Два пастыря
Стада царя Адмета Два пастыря пасли; Вставали прежде света И в поле вместе шли. Один был юн и статен, И песен дар имел; Глас звучен был, приятен; В очах, когда он пел, Небесный огнь горел. Другой внимал; невольно Дослушав до конца, С улыбкой недовольной Глядел он на певца… «Пленять я не умею Напевов красотой; Но песни — дар пустой! Хоть слуха не лелею, Не хуже я тебя!» — Шептал он про себя. Раз шел он за стадами; Товарищ не был с ним. За синими горами Алел тумана дым; Рассыпалась денница: Взомчалась колесница На радостный восток, И пламени поток — Горящими стопами Бесчисленных лучей — Летел над облаками Из пышущих коней. Пастух, с благоговеньем Колена преклоня, Воззрел — и с изумленьем На колеснице Дня Узнал… Певца! Лучами Увенчанный, стоял И гордыми конями С усмешкой управлял.
Похожие по настроению
Отрывок из Гёте
Александр Сергеевич Грибоедов
*«Пролог в театре» («Vorspiel auf dem Theater») «Фауст», И.В. Гёте. Перевод А. С. Грибоедова* Директор театра По дружбе мне вы, господа, При случае посильно иногда И деятельно помогали; Сегодня, милые, нельзя ли Воображению дать смелый вам полет? Парите вверх и вниз спускайтесь произвольно, Чтоб большинство людей осталось мной довольно, Которое живет и жить дает. Дом зрелища устроен пребогатый, И бревяной накат, и пол дощатый, И все по зву: один свисток — Храм взыдет до небес, раскинется лесок. Лишь то беда: ума нам где добиться? Смотрите вы на брови знатоков, Они, и всякий кто́ каков, Чему-нибудь хотели б удивиться; А я испуган, стал втупик; Не то, чтобы у нас к хорошему привыкли, Да начитались столько книг! Всю подноготную проникли! Увы! И слушают, и ловят всё так жадно! Чтоб были вещи им новы, И складно для ума, и для души отрадно. Люблю толпящийся народ Я, при раздаче лож и кресел; Кому терпенье — труден вход, Тот получил себе — и весел, Но вот ему возврата нет! Стеной густеют непроломной, Толпа растет, и рокот громный, И голоса: билет! билет! Как будто их рождает преисподня. А это чудо кто творит? — Поэт! Нельзя ли, милый друг, сегодня? Поэт О, не тревожь, не мучь сует картиной. Задерни, скрой от глаз народ, Толпу, которая пестреющей пучиной С собой противувольно нас влечет. Туда веди, где под небес равниной Поэту радость чистая цветет; Где дружба и любовь его к покою Обвеют, освежат божественной рукою. Ах! часто, что отраду в душу льет, Что робко нам уста пролепетали, Мечты неспелые... и вот Их крылья бурного мгновения умчали. Едва искупленных трудами многих лет, Их в полноте красы увидит свет. Обманчив блеск: он не продлится; Но истинный потомству сохранится. Весельчак Потомству? да; и слышно только то, Что духом все парят к потомкам отдаленным; Неужто, наконец, никто Не порадеет современным? Неужто холодом мертвит, как чародей, Присутствие порядочных людей! Кто бредит лаврами на сцене и в печати, Кому ниспосланы кисть, лира иль резец Изгибы обнажать сердец, Тот поробеет ли? — Толпа ему и кстати; Желает он побольше круг, Чтоб действовать на многих вдруг. Скорей Фантазию, глас скорби безотрадной, Движенье, пыл страстей, весь хор ее нарядный К себе зовите на чердак. Дурачеству оставьте дверцу, Не настежь, вполовину, так, Чтоб всякому пришло по сердцу. Директор Побольше действия! — Что зрителей мани́т? Им видеть хочется,— ну живо Представить им дела на вид! Как хочешь, жар души излей красноречиво; Иной уловкою успех себе упрочь; Побольше действия, сплетений и развитий! Лишь силой можно силу превозмочь, Число людей — числом событий. Где приключений тьма — никто не перечтет, На каждого по нескольку придется; Народ доволен разойдется, И всякий что-нибудь с собою понесет. Слияние частей измучит вас смертельно; Давайте нам подробности отдельно. Что целое? какая прибыль вам? И ваше целое вниманье в ком пробудит? Его расхитят по долям И публика по мелочи осудит. Поэт Ах! это ли иметь художнику в виду! Обречь себя в веках укорам и стыду! — Не чувствует, как душу мне терзает. Директор Размыслите вы сами наперед: Кто сильно потрясти людей желает, Способнее оружье изберет; Но время ваши призраки развеять, О, гордые искатели молвы! Опомнитесь! — кому творите вы? Влечется к нам иной, чтоб скуку порассеять, И скука вместе с ним ввалилась — дремлет он; Другой явился отягчен Парами пенистых бокалов; Иной небрежный ловит стих,— Сотрудник глупых он журналов. На святочные игры их Чистейшее желанье окриляет, Невежество им зренье затемняет, И на устах бездушия печать; Красавицы под бременем уборов Тишком желают расточать Обман улыбки, негу взоров. Что возмечтали вы на вашей высоте? Смотрите им в лицо! — вот те Окаменевшие толпы́ живым утёсом; Здесь озираются во мраке подлецы, Чтоб слово подстеречь и погубить доносом; Там мыслят дань обресть картежные ловцы; Тот буйно ночь провесть в объятиях бесчестных; И для кого хотите вы, слепцы, Вымучивать внушенье Муз прелестных! Побольше пестроты, побольше новизны, — Вот правило, и непреложно. Легко мы всем изумлены, Но угодить на нас не можно. Что? гордости порыв утих? Рассудок превозмог... Поэт Нет! нет! — негодованье. Поди, ищи услужников других. Тебе ль отдам святейшее стяжанье, Свободу, в жертву прихотей твоих? Чем ра́вны небожителям Поэты? Что силой неудержною влечет К их жребию сердца́ и всех обеты, Стихии все во власть им предает? Не сладкозвучие ль? — которое теснится Из их груди, вливает ту любовь, И к ним она отзывная стремится И в них восторг рождает вновь и вновь. Когда природой равнодушно Крутится длинновьующаяся прядь, Кому она так делится послушно? Когда созданья все, слаба их мысль обнять, Одни другим звучат противугласно, Кто съединяет их в приятный слуху гром Так величаво! так прекрасно! И кто виновник их потом Спокойного и пышного теченья? Кто стройно размеряет их движенья, И бури, вопли, крик страстей Меняет вдруг на дивные аккорды? Кем славны имена и памятники тверды? Превыше всех земных и суетных честей, Из бренных листвиев кто чудно соплетает С веками более нетленно и свежей То знаменье величия мужей, Которым он их чёла украшает? Пред чьей возлюбленной весна не увядает? Цветы роскошные родит пред нею перст Того, кто спутник ей отрад любви стезею; По смерти им Олимп отверст, И невечернею венчается зарею. Кто не коснел в бездействии немом, Но в гимн единый слил красу небес с землею. Ты постигаешь ли умом Создавшего миры и лета? Его престол — душа Поэта.
Два образа
Александр Одоевский
Мне в ранней юности два образа предстали И, вечно ясные, над сумрачным путем Слились в созвездие, светились сквозь печали И согревали дух живительным лучом.Я возносился к ним с молитвой благодарной, Следил их мирный свет и жаждал их огня, И каждая черта красы их светозарной Запала в душу мне и врезалась в меня.Я мира не узнал в отливе их сиянья — Казалось, предо мной открылся мир чудес; Он их лучами цвел; и блеск всего созданья Был отсвет образов, светивших мне с небес.И жаждал я на всё пролить их вдохновенье, Блестящий ими путь сквозь бури провести… Я в море бросился, и бурное волненье Пловца умчало вдаль по шумному пути.Светились две звезды, я видел их сквозь тучи; Я ими взор поил; но встал девятый вал, На влажную главу подъял меня могучий, Меня, недвижного, понес он и примчал,—И с пеной выбросил в могильную пустыню… Что шаг — то гроб, на жизнь — ответной жизни нет; Но я еще хранил души моей святыню, Заветных образов небесный огнь и свет!Что искрилось в душе, что из души теснилось,— Всё было их огнем! их луч меня живил; Но небо надо мной померкло и спустилось — И пали две звезды на камни двух могил…Они рассыпались! они смешались с прахом! Где образы? Их нет! Я каждую черту Ловлю, храню в душе и с нежностью и страхом, Но не могу их слить в живую полноту.Кто силу воскресит потухших впечатлений И в образы сведет несвязные черты? Ловлю все призраки летучих сновидений — Но в них божественной не блещет красоты.И только в памяти, как на плитах могилы, Два имени горят! Когда я их прочту, Как струны задрожат все жизненные силы, И вспомню я сквозь сон всю мира красоту!
Два поэта
Алексей Апухтин
Блажен, блажен поэт, который цепи света На прелесть дум и чувств свободных не менял: Ему высокое название поэта Дарит толпа с венком восторженных похвал. И золото бежит к избраннику фортуны За гимн невежеству, порокам и страстям. Но холодно звучат тогда поэта струны, Над жертвою его нечистый фимиам… И, насладившися богатством и чинами, Заснет он наконец навеки средь могил, И слава кончится похвальными стихами Того, кто сам толпу бессмысленно хвалил. Но если он поймет свое предназначенье, И станет с лирою он мыслить и страдать, И дивной силою святого вдохновенья Порок смеющийся стихом начнет карать, — То пусть не ждет себе сердечного привета Толпы бессмысленной, холодной и глухой… И горько потечет земная жизнь поэта, Но не погаснет огнь в курильнице святой. Умрет… И кое-где проснутся сожаленья… Но только внук, греха не видя за собой, Смеясь над предками, с улыбкою презренья, Почтит могучий стих холодной похвалой…
Песнь утешения на песнь пастуха Пимена
Антиох Кантемир
На горах наших, Пимене, славный Сединами! Ни свирелию тебе кто равный, Ни стадами: На рожку ль поешь, или на сопели Хвалу богу, Стихом ли даешь промежду делы Радость многу; Забывши травы, к ней же из млада Наученны, Стоят овцы и козлищ стада Удивленны. Сенька и Федька когда песнь пели Пред тобою, Как немазанны двери скрипели Ветчиною; Славному млека и волны зело, Когдась вору Лошадей столько в мысли не было И Егору, Сколько есть овец в твоей ограде В летнем зною. Молоко свежо при твоем стаде И зимою. Ты же был горазд и волков бити Из пищали, Беда не могла тебе вредити И печали; И еще сена у тебя много Вместо травы; Есть и хлевина, для дождю злого Ту исправи. Сии запасы твоему стаду В зиму люту И в осень мокру дадут отраду И приюту. А ты сам в теплой сиди хижине, Можешь сети Вязать, или что плесть при лучине, Или пети, Или, милую возвав дружину, Промеж делы Бражку и винцо поднось по чину, Не унылый. Они ти за то будут при делах Помогати, Масло и творог жирный в творилах Истискати. Для чего ж плачешь, чрез пять дней было Что ненастье, На дождь и стужу смотришь уныло За несчастье? Что мокра осень следует лету, Той противо Отъемлет зима остаток свету — То не диво, Послыша весну, уж ластовицы Появились, Уж журавли и ины птицы Возвратились; Солнце с барашка уж на близнята Преступило, С матерьми юны в полях ягнята Блевут мило; И славна в горах наших Диана Благодатна, Весны дарами, — цветы венчанна, Всем приятна. Оставя горы, в леса проходит С дружиною И, знатна, красных нимф превосходит Лишь главою; На ней черкесский в туле сияет Лук; страшливых, Готова на лов, уж примечает Зверей дивых, В коих вертепах щенков выводят Львы ужасны, Лютый бобр и барс, где детей плодят, Пятном красны; Вскоре ловитвы будет корысти Разделяти, Сих зверей кожи вместо монисты Раздавати; Она и тебя и твое стадо Охраняет, Да не вас льстивых волков зло чадо Повреждает; Ты бо ей главу шипковым венцом Венчал красно, Да в лике богинь России солнцем Светит ясно. Ты в ее праздник в жертву приносишь Агнцев белых, Сыченый братьи медок подносишь С сотов зрелых, И ее похвал ты певец славный На сопели — Так петь Амфион и Орфей давный Не умели. Для чего ж плачешь, чрез пять дней было Что ненастье? Уже сияет шестой день мило В твое счастье! Сим ныне вёдром буди довольный, После зноя Седьмый наступит любого полный День покоя! Тогда, богатый Пимене, сидя, Безопасный, Под дубом или под кленом, видя Стада красны, Висящи от гор и овец кущи Исполненны, Вымена млеком тяжки имущи И раздменны, Не забудь и нам, пастушкам малым, Помогати. Не дай Егора другам нахалым Нападати: У меня было мало козляток, Ты известен, Сей был моея паствы начаток Некорыстен, Но и сих Егор и его други Отогнали, Млеко и волну вороги туги Всю раскрали. Уж трожды солнце вкруг обежало Путь свой белый, А я не имею льготы нимало, Весь унылый. Лишен и стадца, лишен хижины, Лишен нивы, Меж пастушками брожу единый Несчастливый; Ниже в наймиты кто нанимает, Ни козлятем На завод бедну кто помогает, Ни ягнятем! То праведнейше, нежли в ненастье Я скучаю, Плачу тяжкого сего несчастья И случаю. Никто не счастлив, разве сравнится С тресчастливым, Или бессчастным, когда дивится И плачливым. Присмотрись токмо моему лиху И несчастью — Будешь в печали иметь утеху И в ненастью.
Три участи
Дмитрий Веневитинов
Три участи в мире завидны, друзья. Счастливец, кто века судьбой управляет, В душе неразгаданной думы тая. Он сеет для жатвы, но жатв не сбирает: Народов признанья ему не хвала, Народов проклятья ему не упреки. Векам завещает он замысл глубокий; По смерти бессмертного зреют дела.Завидней поэта удел на земли. С младенческих лет он сдружился с природой, И сердце камены от хлада спасли, И ум непокорный воспитан свободой, И луч вдохновенья зажегся в очах. Весь мир облекает он в стройные звуки; Стеснится ли сердце волнением муки — Он выплачет горе в горючих стихах.Но верьте, о други! счастливей стократ Беспечный питомец забавы и лени. Глубокие думы души не мутят, Не знает он слез и огня вдохновений, И день для него, как другой, пролетел, И будущий снова он встретит беспечно, И сердце увянет без муки сердечной — О рок! что ты не дал мне этот удел?
Мечтательный пастух
Георгий Иванов
ПрологМне тело греет шкура тигровая, Мне светит нежности звезда. Я, гимны томные наигрывая, Пасу мечтательно стада.Когда Диана станет матовою И сумрак утренне-глубок, Мечтою бережно разматываю Воспоминания клубок.Иду тогда тропинкой узенькою К реке, где шепчут тростники, И, очарован сладкой музыкою, Плету любовные венки.И, засыпая, вижу пламенные Сверканья гаснущей зари… В пруды, платанами обраменные, Луна роняет янтари.И чьи-то губы целомудренные Меня волнуют слаще роз… И чьи-то волосы напудренные Моих касаются волос…Проснусь — в росе вся шкура тигровая, Шуршит тростник, мычат стада… И снова гимны я наигрываю Тебе, тебе, моя звезда!
Пастух
Константин Аксаков
Там, на горе, так высоко, Там я нередко стою, Склонившись на бедный свой посох, И вниз на долину смотрю, Смотрю на бродящее стадо; Собака — его часовой. Я вниз сошел и не знаю, Как это случилось со мной. Пестреет долина цветами, Цветы так приветно глядят, Я рву их, не зная, -кому бы, Кому бы теперь их отдать. И бурю, и дождь, и ненастье Под деревом я провожу: Смотрю всё на дверь запертую. Так всё это сон лишь один! Вот радуга тихо поднялась, Над домом красиво стоит, — Она же куда-то умчалась, Куда-то далёко теперь. Куда-то далёко и дальше, Быть может, за море совсем, Идите, овечки, идите… Горюет, горюет пастух.
Сказка о королях
Николай Степанович Гумилев
«Мы прекрасны и могучи, Молодые короли, Мы парим, как в небе тучи, Над миражами земли.В вечных песнях, в вечном танце Мы воздвигнем новый храм. Пусть пьянящие багрянцы Точно окна будут нам. Окна в Вечность, в лучезарность, К берегам Святой Реки, А за нами пусть Кошмарность Создает свои венки. «Пусть терзают иглы терний Лишь усталое чело, Только солнце в час вечерний *Наши кудри греть могло.» «Ночью пасмурной и мглистой Сердца чуткого не мучь; Грозовой, иль золотистой *Будь же тучей между туч.» Так сказал один влюбленный В песни солнца, в счастье мира, Лучезарный, как колонны Просветленного эфира, Словом вещим, многодумным Пытку сердца успокоив, Но смеялись над безумным Стены старые покоев. Сумрак комнат издевался, Бледно-серый и угрюмый, Но другой король поднялся С новым словом, с новой думой. Его голос был так страстен, Столько снов жило во взоре, Он был трепетен и властен, Как стихающее море. Он сказал: «Индийских тканей Не постигнуты узоры, В них несдержанность желаний, Нам неведомые взоры.» «Бледный лотус под луною На болоте, мглой одетом, Дышет тайною одною С нашим цветом, с белым цветом. И в безумствах теокалли Что-то слышится иное. Жизнь без счастья, без печали И без бледного покоя.» «Кто узнает, что томится За пределом наших знаний И, как бледная царица, Ждет мучений и лобзаний». Мрачный всадник примчался на черном коне, Он закутан был в бархатный плащ Его взор был ужасен, как город в огне, И как молния ночью, блестящ. Его кудри как змеи вились по плечам, Его голос был песней огня и земли, Он балладу пропел молодым королям, И балладе внимали, смутясь, короли. «Пять могучих коней мне дарил Люцифер И одно золотое с рубином кольцо, Я увидел бездонность подземных пещер И роскошных долин молодое лицо. «Принесли мне вина — струевого огня Фея гор и властительно — пурпурный Гном, Я увидел, что солнце зажглось для меня, Просияв, как рубин на кольце золотом. «И я понял восторг созидаемых дней, Расцветающий гимн мирового жреца, Я смеялся порывам могучих коней И игре моего золотого кольца. «Там, на высях сознанья — безумье и снег… Но восторг мой прожег голубой небосклон, Я на выси сознанья направил свой бег И увидел там деву, больную, как сон.» «Ее голос был тихим дрожаньем струны, В ее взорах сплетались ответ и вопрос, И я отдал кольцо этой деве Луны За неверный оттенок разбросанных кос.» «И смеясь надо мной, презирая меня, Мои взоры одел Люцифер в полутьму, Люцифер подарил мне шестого коня И Отчаянье было названье ему». Голос тягостной печали, Песней горя и земли, Прозвучал в высоком зале, Где стояли короли. И холодные колонны Неподвижностью своей Оттеняли взор смущенный, Вид угрюмых королей. Но они вскричали вместе, Облегчив больную грудь: «Путь к Неведомой Невесте Наш единый верный путь.» «Полны влагой наши чаши, Так осушим их до дна, Дева Мира будет нашей, Нашей быть она должна!» «Сдернем с радостной скрижали Серый, мертвенный покров, И раскрывшиеся дали Нам расскажут правду снов.» «Это верная дорога, Мир иль наш, или ничей, Правду мы возьмем у Бога Силой огненных мечей». По дороге их владений Раздается звук трубы, Голос царских наслаждений, Голос славы и борьбы. Их мечи из лучшей стали, Их щиты, как серебро, И у каждого в забрале Лебединое перо. Все, надеждою крылаты, Покидают отчий дом, Провожает их горбатый, Старый, верный мажордом. Верны сладостной приманке, Они едут на закат, И смущаясь поселянки Долго им вослед глядят, Видя только панцирь белый, Звонкий, словно лепет струй, И рукою загорелой Посылают поцелуй. По обрывам пройдет только смелый… Они встретили Деву Земли, Но она их любить не хотела, Хоть и были они короли. Хоть безумно они умоляли, Но она их любить не могла, Голубеющим счастьем печали Молодых королей прокляла. И больные, плакучие ивы Их окутали тенью своей, В той стране, безнадежно-счастливой, Без восторгов и снов и лучей. И венки им сплетали русалки Из фиалок и лилий морских, И, смеясь, надевали фиалки На склоненные головы их. Ни один не вернулся из битвы… Развалился прадедовский дом, Где так часто святые молитвы Повторял их горбун мажордом. Краски алого заката Гасли в сумрачном лесу, Где измученный горбатый За слезой ронял слезу. Над покинутым колодцем Он шептал свои слова, И бесстыдно над уродцем Насмехалася сова: «Горе! Умерли русалки,* Удалились короли,* Я, беспомощный и жалкий,* Стал властителем земли.* Прежде я беспечно прыгал, Царский я любил чертог, А теперь сосновых игол На меня надет венок. А теперь в моем чертоге Так пустынно ввечеру; Страшно в мире… страшно, боги… Помогите… я умру…» Над покинутым колодцем Он шептал свои слова, И бесстыдно над уродцем Насмехалася сова.
Пастухи
Николай Алексеевич Заболоцкий
Пастухи— Возникновение этих фигурок В чистом пространстве небосклона Для меня более чем странно. — Струи фонтана Менее прозрачны, чем их крылья. — Обратите внимание на изобилие Пальмовых веток, которые они держат в своих ручках. -Некоторые из них в туфельках, другие в онучках. — Смотрите, как сверкают у них перышки. -Некоторые — толстяки, другие — заморышки. — Горлышки Этих созданий трепещут от пения. — Терпение! Через минуту мы узнаем кой-какие новости. -В нашей волости Была икона с подобными изображениями. — А я видал у бати книгу, Где мужичок такой пернатый Из пальцев сделанную фигу Казал рукой продолговатой. — Дурашка! Он благословлял народы. -И эти тоже ангелочки Благословляют, сняв порточки, Земли возвышенные точки. — Послушайте, они дудят в серебряные дудочки. — Только что они были там, а теперь туточки. Пение Из глубин, где полдень ярок, Где прозрачный воздух жарок, Мы, подобье малых деток, Принесли земле подарок. Мы — подобье малых деток, Смотрит месяц между веток, Звезды робкие проснулись, В небесах пошевельнулись. Бык Смутно в очах, Мир на плечах. В землю гляжу, Тяжко хожу. Пение Бык ты, бык, ночной мыслитель, Отвори глаза слепые, Дай в твое проникнуть сердце, Прочитать страданий книгу! Дай в твое проникнуть сердце, Дай твою подумать думу, Дай твою земную силу Силой неба опоясать! Пастухи Кажется, эти летающие дурни разговаривают с коровами? — Уже небеса делаются багровыми. — Скоро вечер. Не будем на них обращать внимания. — Эй, создания!
К овечкам
Петр Вяземский
Овечки милые! Как счастлив ваш удел. Недаром вашей мы завидуем судьбине. И женский Теокрит в стихах вас стройных пел, Для вас луга цветут, для вас ручей в долине С игривым шумом льет студеные струи, При вас младой Ликас поет природы радость, Приветствуя рассвет алеющей зари. С каким надзором он лелеет вашу младость, Как охраняет вас в тиши родимых мест. А там, как вскормит он, взрастит рукой прилежной, — Зажарит и с пастушкой нежной О праздник за обедом съест.
Другие стихи этого автора
Всего: 48Что за кочевья чернеются…
Александр Одоевский
Что за кочевья чернеются Средь пылающих огней? — Идут под затворы молодцы За святую Русь. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Дикие кони стреножены Дремлет дикий их пастух; В юртах засыпая, узники Видят Русь во сне. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Шепчут деревья над юртами, Стража окликает страж, — Вещий голос сонным слышится С родины святой. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Зыблется светом объятая Сосен цепь над рядом юрт. Звезды светлы, как видения, Под навесом юрт. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Спите, равнины угрюмые! Вы забыли, как поют. Пробудитесь!.. Песни вольные Оглашают вас. Славим нашу Русь, в неволе поем Вольность святую. Весело ляжем живые В могилу за святую Русь.
Сначала он полком командовал гусарским
Александр Одоевский
Сначала он полком командовал гусарским, Потом убийцею он вызвался быть царским, Теперь он зубы рвет И врет.
Отрывок из «Послов Пскова»
Александр Одоевский
Посол, погибели предтеча, Замолк; но звук последних слов Еще гремел, как шум оков, В сердцах внимательного веча. На бледных лицах скорбь и гнев Сменили миг оцепененья. Но дьяк, на степени воссев, Средь вопля, криков и смятенья Покоен был, ответа ждал И с оскорбительным терпеньем Бессилье бури озирал. Так, не достигнутый волненьем, Я видел, как за валом вал, Венчанный пеной, с моря мчался, Но берегов едва касался, И с грозным воплем замирал… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кутья
Александр Одоевский
Грозный злобно потешается В Белокаменной Москве.Не в палатах разукрашенных, Не на сладкий царский пир Были гости тайно созваны. Тихо сели вдоль стола, Вдоль стола белодубового. Серебро ли — чистый снег Их окладистые бороды; Их маститое чело С давних лет не улыбается; Помутился светлый взор. У радушного хозяина Братья кровные в гостях: Новгородские изгнанники.Чем он братьев угостит? Нет, не сахарными яствами, Не шипучим медом солнечным Угостил он изгнанных семью. Прошептали песнь отходную В память павших в Новегороде, И на стол поставил он кутью.Грозный злобно потешается В Белокаменной Москве. В небе тихо молит София О разметанных сынах.
Как я давно поэзию оставил
Александр Одоевский
Как я давно поэзию оставил! Я так ее любил! Я черпал в ней Все радости, усладу скорбных дней, Когда в снегах пустынных мир я славил, Его красу и стройность вечных дел, Господних дел, грядущих к высшей цели На небе, где мне звезды не яснели, И на земле, где в узах я коснел, Я тихо пел пути живого бога И всей душой его благодарил, Как ни темна была моя дорога, Как ни терял я свежесть юных сил… В поэзии, в глаголах провиденья, Всепреданный, искал я утешенья — Живой воды источник я нашел! Поэзия!- не божий ли глагол, И пеньем птиц, и бурями воспетый, То в радугу, то в молнию одетый, И в цвет полей, и в звездный хоровод, В порывы туч, и в глубь бездонных вод, Единый ввек и вечно разнозвучный! О друг, со мной в печалях неразлучный, Поэзия! слети и мне повей Опять твоим божественным дыханьем! Мой верный друг! когда одним страданьем Я мерил дни, считал часы ночей, — Бывало, кто приникнет к изголовью И шепчет мне, целит меня любовью И сладостью возвышенных речей? Слетала ты, мой ангел-утешитель! Пусть друг сует, столиц животный житель, Глотая пыль и прозу мостовой, Небесная, смеется над тобой! Пусть наш Протей Сенковский, твой гонитель, Пути ума усыпав остротой, Катается по прозе вечно гладкой И сеет слух, что век проходит твой! Не знает он поэзии святой, Поэзии страдательной и сладкой! В дни черные не нежил твой напев Его души; его понятен гнев: Твой райский цвет с его дыханьем вянет, И на тебя ль одну?- на всё, на всех Он с горя мечет судорожный смех — Кроит живых, у мертвых жилы тянет. Он не росу небес, но яд земли — Злословье льет, как демон, от бессилья; Не в небесах следит он орли крылья, Но только тень их ловит он в пыли, И только прах несет нам в дар коварный — Святой Руси приемыш благодарной! Но нет! в пылу заносчивых страстей Не убедит причудливый Протей, Что час пробил свершать по музам тризны, Что песнь души — игрушка для детей, И царствует одна лишь проза жизни. Но в жизни есть минуты, где от мук Сожмется грудь, и сердцу не до прозы, Теснится вздох в могучий, чудный звук, И дрожь бежит, и градом льются слезы… Мучительный, небесный миг! Поэт В свой тесный стих вдыхает жизнь и вечность, Как сам господь вдохнул в свой божий свет — В конечный мир — всю духа бесконечность.Когда, шутя, наш Менцель лепит воск И под ногой свой идеал находит, Бальзака враг, его же лживый лоск На чуждый нам, наборный слог наводит, — Поэт горит! из глубины горнил Текут стихи, — их плавит вдохновенье; В них дышит мысль, порыв бессмертных сил — Души творца невольное творенье!
Иоанн Преподобный
Александр Одоевский
1Уже дрожит ночей сопутница Сквозь ветви сосен вековых, Заговоривших грустным шелестом Вокруг безмолвия могил. Под сенью сосен заступ светится В руках монаха — лунный луч То серебрится вдоль по заступу, То, чуть блистая, промолчит. Устал монах… Могила вырыта. Облокотясь на заступ свой, Внимательно с крутого берега На Волхов труженик глядит. Проводит взглядом волны темные — Шумя, пустынные, бегут, И вновь тяжелый заступ движется, И вновь расходится земля. Кому могилу за могилою Готовит старец? На свой труд Чернец приходит до полуночи, Уходит в келью до зари. 2Не саранчи ли тучи шумные На нивах поглощают золото? Не тучи саранчи! Что голод ли с повальной язвою По стогнам рыщет, не нарыщет? Не голод и не мор. Софии поглощает золото, По стогнам посекает головы Московский грозный царь. Незваный гость приехал в Новгород, К святой Софии в дом разрушенный И там устроил торг. Он ненасытен: на распутиях, Вдоль берегов кручинных Волхова, Во всех пяти концах, Везде за бойней бойни строятся, И человечье мясо режется Для грозного царя. Средь площади, средь волн немеющих Блестящий круг описан копьями, Стоит над плахою палач; — Безмолвно ждут… вдруг площадь вскрикнула, Глухими отозвалось воплями Паденье топора. В толпе монах молился шепотом, В молитвенном самозабвении Он имя называл. Взглянул… Палач, покрытый кровию, Держал отсеченную голову Над бледною толпой. Он бросил… и толпа отхлынула. Палач взял плат… отер им медленно Свой каплющий топор, И поднял снова… Имя новое Святой отец прерывным шепотом В молитве поминал. Он молится, а трупы падают. Неутолимой жаждой мучится Московский грозный царь. Везде за бойней бойни строятся И мечут ночью в волны Волхова Безглавые тела. 3Что, парус, пена ли белеется На темных Волхова волнах? На берег пену с трупом вынесло, И тень спускается к волнам. Покровом черным труп окинула, Его взложила на себя И на берег под ношей влажною Восходит медленной стопой. И пена вновь плывет вдоль берега По темным Волхова волнам, И тихо тень к реке спускается, Но пена мимо пронеслась. Опять плывет… Во тьме по Волхову Засребрилася чешуя Ответно облаку блестящему В пространном сумраке небес. Сквозь тучи тихий рог прорезался, И завиднелись на волнах Тела безглавые, и головы, Качаясь медленно, плывут. Людей развалины разметаны По полусумрачной реке,— Течет живая, полна ласкою, И трупы трепетно несет. Стоит чернец, склонясь над Волховом, На плечи он подъемлет труп, И на берег под ношей влажною Восходит медленной стопой.
Из детских всех воспоминаний
Александр Одоевский
Из детских всех воспоминаний Одно во мне свежее всех, Я в нем ищу в часы страданий Душе младенческих утех.Я помню липу, нераздельно Я с нею жил; и листьев шум Мне веял песней колыбельной, Всей негой первых детских дум.Как ветви сладостно шептали! Как отвечал им лепет мой! Мы будто вместе песнь слагали С любовью, с радостью одной.Давно я с липой разлучился; Она как прежде зелена, А я? Как стар! Как изменился! Не молодит меня весна!Увижу ль липу я родную? Там мог бы сердце я согреть И песнь младенчески простую С тобой, мой добрый друг, запеть.Ты стар, но листья молодеют, А люди, люди! Что мне в них? Чем старей — больше всё черствеют И чувств стыдятся молодых!
Зосима
Александр Одоевский
IУ Борецкой, у посадницы, Гости сходятся на пир. Вот бояре новгородские Сели за дубовый стол, Стол, накрытый браной скатертью. Носят брашна; зашипя, Поседело пиво черное; Следом золотистый мед Вон из кубков шумно просится. Разгулялся пир, как пир: Очи светлые заискрились. По краям ли звонких чаш Ходит пена искрометная?— На устах душа кипит И теснится в слово красное. Кто моложе — слова ждет, А заводят речь — старейшие Про снятый Софии дом: «Кто на бога, кто на Новгород?»— Речь бежала вдоль стола.— «Пусть идет на вольный Новгород Вся могучая Москва: Наших сил она отведает! Вече воями шумит И горит заморским золотом. Крепки наши рамена, А глава у нас — посадница, Новгородская жена. Много лет вдове Борецкого! Слава Марфе! Много лет С нами жить тебе, да здравствовать!» Марфа, кланяясь гостям, Целый пир обходит взором. Все встают и отдают Ей поклон с радушной важностью. За столом сидел чернец. Он, привстав, рукою медленной, Цепенеющим перстом На пирующих указывал, Избирал их и бледнел. Перстьми грозный остановится,— Побледнеет светлый гость. Все уста горят вопросами, Очи в инока впились: Но в ответ чернец задумался И склонил свое чело. II По народной Новгородской площади Шел белец с монахом, А на башне, заливаясь, колокол Созывал на Вече. «Отчего, — спросил белец у инока, На пиру Борецкой На бояр рукою ты указывал И бледнел от страха? Что, Зосима, видел ты за трапезой У отца святого?» Запылали очи, прорицанием Излетело слово. III «Скоро их замолкнут ликованья, Сменит пир иные пированья, Пированья в их гробах. Трупы видел я безглавые, Топора следы кровавые Мне виднелись на челах… Колокол на Вече призывающий! Я услышу гул твой умирающий. Не воскреснет он в веках. Поднялась Москва Престольная, И тебя, столица вольная, Заметет развалин прах».
Два духа
Александр Одоевский
Стоит престол на крыльях: серафимы, Склоня чело, пылают перед ним; И океан горит неугасимый — Бесплотный сонм пред господом своим. Все духи в дух сливаются единый, И, как из уст единого певца, Исходит песнь из солнечной пучины, Звучит хвалу всемирного творца. Но где средь волн сияет свет предвечный, Уже в ответ звучнеют голоса И, внемля им, стихают небеса, Как струнный трепет арфы бесконечной… «Вы созданы без меры и числа Предвечных уст божественным дыханьем. И бездна вас с любовью приняла, Украсилась нетлеющим созданьем. На чудный труд всевышний вас призвал: Вам дал он мир, всю будущую вечность — Но вещества, всю мира бесконечность — На вечное строенье даровал. Дольется ваша творческая сила!.. Блудящие нестройные светила Вводите в путь, как стройный мир земной, Как Землю. Духа вышнего строенье Исполните изменчивые тленья Своею неизменной красотой». Замолкла песнь. Два духа светлым станом Блеснули над бесплотным океаном; Им божий перст на пропасть указал. Под ними за мелькающей Землею То тихо, то с порывной быстротою Два мира, как за валом темный вал, В бездонной мгле, светилами блестящей, В теченьи, в вихре солнечных кругов Катились средь бесчисленных миров, Бежали — в бесконечности летящей.Склоняя взор пылающих очей, Два ангела крылами зашумели, Низринулись и в бездну полетели, Светлее звезд, быстрее их лучей. Минули мир за миром; непрерывно, Как за волной волна падучих вод, Всходил пред ними звездный хоровод; И, наконец, в красе, от века дивной, Явилась им Земля, как райский сон, И одного из ангелов пленила. Над нею долго… тихо… плавал он, И видел, как божественная сила Весь мир земной еще животворила. Везде — черта божественных следов: Во глубине бушующих валов, На теме гор, встающих над горами. Венчанные алмазными венцами, Они метают пламя из снегов, Сквозь радуги свергают водопады, То, вея тихо крыльями прохлады Из лона сенелиственных лесов, Теряются в долинах благовонных, И грозно вновь исходят из валов, Из-под морей, безбрежных и бездонных. Душистой пылью, негой всех цветов И всех стихий величьем и красою, Летая, ангел крылья отягчил, И медленно поднялся над Землею, И в бездну, сквозь златую цепь светил, Летящий мир очами проводил. Еще в себе храня очарованье, Исполненный всех отцветов земных, Всех образов недвижных и живых, Он прилетел… и начал мирозданье… Мир вдвое был обширнее Земли. По нем живые воды не текли, Весь мрачный шар был смесью безобразной. Дух влагу свел и поднял цепи гор, Вкруг темя их провел венец алмазный, И на долины кинул ясный взор, И, вея светозарными крылами, Усеял их и лесом и цветами. И Землю вновь, казалось, дух узрел. Все образы земные вновь предстали, Его опять собой очаровали,— Другой же дух еще высоких дел Не кончил. Он летал. Его дыханье, Нетленных уст весь животворный жар Пылал… живил… огромный, мертвый шар. Изринулись стихии… Мирозданье Вздрогнуло… Трепет в недрах пробежал… Все гласы бурь завыли; но покойно В борьбе стихий, над перстию нестройной Дух творческий и плавал и летал… Покрылся мир палящей лавой; льдины, Громады льдов растаяли в огне, Распались на шумящие пучины, И огнь потух в их мрачной глубине; Взошли леса, в ответ им зашумели. Но вкруг лесов, высоких и густых, Еще остатки пепельные тлели, Огромные, как цепи гор земных. Окончил дух… устроил мир обширный… Взвился… очами обнял целый труд, И воспарил. Пред непреложный суд Два ангела предстали. Дух всемирный С престола встал… Свой бесконечный взор С высот небес сквозь бездну он простер… Катится мир, но мир, вблизи прекрасный, Нестроен был. Всё чуждое цвело, Но образов и мера, и число С объемом мира были несогласны. Узрел господь, и манием перста Расстроил мир. Земная красота, Всё чуждое слетело и помчалось, Сквозь цепь миров с Землею сочеталось. Другой же мир, как зданье божьих рук, Юнел. В красе явился он суровой, Но в бездне он,— ответный звукам звук — Сияет век одеждой вечно новой, Чарует вечно юной красотой; И, облит света горнего лучами, Бесплотный Зодчий слышал глас святой, Внимал словам, воспетым небесами: «Ты к высшему стремился образцу, И строил труд на вечном основаньи, И не творенью, но творцу Ты подражал в своем созданьи».
Дева 1610 года
Александр Одоевский
Явилась мне божественная дева; Зеленый лавр вился в ее власах; Слова любви, и жалости, и гнева У ней дрожали на устах:«Я вам чужда; меня вы позабыли, Отвыкли вы от красоты моей, Но в сердце вы навек ли потушили Святое пламя древних дней?О русские! Я вам была родная: Дышала я в отечестве славян, И за меня стояла Русь святая, И юный пел меня Боян.Прошли века. Россия задремала, Но тягостный был прерываем сон; И часто я с восторгом низлетала На вещий колокола звон.Моголов бич нагрянул: искаженный Стенал во прах поверженный народ, И цепь свою, к неволе приученный, Передавал из рода в род.Татарин пал; но рабские уставы Народ почел святою стариной. У ног князей, своей не помня славы, Забыл он даже образ мой.Где ж русские? Где предков дух и сила? Развеяна и самая молва, Пожрала их нещадная могила, И стерлись надписи слова.Без чувств любви, без красоты, без жизни Сыны славян, полмира мертвецов, Моей не слышат укоризны От оглушающих оков.Безумный взор возводят и молитву Постыдную возносят к небесам. Пора, пора начать святую битву — К мечам! за родину к мечам!Да смолкнет бич, лиющий кровь родную! Да вспыхнет бой! К мечам с восходом дня! Но где ж мечи за родину святую, За Русь, за славу, за меня?Сверкает меч, и падают герои, Но не за Русь, а за тиранов честь. Когда ж, когда мои нагрянут строи Исполнить вековую месть?Что медлишь ты? Из западного мира, Где я дышу, где царствую одна, И где давно кровавая порфира С богов неправды сорвана,Где рабства нет, но братья, но граждане Боготворят божественность мою И тысячи, как волны в океане, Слились в единую семью, —Из стран моих, и вольных, и счастливых, К тебе, на твой я прилетела зов Узреть чело сармат волелюбивых И внять стенаниям рабов.Но я твое исполнила призванье, Но сердцем и одним я дорожу, И на души высокое желанье Благословенье низвожу».
Венера небесная
Александр Одоевский
Клубится чернь: восторгом безотчетным Пылает взор бесчисленных очей; Проходит гул за гулом мимолетным; Нестройное слияние речей Растет; но вновь восторг оцепенелый Сомкнул толпы шумливые уста… Не мрамор, нет! не камень ярко-белый, Не хладная богини красота Иссечена ваятеля рукою; Но роскошь неги, жизни полнота;— И что ни взгляд, то новая черта, Скользя из глаз округлостью живою, Сквозь нежный мрамор дышит пред толпою. Все жаждали очами осязать Сей чудный образ, созданный искусством, И с трепетным благоговейным чувством Подножие дыханьем лобызать. Казалось им: из волн, пред их очами, Всплывает Дионеи влажный стан И вкруг нее сам старец-Океан Еще шумит влюбленными волнами… Сглянулись в упоеньи: каждый взгляд Искал в толпе живого соучастья; Но кто средь них? Чьи очи не горят, Не тают в светлой влаге сладострастья? Его чело, его покойный взор Смутили чернь, и шепотом укор Пронесся — будто листьев трепетанье. «Он каменный!»— промолвил кто-то. «Нет, Завистник он!»— воскликнули в ответ, И вспыхнула гроза; негодованье, Шумя, волнует площадь; вкруг него Толпятся всё теснее и теснее… «Кто звал тебя на наше празднество?»— Гремела чернь. «Он пятна в Дионее Нашел!»— «Ты богохульник!»— «Пусть резец Возьмет он: он — ваятель!»— «Я — поэт». И в руки взял он лиру золотую, Взглянул с улыбкой ясной, и слегка До звонких струн дотронулась рука; Он начал песнь младенчески простую:«Легкие хоры пленительных дев Тихо плясали под говор Пелея; Негу движений я в лиру вдыхал, Сладостно пел Дионею.В образ небесный земные красы Слил я, как звуки в созвучное пенье; Создал я образ, и верил в него,— Верил в мою Дионею.Хоры сокрылись. Царица ночей, Цинтия томно на небо всходила; К лире склонясь, я забылся… но вдруг Замерло сердце: явиласьДочь океана! Над солнцем Олимп Светит без тени; так в неге Олимпа, В светлой любви без земного огня Таяли очи небесной.Сон ли я видел? Нет, образ живой; Долго следил я эфирную поступь, Взор лучезарный мне в душу запал, С ним — и мученье и сладость.Нет, я не в силах для бренных очей Тканью прозрачной облечь неземную; Голос немеет в устах… но я весь Полон Венеры небесной».
Амур-Анакреон
Александр Одоевский
Зафна, Лида и толпа греческих девушек.3афнаЧто ты стоишь? Пойдем же с нами Послушать песен старика! Как, струн касаяся слегка, Он вдохновенными перстами Умеет душу волновать И о любви на лире звучной С усмешкой страстной напевать.ЛидаОставь меня! Певец докучный, Как лунь, блистая в сединах, Поет про негу, славит младость — Но нежных слов противна сладость В поблеклых старости устах.3афнаТебя не убедишь словами, Так силой уведем с собой. (К подругам) Опутайте ее цветами, Ведите узницу со мной. _Под ветхим деревом ветвистым Сидел старик Анакреон: В честь Вакха лиру строил он. И полная, с вином душистым, Обвита свежих роз венцом, Стояла чаша пред певцом. Вафил и юный, и прекрасный, Облокотяся, песни ждал; И чашу старец сладострастный Поднес к устам — и забряцал… Но девушек, с холма сходящих, Лишь он вдали завидел рой, И струн, веселием горящих, Он звонкий переладил строй.3афнаПевец наш старый! будь судьею: К тебе преступницу ведем. Будь строг в решении своем И не пленися красотою; Вот слушай, в чем ее вина: Мы шли к тебе; ее с собою Зовем мы, просим; но она Тебя и видеть не хотела! Взгляни — вот совести укор: Как, вдруг вся вспыхнув, покраснела И в землю потупила взор! И мало ли что насказала: Что нежность к старцу не пристала, Что у тебя остыла кровь! Так накажи за преступленье: Спой нежно, сладко про любовь И в перси ей вдохни томленье. _Старик на Лиду поглядел С улыбкой, но с улыбкой злою. И, покачав седой главою, Он тихо про любовь запел. Он пел, как грозный сын Киприды Своих любимцев бережет, Как мстит харитам за обиды И льет в них ядовитый мед, И жалит их, и в них стреляет, И в сердце гордое влетя, Строптивых граций покоряет Вооруженное дитя… Внимала Лида, и не смела На старика поднять очей И сквозь роскошный шелк кудрей Румянца пламенем горела. Всё пел приятнее певец, Всё ярче голос раздавался, В единый с лирой звук сливался; И робко Лида, наконец, В избытке страстных чувств вздохнула, Приподняла чело, взглянула… И не поверила очам. Пылал, юнел старик маститый, Весь просиял; его ланиты Цвели как розы; по устам Любви улыбка пробегала — Усмешка радостных богов; Брада седая исчезала, Из-под серебряных власов Златые выпадали волны… И вдруг… рассеялся туман! И лиру превратя в колчан, И взор бросая, гнева полный, Грозя пернатою стрелой, Прелестен детской красотой, Взмахнул крылами сын Киприды И пролетая мимо Лиды, Ее в уста поцеловал. Вздрогнула Лида и замлела, И грудь любовью закипела, И яд по жилам пробежал.