Преподаватель христианский
Преподаватель христианский,— Он духом тверд, он сердцем чист; Не злой философ он германский, Не беззаконный коммунист! По собственному убежденью Стоит он скромно выше всех!.. Невыносим его смиренью Лишь только ближнего успех.
Похожие по настроению
Учитель
Александр Александрович Блок
Кончил учитель урок, Мирно сидит на крылечке. Звонко кричит пастушок. Скачут барашки, овечки. Солнце за горку ушло, Светит косыми лучами. В воздухе сыро, тепло, Белый туман за прудами. Старый учитель сидит, — Верно, устал от работы: Завтра ему предстоит Много трудов и заботы. Завтра он будет с утра Школить упрямых ребяток, Чтобы не грызли пера И не марали тетрадок. Стадо идет и пылит, Дети за ним — врассыпную. Старый учитель сидит, Голову клонит седую.
Наставник
Александр Петрович Сумароков
Былъ нѣкто нравовъ исправитедь, Великодушія любитель. Скорбящихъ ободрялъ, Печальныхъ утѣшалъ. Сосѣды всѣ его Героемъ почитали, И всѣ его слова въ законы принимали. Скрадутъ ли ково когда, Иль кто болѣетъ иногда, Дѣтей ли кто своихъ или жены лишится, Или нападками невинной утѣснится, Все по ево словамъ то было не бѣда. Имѣлъ жену онъ молодую, А красотою каковую, Въ томъ нужды нѣтъ; Любовникъ и сову любя богиней чтетъ. Но смерть любви не разбираетъ, И не считаетъ лѣтъ, Все ей равно, хоть внукъ, хоть, дѣдъ. Она его жену во младости ссѣкаетъ. Онъ бьется, и кричитъ, и волосы деретъ, И словомъ: такъ какъ быкъ реветъ. Отколѣ ни взялися, Сосѣды собралися: Воспомни, говорятъ, наставникъ нашъ, что намъ Говаривалъ ты самъ. Онъ имъ отвѣтствовалъ: какъ я давалъ законы, И тѣшилъ васъ свои совѣты подая, Въ то время мерли ваши жоны, А нынѣ умерла моя.
Владельцам альбома
Аполлон Григорьев
Пестрить мне страшно ваш альбом Своими грешными стихами; Как ваша жизнь, он незнаком Иль раззнакомился с страстями. Он чист и бел, как светлый храм Архитектуры древне-строгой. Где служат истинному богу, Там места нет земным богам. И я, отвыкший от моленья, Я — старый нравственности враг — Невольно сам в его стенах Готов в порыве умиленья Пред чистотой упасть во прах. О да, о да! не зачернит Его страниц мой стих мятежный И в храм со мной не забежит Мой демон — ропот неизбежный. Пускай больна душа моя, Пускай она не верит гордо… Но в вас я верю слишком твердо, Но веры вам желаю я.
Еврей-священник
Евгений Агранович
Еврей-священник — видели такое? Нет, не раввин, а православный поп, Алабинский викарий, под Москвою, Одна из видных на селе особ. Под бархатной скуфейкой, в чёрной рясе Еврея можно видеть каждый день: Апостольски он шествует по грязи Всех четырёх окрестных деревень. Работы много, и встаёт он рано, Едва споют в колхозе петухи. Венчает, крестит он, и прихожанам Со вздохом отпускает их грехи. Слегка картавя, служит он обедню, Кадило держит бледною рукой. Усопших провожая в путь последний, На кладбище поёт за упокой… Он кончил институт в пятидесятом — Диплом отгрохал выше всех похвал. Тогда нашлась работа всем ребятам — А он один пороги обивал. Он был еврей — мишень для шутки грубой, Ходившей в те неважные года, Считался инвалидом пятой группы, Писал в графе «Национальность»: «Да». Столетний дед — находка для музея, Пергаментный и ветхий, как талмуд, Сказал: «Смотри на этого еврея, Никак его на службу не возьмут. Еврей, скажите мне, где синагога? Свинину жрущий и насквозь трефной, Не знающий ни языка, ни Бога… Да при царе ты был бы первый гой». «А что? Креститься мог бы я, к примеру, И полноправным бы родился вновь. Так царь меня преследовал — за веру, А вы — биологически, за кровь». Итак, с десятым вежливым отказом Из министерских выскочив дверей, Всевышней благости исполнен, сразу В святой Загорск направился еврей. Крещённый без бюрократизма, быстро, Он встал омытым от мирских обид, Евреем он остался для министра, Но русским счёл его митрополит. Студенту, закалённому зубриле, Премудрость семинарская — пустяк. Святым отцам на радость, без усилий Он по два курса в год глотал шутя. Опять диплом, опять распределенье… Но зря еврея оторопь берёт: На этот раз без всяких ущемлений Он самый лучший получил приход. В большой церковной кружке денег много. Рэб батюшка, блаженствуй и жирей. Что, чёрт возьми, опять не слава Богу? Нет, по-людски не может жить еврей! Ну пил бы водку, жрал курей и уток, Построил дачу и купил бы ЗИЛ, — Так нет: святой районный, кроме шуток Он пастырем себя вообразил. И вот стоит он, тощ и бескорыстен, И громом льётся из худой груди На прихожан поток забытых истин, Таких, как «не убий», «не укради». Мы пальцами показывать не будем, Но многие ли помнят в наши дни: Кто проповедь прочесть желает людям, Тот жрать не должен слаще, чем они. Еврей мораль читает на амвоне, Из душ заблудших выметая сор… Падение преступности в районе — Себе в заслугу ставит прокурор.
Приглядываясь осторожно
Георгий Адамович
Приглядываясь осторожно К подробностям небытия, Отстаивая, сколько можно, Свое, как говорится, «я»,Надеясь, недоумевая, Отбрасывая на ходу «Проблему зла», «проблему рая», Или другую ерунду,Он верит, верит… Но не будем Сбиваться, повышая тон. Не объяснить словами людям, В чем и без слов уверен он.Над ним есть небо голубое, Та бесконечность, вечность та, Где с вялой дремой о покое О жизни смешана мечта.
Христос
Николай Степанович Гумилев
Он идёт путём жемчужным По садам береговым, Люди заняты ненужным, Люди заняты земным. «Здравствуй, пастырь! Рыбарь, здравствуй! Вас зову я навсегда, Чтоб блюсти иную паству И иные невода. «Лучше ль рыбы или овцы Человеческой души? Вы, небесные торговцы, Не считайте барыши! Ведь не домик в Галилее Вам награда за труды, — Светлый рай, что розовее Самой розовой звезды. Солнце близится к притину, Слышно веянье конца, Но отрадно будет Сыну В Доме Нежного Отца». Не томит, не мучит выбор, Что пленительней чудес?! И идут пастух и рыбарь За искателем небес.
Принцип академизма
Вадим Шершеневич
Ты грустишь на небе, кидающий блага нам, крошкам, Говоря: — Вот вам хлеб ваш насущный даю! И под этою лаской мы ластимся кошками И достойно мурлычем молитву свою.На весы шатких звезд, коченевший в холодном жилище, Ты швырнул свое сердце, и сердце упало, звеня. О, уставший Господь мой, грустящий и нищий, Как завистливо смотришь ты с небес на меня!Весь род ваш проклят навек и незримо, И твой сын без любви и без ласк был рожден. Сын влюбился лишь раз, Но с Марией любимой Эшафотом распятий был тогда разлучен.Да! Я знаю, что жалки, малы и никчемны Вереницы архангелов, чудеса, фимиам, Рядом с полночью страсти, когда дико и томно Припадаешь к ответно встающим грудям!Ты, проживший без женской любви и без страсти! Ты, не никший на бедрах женщин нагих! Ты бы отдал все неба, все чуда, все страсти За объятья любой из любовниц моих!Но смирись, одинокий в холодном жилище, И не плачь по ночам, убеленный тоской, Не завидуй Господь, мне, грустящий и нищий, Но во царстве любовниц себя успокой!
Если б не было учителя
Вероника Тушнова
Если б не было учителя, То и не было б, наверное, Ни поэта, ни мыслителя, Ни Шекспира, ни Коперника. И поныне бы, наверное, Если б не было учителя, Неоткрытые Америки Оставались неоткрытыми. И не быть бы нам Икарами, Никогда б не взмыли в небо мы, Если б в нас его стараньями Крылья выращены не были. Без его бы сердца доброго Не был мир так удивителен. Потому нам очень дорого Имя нашего учителя!
Явление Христа
Владимир Владимирович Маяковский
Готовьте возы тюльпанов и роз, детишкам — фиалки в локон. Европе является новый Христос в виде министра Келлога. Христос не пешком пришел по воде, подметки мочить неохота. Христос новоявленный, смокинг надев, приехал в Париж пароходом. С венком рисуют бога-сынка. На Келлоге нет никакого венка. Зато над цилиндром тянется — долларное сияньице. Поздравит державы мистер Христос и будет от чистого сердца вздымать на банкетах шампанский тост за мир во человецех. Подпишут мир на глади листа, просохнут фамилии на́сухо, — а мы посмотрим, что у Христа припрятано за пазухой. За пазухой, полюбуйтесь вот, ему наложили янки — сильнейший морской и воздушный флот, и газы в баллонах, и танки. Готов у Христа на всех арсенал; но главный за пазухой камень — злоба, которая припасена для всех, кто с большевиками. Пока Христос отверзает уста на фоне пальмовых веток — рабочий, крестьянин, плотнее стань на страже свободы Советов.
Нескорбному Учителю
Зинаида Николаевна Гиппиус
Иисус, в одежде белой, Прости печаль мою! Тебе я дух несмелый И тяжесть отдаю. Иисус, детей надежда! Прости, что я скорблю! Темна моя одежда, Но я Тебя люблю.
Другие стихи этого автора
Всего: 43Дума
Каролина Павлова
Когда в раздор с самим собою Мой ум бессильно погружен, Когда лежит на нем порою Уныло-праздный полусон, — Тогда зашепчет вдруг украдкой, Тогда звучит в груди моей Какой-то отзыв грустно-сладкой Далеких чувств, далеких дней. Жаль небывалого мне снова, Простор грядущего мне пуст: Мелькнет призрак, уронит слово, И тщетный вздох сорвется с уст. Но вдруг в час дум, в час грусти лживой, Взяв право грозное свое, Души усталой и ленивой Перстом коснется бытие. И в тайной силе, вечно юный, Ответит дух мой на призыв; Другие в нем проснутся струны, Другой воскреснет в нем порыв. Гляжу в лицо я жизни строгой И познаю, что нас она Недаром вечною тревогой На бой тяжелый звать вольна; И что не тщетно сердце любит Средь горестных ее забот, И что не все она погубит, И что не все она возьмет.
Две кометы
Каролина Павлова
Текут в согласии и мире, Сияя радостным лучом, Семейства звездные в эфире Своим указанным путем.Но две проносятся кометы Тем стройным хорам не в пример; Они их солнцем не согреты,- Не сестры безмятежных сфер.И в небе встретились уныло, Среди скитанья своего, Две безотрадные светила И поняли свое родство.И, может, с севера и с юга Ведет их тайная любовь В пространстве вновь искать друг друга, Приветствовать друг друга вновь.И, в розное они теченье Опять влекомые судьбой, Сойдутся ближе на мгновенье, Чем все миры между собой.
Да, много было нас, младенческих подруг
Каролина Павлова
Да, много было нас, младенческих подруг; На детском празднике сойдемся мы, бывало, И нашей радостью гремела долго зала, И с звонким хохотом наш расставался круг.И мы не верили ни грусти, ни бедам, Навстречу жизни шли толпою светлоокой; Блистал пред нами мир роскошный и широкой, И все, что было в нем, принадлежало нам.Да, много было нас, — и где тот светлый рой?.. О, каждая из нас узнала жизни бремя, И небылицею то называет время, И помнит о себе, как будто о чужой.
Да иль нет
Каролина Павлова
За листком листок срывая С белой звездочки полей, Ей шепчу, цветку вверяя, Что скрываю от людей. Суеверное мечтанье Видит в нем себе ответ На сердечное гаданье — Будет да мне или нет?Много в сердце вдруг проснется Незабвенно-давних грез, Много из груди польется Страстных просьб и горьких слез. Но на детское моленье, На порывы бурных лет Сердцу часто провиденье Молвит милостиво: нет!Стихнут жажды молодые; Может быть, зашепчут вновь И мечтанья неземные, И надежда, и любовь. Но на зов видений рая, Но на сладкий их привет Сердце, жизнь воспоминая, Содрогнувшись, молвит: нет!
Графине Ростопчиной
Каролина Павлова
Как сердцу вашему внушили К родной Москве такую спесь? Ее ж любимицей не вы ли Так мирно расцветали здесь? Не вас должна б сует гордыня Вести к хуле своей страны: Хоть петербургская графиня, — Вы москвитянкой рождены.Когда б не в старом граде этом Впервой на свет взглянули вы, Быть может, не были б поэтом Теперь на берегах Невы. Москвы была то благостыня, В ней разыгрались ваши сны; Хоть петербургская графиня, — Вы москвитянкой рождены.Ужель Москвы первопрестольной Вам мертв и скучен дивный вид! Пред ней, хоть памятью невольной, Ужель ваш взор не заблестит? Ужель для сердца там пустыня, Где мчались дни его весны? Хоть петербургская графиня, — Вы москвитянкой рождены.Иль ваших дум не зажигая, Любви вам в душу не вселя, Вас прикрывала сень родная Семисотлетнего Кремля? Здесь духа русского святыня, Живая вера старины; Здесь, петербургская графиня, Вы москвитянкой рождены.
Я не из тех, которых слово
Каролина Павлова
Я не из тех, которых слово Всегда смиренно, как их взор, Чье снисхождение готово Загладить каждый приговор.Я не из тех, чья мысль не смеет Облечься в искреннюю речь, Чей разум всех привлечь умеет И все сношения сберечь,Которые так осторожно Владеют фразою пустой И, ведая, что всё в них ложно, Всечасно смотрят за собой.
Умолк шум улиц
Каролина Павлова
Умолк шум улиц — поздно; Чернеет неба свод, И тучи идут грозно, Как витязи в поход.На темные их рати Смотрю я из окна, — И вспомнились некстати Другие времена,Те дни — их было мало, — Тот мимолетный срок, Когда я ожидала — И слышался звонок!Та повесть без развязки! Ужель и ныне мне Всей этой старой сказки Забыть нельзя вполне?Я стихла, я довольна, Безумие прошло, — Но все мне что-то больно И что-то тяжело.
Ты, уцелевший в сердце нищем
Каролина Павлова
[I]Salut, salut, consolatrice! Ouvre tes bras, je viens chanter. Musset[/I] Ты, уцелевший в сердце нищем, Привет тебе, мой грустный стих! Мой светлый луч над пепелищем Блаженств и радостей моих! Одно, чего и святотатство Коснуться в храме не могло: Моя напасть! мое богатство! Мое святое ремесло! Проснись же, смолкнувшее слово! Раздайся с уст моих опять; Сойди к избраннице ты снова, О роковая благодать! Уйми безумное роптанье И обреки все сердце вновь На безграничное страданье На бесконечную любовь!
Сфинкс
Каролина Павлова
Эдипа сфинкс, увы! он пилигрима И ныне ждет на жизненном пути, Ему в глаза глядит неумолимо И никому он не дает пройти. Как в старину, и нам, потомкам поздним, Он, пагубный, является теперь, Сфинкс бытия, с одним вопросом грозным, Полукрасавица и полузверь. И кто из нас, в себя напрасно веря, Не разрешил загадки роковой, Кто духом пал, того ждут когти зверя Наместо уст богини молодой. И путь кругом облит людскою кровью, Костями вся усеяна страна... И к сфинксу вновь, с таинственной любовью, Уже идут другие племена.
Снова над бездной, опять на просторе
Каролина Павлова
Снова над бездной, опять на просторе, — Дальше и дальше от тесных земель! В широкошумном качается море Снова со мной корабля колыбель.Сильно качается; ветры востока Веют навстречу нам буйный привет; Зыбь разблажилась и воет глубоко, Дерзко клокочет машина в ответ.Рвутся и бьются, с досадою явной, Силятся волны отбросить нас вспять. Странно тебе, океан своенравный, Воле и мысли людской уступать.Громче все носится ропот подводный, Бурных валов все сердитее взрыв; Весело видеть их бой сумасбродный, Радужный их перекатный отлив.Так бы нестись, обо всем забывая, В споре с насилием вьюги и вод, Вечно к брегам небывалого края, С вечною верой, вперед и вперед!
Разговор в Трианоне
Каролина Павлова
Ночь летнюю сменяло утро; Отливом бледным перламутра Восток во мраке просиял; Погас рой звезд на небосклоне, Не унимался в Трианоне Веселый шум, и длился бал.И в свежем сумраке боскетов Везде вопросов и ответов Живые шепоты неслись; И в толках о своих затеях Гуляли в стриженых аллеях Толпы напудренных маркиз.Но где, в глуби, сквозь зелень парка Огни не так сверкали ярко, — Шли, избегая шумных встреч, В тот час, под липами густыми, Два гостя тихо, и меж ними Иная продолжалась речь.Не походили друг на друга Они: один был сыном юга, По виду странный человек: Высокий стан, как шпага гибкой, Уста с холодною улыбкой, Взор меткий из-под быстрых век.Другой, рябой и безобразный, Казался чужд толпе той праздной, Хоть с ней мешался не впервой; И шедши, полон думой злою, С повадкой львиной он порою Качал огромной головой.Он говорил: «Приходит время! Пусть тешится слепое племя; Внезапно средь его утех Прогрянет черни рев голодный, И пред анафемой народной Умолкнет наглый этот смех».— «Да, — молвил тот, — всегда так было; Влечет их роковая сила, Свой старый долг они спешат Довесть до страшного итога; Он взыщется сполна и строго, И близок тяжкий день уплат.Свергая древние законы, Народа встанут миллионы, Кровавый наступает срок; Но мне известны бури эти, И четырех тысячелетий Я помню горестный урок.И нынешнего поколенья Утихнут грозные броженья, Людской толпе, поверьте, граф, Опять понадобятся узы, И бросят эти же французы Наследство вырученных прав».— «Нет! не сойдусь я в этом с вами, — Воскликнул граф, сверкнув глазами, — Нет! лжи не вечно торжество! Я, сын скептического века, Я твердо верю в человека И не боюся за него.Народ окрепнет для свободы, Созреют медленные всходы, Дождется новых он начал; Века считая скорбным счетом, Своею кровью он и потом Недаром почву утучнял…»Умолк он, взрыв смиряя тщетный; А тот улыбкой чуть заметной На страстную ответил речь; Потом, взглянув на графа остро: «Нельзя, — сказал он, — Калиостро Словами громкими увлечь.Своей не терпишь ты неволи, Свои ты вспоминаешь боли, И против жизненного зла Идешь с неотразимым жаром; В себя ты веришь, и недаром, Граф Мирабо, в свои дела.Ты знаешь, что в тебе есть сила, Как путеводное светило Встать средь гражданских непогод; Что, в увлеченьи вечно юном, Своим любимцем и трибуном Провозгласит тебя народ.Да, и пойдет он за тобою, И кости он твои с мольбою Внесет, быть может, в Пантеон; И, новым опьянев успехом, С проклятьем, может быть, и смехом По ветру их размечет он.Всегда, в его тревоге страстной, Являлся, вслед за мыслью ясной, Слепой и дикий произвол; Всегда любовь его бесплодна, Всегда он был, поочередно, Иль лютый тигр, иль смирный вол.Толпу я знаю не отныне: Шел с Моисеем я в пустыне; Покуда он, моля Творца, Народу нес скрижаль закона, — Народ кричал вкруг Аарона И лил в безумии тельца.Я видел грозного пророка, Как он, разбив кумир порока, Стал средь трепещущих людей И повелел им, полон гнева, Направо резать и налево Отцов, и братий, и детей.Я в цирке зрел забавы Рима; Навстречу гибели шел мимо Рабов покорных длинный строй, Всемирной кланяясь державе, И громкое звучало Ave! Перед несметною толпой.Стоял жрецом я Аполлона Вблизи у Кесарева трона; Сливались клики в буйный хор; Я тщетно ждал пощады знака, — И умирающего Дака Я взором встретил грустный взор.Я был в далекой Галилеи; Я видел, как сошлись евреи Судить мессию своего; В награду за слова спасенья Я слышал вопли исступленья: «Распни его! Распни его!»Стоял величествен и нем он, Когда бледнеющий игемон Спросил у черни, оробев: «Кого ж пущу вам по уставу?» — «Пусти разбойника Варавву!» — Взгремел толпы безумный рев.Я видел праздники Нерона; Одет в броню центуриона, День памятный провел я с ним. Ему вино лила Поппея, Он пел стихи в хвалу Энея, — И выл кругом зажженный Рим.Смотрел я на беду народа: Без сил искать себе исхода, С тупым желанием конца, — Ложась средь огненного града, Людское умирало стадо В глазах беспечного певца.Прошли века над этим Римом; Опять я прибыл пилигримом К вратам, знакомым с давних пор; На площади был шум великой: Всходил, к веселью черни дикой, Ее заступник на костер…И горьких встреч я помню много! Была и здесь моя дорога; Я помню, как сбылось при мне Убийство злое войнов храма, — Весь этот суд греха и срама; Я помню гимны их в огне.Сто лет потом, стоял я снова В Руане, у костра другого: Позорно умереть на нем Шла избавительница края; И, бешено ее ругая, Народ опять ревел кругом.Она шла тихо, без боязни, Не содрогаясь, к месту казни, Среди проклятий без числа; И раз, при взрыве злого гула, На свой народ она взглянула, — Главой поникла и прошла.Я прожил ночь Варфоломея; Чрез груды трупов, свирепея, Неслась толпа передо мной И, новому предлогу рада, С рыканьем зверским, до упада Безумной тешилась резней.Узнал я вопли черни жадной; В ее победе беспощадной Я вновь увидел большинство; При мне ватага угощала Друг друга мясом адмирала И сердце жарила его.И в Англии провел я годы. Во имя веры и свободы, Я видел, как играл Кромвель Всевластно массою слепою И смелой ухватил рукою Свою достигнутую цель.Я видел этот спор кровавый, И суд народа над державой; Я видел плаху короля; И где отец погиб напрасно, Сидел я с сыном безопасно, Развратный пир его деля.И этот век стоит готовый К перевороту бури новой, И грозный плод его созрел, И много здесь опор разбитых, И тщетных жертв, и сил сердитых, И темных пронесется дел.И деву, может быть, иную, Карая доблесть в ней святую, Присудит к смерти грешный суд; И, за свои сразившись веры, Иные, может, темплиеры Свой гимн на плахе запоют.И вашим внукам расскажу я, Что, восставая и враждуя, Вы обрели в своей борьбе, К чему вас привела свобода, И как от этого народа Пришлось отречься и тебе».Он замолчал.- И вдоль востока Лучи зари, блеснув широко, Светлей всходили и светлей. Взглянул, в опроверженье речи, На солнца ясные предтечи Надменно будущий плебей.Объятый мыслью роковою, Махнул он дерзко головою, — И оба молча разошлись. А в толках о своих затеях, Гуляли в стриженых аллеях Толпы напудренных маркиз.
Серенада
Каролина Павлова
Ты все, что сердцу мило, С чем я сжился умом: Ты мне любовь и сила, — Спи безмятежным сном! Ты мне любовь и сила, И свет в пути моем; Все, что мне жизнь сулила, — Спи безмятежным сном. Все, что мне жизнь сулила Напрасно с каждым днем; Весь бред младого пыла, — Спи безмятежным сном. Весь бред младого пыла О счастии земном Судьба осуществила, — Спи безмятежным сном. Судьба осуществила Все в образе одном, Одно горит светило, — Спи безмятежным сном! Одно горит светило Мне радостным лучом, Как буря б ни грозила, — Спи безмятежным сном! Как буря б ни грозила, Хотя б сквозь вихрь и гром Неслось мое ветрило, — Спи безмятежным сном!