редко-редко кто помрёт.И, наставляя наши души На путь молитвы и поста, Он каждодневно водку глушит Во имя бога и Христа.И, горько жалуясь на грыжу, Выходит, пьяный, на крыльцо… Я на закате часто вижу Его священное лицо.
Басни
Петр Вяземский
(С польского из Красицкого) 1 Всем возрастам по злу отчел судьбины молот. Сын плакал, а отец кряхтел, — Сын воли, а отец здоровья не имел: Один грустил, что стар, другой грустил, что молод. 2 Орел на воробья, сидящего на кровле, Отправил ястреба, гнушаясь мелкой ловлей. Некстати поспешил посланник дань принесть: Иной чем больше ест, тем больше хочет есть, — И попросту Орел, держась такого слова, Сперва ловитву съел, а после птицелова. 3 Для табака ли нос, или табак для носа? — Заспорили до слез, знать, два молокососа. Табашный лавошник, свидетель жарких врак, Назначен был от них в решители вопроса. — О чем и спорить тут? — решил наш думный дьяк: — Вестимо нос на то, чтоб нюхали табак.
Не тот
Владимир Бенедиктов
Не тот святитель настоящий И добрый пастырь душ земных, Кто облачен в покров блестящий, В сиянье камней дорогих, Кто проклинает жизнь людскую, А сам тельцам служить готов, Свой любит сан, и честь мирскую, И преклонение голов, — Но тот, кто, саном незаметный, Проклятьем не разя наш слух, Огнем любви новозаветной Скорбящих возвышает дух. Чья жизнь — не ветошь, но обнова, Кто сердцем понял смысл креста И в соке мысли, в пище слова Дает нам кровь и плоть Христа.
Другие стихи этого автора
Всего: 57Аквилон
Козьма Прутков
В память г. БенедиктовуС сердцем грустным, с сердцем полным, Дувр оставивши, в Кале Я по ярым, гордым волнам Полетел на корабле.То был плаватель могучий, Крутобедрый гений вод, Трехмачтовый град пловучий, Стосаженный скороход. Он, как конь донской породы, Шею вытянув вперед, Грудью сильной режет воды, Грудью смелой в волны прет. И, как сын степей безгранных, Мчится он поверх пучин На крылах своих пространных, Будто влажный сарацин. Гордо волны попирает Моря страшный властелин, И чуть-чуть не досягает Неба чудный исполин. Но вот-вот уж с громом тучи Мчит Борей с полнощных стран. Укроти свой бег летучий, Вод соленых ветеран!.. Нет! гигант грозе не внемлет; Не страшится он врага. Гордо голову подъемлет, Вздулись верви и бока, И бегун морей высокий Волнорежущую грудь Пялит в волны и широкий Прорезает в море путь.Восшумел Борей сердитый, Раскипелся, восстонал; И, весь пеною облитый, Набежал девятый вал. Великан наш накренился, Бортом воду зачерпнул; Парус в море погрузился; Богатырь наш потонул…И страшный когда-то ристатель морей Победную выю смиренно склоняет: И с дикою злобой свирепый Борей На жертву тщеславья взирает.И мрачный, как мрачные севера ночи, Он молвит, насупивши брови на очи: «Все водное — водам, а смертное — смерти; Все влажное — влагам, а твердое — тверди!»И, послушные веленьям, Ветры с шумом понеслись, Парус сорвали в мгновенье; Доски с треском сорвались. И все смертные уныли, Сидя в страхе на досках, И неволею поплыли, Колыхаясь на волнах.Я один, на мачте сидя, Руки мощные скрестив, Ничего кругом не видя, Зол, спокоен, молчалив. И хотел бы я во гневе, Морю грозному в укор, Стих, в моем созревшем чреве, Изрыгнуть водам в позор! Но они с немой отвагой, Мачту к берегу гоня, Лишь презрительною влагой Дерзко плескают в меня.И вдруг, о спасенье своем помышляя, Заметив, что боле не слышен уж гром, Без мысли, но с чувством на влагу взирая, Я гордо стал править веслом.
Безвыходное положение
Козьма Прутков
г. Аполлону Григорьеву, по поводу статей его в «Москвитянине» 1850-х годов*Толпой огромною стеснилися в мой ум Разнообразные, удачные сюжеты, С завязкой сложною, с анализом души И с патетичною, загадочной развязкой. Я думал в «мировой поэме» их развить, В большом, посредственном иль в маленьком масштабе. И уж составил план. И, к миросозерцанью Высокому свой ум стараясь приучить, Без задней мысли, я к простому пониманью Обыденных основ стремился всей душой. Но, верный новому в словесности ученью, Другим последуя, я навсегда отверг: И личности протест, и разочарованье, Теперь дешевое, и модный наш дендизм, И без основ борьбу, страданья без исхода, И антипатии болезненной причуды! А чтоб не впасть в абсурд, изнал экстравагантность… Очистив главную творения идею От ей несвойственных и пошлых положений, Уж разменявшихся на мелочь в наше время, Я отстранил и фальшь и даже форсировку И долго изучал без устали, с упорством Свое, в изгибах разных, внутреннее «Я». Затем, в канву избравши фабулу простую, Я взгляд установил, чтоб мертвой копировкой Явлений жизненных действительности грустной Наносный не внести в поэму элемент. И, технике пустой не слишком предаваясь, Я тщился разъяснить творения процесс И «слово новое» сказать в своем созданье!.. С задатком опытной практичности житейской, С запасом творческих и правильных начал, С избытком сил души и выстраданных чувств, На данные свои взирая объективно, Задумал типы я и идеал создал; Изгнал все частное и индивидуальность; И очертил свой путь, и лица обобщил; И прямо, кажется, к предмету я отнесся; И, поэтичнее его развить хотев, Характеры свои зараней обусловил; Но разложенья вдруг нечаянный момент Настиг мой славный план, и я вотще стараюсь Хоть точку в сей беде исходную найти! В этом стихотворном письме К. Прутков отдает добросовестный отчет в безуспешности приложения теории литературного творчества, настойчиво проповеданной г. Аполлоном Григорьевым в «Москвитянине».
В альбом N.N.
Козьма Прутков
Желанья вашего всегда покорный раб, Из книги дней моих я вырву полстраницы И в ваш альбом вклею… Вы знаете, я слаб Пред волей женщины, тем более девицы. Вклею!.. Но вижу я, уж вас объемлет страх! Змеей тоски моей пришлось мне поделиться; Не целая змея теперь во мне, но — ах! — Зато по ползмеи в обоих шевелится.
В альбом красивой чужестранке
Козьма Прутков
Вокруг тебя очарованье. Ты бесподобна. Ты мила. Ты силой чудной обаянья К себе поэта привлекла. Но он любить тебя не может: Ты родилась в чужом краю, И он охулки не положит, Любя тебя, на честь свою.
Возвращение из Кронштадта
Козьма Прутков
Еду я на пароходе, Пароходе винтовом; Тихо, тихо все в природе, Тихо, тихо все кругом. И, поверхность разрезая Темно-синей массы вод, Мерно крыльями махая, Быстро мчится пароход, Солнце знойно, солнце ярко; Море смирно, море спит; Пар, густою черной аркой, К небу чистому бежит…На носу опять стою я, И стою я, как утес, Песни солнцу в честь пою я, И пою я не без слез!С крыльев* влага золотая Льется шумно, как каскад, Брызги, в воду упадая, Образуют водопад,-И кладут подчас далеко Много по морю следов И премного и премного Струек, змеек и кругов.Ах! не так ли в этой жизни, В этой юдоли забот, В этом море, в этой призме Наших суетных хлопот, Мы — питомцы вдохновенья — Мещем в свет свой громкий стих И кладем в одно мгновенье След во всех сердцах людских?!.Так я думал, с парохода Быстро на берег сходя; И пошел среди народа, Смело в очи всем глядя. Необразованному читателю родительски объясню, что крыльями называются в пароходе лопасти колеса или двигательного винта.
Выдержки из моего дневника в деревне
Козьма Прутков
Село Хвостокурово28 июля. Очень жарко. В тени должно быть много градусов… На горе под березкой лежу, На березку я молча гляжу, Но при виде плакучей березки На глазах навернулися слезки.А меж тем все молчанье вокруг, Лишь порою мне слышится вдруг, Да и то очень близко, на елке, Как трещат, иль свистят перепелки.Вплоть до вечера там я лежал, Трескотне той иль свисту внимал, И девятого лишь в половине Я без чаю заснул в мезонине.29 июля. Жар попрежнему… Желтеет лист на деревах, Несутся тучи в небесах, Но нет дождя, и жар палит. Все, что растет, то и горит. Потеет пахарь на гумне, И за снопами в стороне У бабы от дневных работ Повсюду также виден пот. Но вот уж меркнет солнца луч, Выходит месяц из-за туч, И освещает на пути Все звезды млечного пути. Царит повсюду тишина, По небу катится луна, Но свет и от других светил Вдруг небосклон весь осветил…Страдая болию зубной, В пальто, с подвязанной щекой, На небо яркое гляжу, За каждой звездочкой слежу. Я стал их все перебирать, Названья оных вспоминать, А время шло своей чредой, И у амбара часовой Ежеминутно, что есть сил, Давно уж в доску колотил. Простясь с природою, больной, Пошел я медленно домой, И лег в девятом половине Опять без чаю в мезонине.1 августа. Опять в тени должно быть много градусов…При поднятии гвоздя близ каретного сарая.Гвоздик, гвоздик из металла, Кем на свет сооружен? Чья рука тебя сковала, Для чего ты заострен? И где будешь? Полагаю, Ты не можешь дать ответ; За тебя я размышляю, Занимательный предмет. На стене ль простой избушки Мы увидимся с тобой, Где рука слепой старушки Вдруг повесит ковшик свой? Иль в покоях господина На тебе висеть с шнурком Будет яркая картина, Иль кисетец с табаком? Или шляпа плац-майора, Иль зазубренный палаш, Окровавленная шпора, И ковровый сак-вояж? Эскулапа ли квартира Вечный даст тебе приют? Для висенья вицмундира Молотком тебя вобьют? Может быть, для барометра Вдруг тебя назначит он, А потом для термометра, Иль с рецептами картон На тебя повесит он? Или ляпис-инферналис, Иль с ланцетами суму?— Вообще, чтоб не валялись Вещи нужные ему. Иль подбитый под ботфортой, Будешь ты чертить паркет, Где первейшего все сорта, Где на всем печать комфорта, Где посланника портрет? Иль, напротив, полотенце Будешь ты собой держать, Да кафтанчик ополченца, Отъезжающего в рать? Потребить гвоздочек знает Всяк на собственный свой вкус, Но пока о том мечтает, (беру и смотрю) Эту шляпку ожидает В мезонине мой картуз. (Поспешно ухожу наверх).
Доблестные студиозусы
Козьма Прутков
[I]Как будто из Гейне[/I] Фриц Вагнер, студьозус из Иены, Из Бонна Иеро́нимус Кох Вошли в кабинет мой с азартом, Вошли, не очистив сапог. «Здорово, наш старый товарищ! Реши поскорее наш спор: Кто доблестней: Кох или Вагнер?» — Спросили с бряцанием шпор. «Друзья! вас и в Иене и в Бонне Давно уже я оценил. Кох логике славно учился, А Вагнер искусно чертил». Ответом моим недовольны: «Решай поскорее наш спор!» — Они повторили с азартом И с тем же бряцанием шпор. Я комнату взглядом окинул И, будто узором прельщен, «Мне нравятся очень… обои!» — Сказал им и выбежал вон. Понять моего каламбура Из них ни единый не мог, И долго стояли в раздумье Студьозусы Вагнер и Кох.
Древней греческой старухе
Козьма Прутков
[I]Подражание Катуллу[/I] Отстань, беззубая!.. твои противны ласки! С морщин бесчисленных искусственные краски, Как известь, сыплются и падают на грудь. Припомни близкий Стикс и страсти позабудь! Козлиным голосом не оскорбляя слуха, Замолкни, фурия!.. Прикрой, прикрой, старуха, Безвласую главу, пергамент желтых плеч И шею, коею ты мнишь меня привлечь! Разувшись, на руки надень свои сандальи; А ноги спрячь от нас куда-нибудь подалей! Сожженной в порошок, тебе бы уж давно Во урне глиняной покоиться должно.
Древний пластический грек
Козьма Прутков
Люблю тебя, дева, когда золотистый И солнцем облитый ты держишь лимон. И юноши зрю подбородок пушистый Меж листьев аканфа и критских колонн.Красивой хламиды тяжелые складки Упали одна за другой… Так в улье пчелином вкруг раненой матки Снует озабоченный рой.
Желание быть испанцем
Козьма Прутков
Тихо над Альгамброй. Дремлет вся натура. Дремлет замок Памбра. Спит Эстремадура. Дайте мне мантилью; Дайте мне гитару; Дайте Инезилью, Кастаньетов пару. Дайте руку верную, Два вершка булату, Ревность непомерную, Чашку шоколату. Закурю сигару я, Лишь взойдёт луна... Пусть дуэнья старая Смотрит из окна! За двумя решётками Пусть меня клянёт; Пусть шевелит чётками, Старика зовёт. Слышу на балконе Шорох платья, — чу! — Подхожу я к донне, Сбросил епанчу. Погоди, прелестница! Поздно или рано Шелковую лестницу Выну из кармана!.. О сеньора милая, Здесь темно и серо… Страсть кипит унылая В вашем кавальеро. Здесь, перед бананами, Если не наскучу, Я между фонтанами Пропляшу качучу. Но в такой позиции Я боюся, страх, Чтобы инквизиции Не донёс монах! Уж недаром мерзостный, Старый альгвазил Мне рукою дерзостной Давеча грозил Но его, для сраму, я Маврою одену; Загоню на самую На Сьерра-Морену! И на этом месте, Если вы мне рады, Будем петь мы вместе Ночью серенады. Будет в нашей власти Толковать о мире, О вражде, о страсти, О Гвадалквивире; Об улыбках, взорах, Вечном идеале, О тореодорах И об Эскурьяле… Тихо над Альгамброй, Дремлет вся натура. Дремлет замок Памбра. Спит Эстремадура.
Желания поэта
Козьма Прутков
Хотел бы я тюльпаном быть; Парить орлом по поднебесью; Из тучи ливнем воду лить; Иль волком выть по перелесью. Хотел бы сделаться сосною; Былинкой в воздухе летать; Иль солнцем землю греть весною; Иль в роще иволгой свистать. Хотел бы я звездой теплиться; Взирать с небес на дольний мир; В потемках по небу скатиться; Блистать как яхонт иль сапфир. Гнездо, как пташка, вить высоко; В саду резвиться стрекозой; Кричать совою одиноко; Греметь в ушах ночной грозой… Как сладко было б на свободе Свой образ часто так менять И, век скитаясь по природе, То утешать, то устрашать!
Звезда и брюхо
Козьма Прутков
На небе, вечерком, светилася звезда. Был постный день тогда: Быть может, пятница, быть может, середа. В то время по саду гуляло чье-то брюхо И рассуждало так с собой, Бурча и жалобно и глухо: «Какой Хозяин мой Противный и несносный! Затем, что день сегодня постный, Не станет есть, мошенник, до звезды; Не только есть — куды! — Не выпьет и ковша воды!.. Нет, право, с ним наш брат не сладит: Знай бродит по саду, ханжа, На мне ладони положа; Совсем не кормит, только гладит».Меж тем ночная тень мрачней кругом легла. Звезда, прищурившись, глядит на край окольный; То спрячется за колокольней, То выглянет из-за угла, То вспыхнет ярче, то сожмется, Над животом исподтишка смеется…Вдруг брюху ту звезду случилось увидать, Ан хвать! Она уж кубарем несется С небес долой, Вниз головой, И падает, не удержав полета; Куда ж? — в болото! Как брюху быть? Кричит: «ахти» да «ах!» И ну ругать звезду в сердцах, Но делать нечего: другой не оказалось, И брюхо, сколько ни ругалось, Осталось Хоть вечером, а натощак.Читатель! басня эта Нас учит не давать, без крайности, обета Поститься до звезды, Чтоб не нажить себе беды. Но если уж пришло тебе хотенье Поститься для душеспасенья, То мой совет (Я говорю из дружбы): Спасайся, слова нет, Но главное — не отставай от службы! Начальство, день и ночь пекущеесь о нас, Коли сумеешь ты прийтись ему по нраву, Тебя, конечно, в добрый час Представит к ордену святого Станислава. Из смертных не один уж в жизни испытал, Как награждают нрав почтительный и скромный. Тогда, — в день постный, в день скоромный, — Сам будучи степенный генерал, Ты можешь быть и с бодрым духом И с сытым брюхом! Ибо кто ж запретит тебе всегда, везде Быть при звезде?