Садко

Был Садко молодец, молодой Гусляр, Как начнет играть, пляшет млад и стар. Как начнут у него гусли звончаты петь, Тут выкладывать медь, серебром греметь. Так Садко ходил, молодой Гусляр, И богат бывал от певучих чар. И любим бывал за напевы струн, Так Садко гулял, и Садко был юн. Загрустил он раз: «Больно беден я, Пропадет вот так вся и жизнь моя». Закручинился он, к Ильменю пришел, Гусли звончаты взял, зазвенел лес и дол. Заходила волна, загорелась волна, Всколыхнулась со дна вся вода-глубина. Он так раз проиграл, проиграл он и два, А на третий мелькнула пред ним голова. Водный Царь перед ним, словно белый пожар, Разметался, встает, смотрит юный Гусляр. «Все, что хочешь, проси». — «Дай мне рыб золотых». — «Опускай невода, много вытащишь их». Трижды бросил в Ильмень он свои невода, Рыбой белой и красной дарила вода, И пока допевал он напевчатый стих, Дал Ильмень ему в невод и рыб золотых. Положил он всю рыбу на полных возах, Он в глубоких ее хоронил погребах. Через день он пришел и открыл погреба, — Эх Садко молодец, вот судьба так судьба: Там, где красная рыба — несчетная медь, Там, где белая — серебра полная клеть, А куда положил он тех рыб золотых, Все червонцы лежат, сколько их, сколько их! Тут Гусляр молодой стал богатый Купец, Гость Богатый Садко. Ну Гусляр молодец! Он по Новгороду ходит и глядит. «Где товары тут у вас?» — он говорит. «Я их выкуплю, товары все дотла». Вечно молодость хвастливою была. «Я сто тысячей казны вам заплачу. Где товары? Все товары взять хочу». Он поит Новогородских мужиков, Во хмелю-то напоить он всех готов. Выставляли тут товаров без конца, Да не считана казна у молодца. Все купил он, все, что было, он скупил, Он, сто тысячей отдав, богатым был. Терем выстроил, в высоком терему Камни ночью самоцветятся во тьму. Он Можайского Николу сорудил, Он вес маковицы ярко золотил. Изукрашивал иконы по стенам, Чистым жемчугом убрал иконы нам. Вызолачивал он царские врата, Пред жемчужной — золотая красота. А как в Новгороде снова он пошел, Он товаров на полушку не нашел, И зашел тогда Садко во темный ряд, Черепки, горшки там битые стоят. Усмехнулся он, купил и те горшки: «Пригодятся», говорит, «и черепки», «Дети малые», мол, «будут в них играть, Будут в играх про Садко воспоминать. Я Садко Богатый Гость, Садко Гусляр, Я люблю, чтобы плясал и млад и стар. Гусли звончаты недаром говорят: Я Садко Богатый Гость, весенний сад!» Вот по Морю, Морю синему, средь пенистых зыбей, Выбегают, выгребают тридцать быстрых кораблей. Походили, погуляли, торговали далеко, А на Соколе на светлом едет сам купец Садко. Корабли бегут проворно, Сокол лишь стоит один, Видно чара тут какая, есть решение глубин. И промолвил Гость Богатый, говорит Садко Купец: «Будем жеребья метать мы, на кого пришел конец». Все тут жеребья метали, написавши имена, — Все плывут, перо Садково поглотила глубина. Дважды, трижды повторили, — вал взметнется, как гора, Ничего тот вал не топит, лишь Хмелева нет пера. Говорит тут Гость Богатый, говорит своим Садко: «Видно час мой подступает, быть мне в море глубоко, Я двенадцать лет по Морю, Морю синему ходил, Дани-пошлины я Морю, возгордившись, не платил. Говорил я: Что мне море? Я плачу кому хочу. Я гуляю на просторе, миг забав озолочу. А уж кланяться зачем же! Кто такой, как я, другой? Видно, Море осерчало. Жертвы хочет Царь Морской». Говорил так Гость Богатый, но, бесстрашный, гусли взял, В вал спустился — тотчас Сокол прочь от места побежал. Далеко ушел. Над Морем воцарилась тишина. А Садко спустился в бездну, он живой дошел до дна. Видит он великую там на дне избу, Тут Садко дивуется, узнает судьбу. Раковины светятся, месяцы дугой, На разных палатях сам там Царь Морской. Самоцветны камни с потолка висят, Жемчуга такие — не насытишь взгляд. Лампы из коралла, изумруд — вода, Так бы и осталась там душа всегда. «Здравствуй», Царь Морской промолвил Гусляру, «Ждал тебя долгонько, помню я игру. Что ж, разбогател ты — гусли позабыл? Ну-ка, поиграй мне, звонко, что есть сил». Стал Садко тут тешить Водного Царя, Заиграли гусли, звоном говоря, Заиграли гусли звончаты его, Царь Морской — плясать, не помнит ничего. Голова Морского словно сена стог, Пляшет, размахался, бьет ногой в порог, Шубою зеленой бьет он по стенам, А вверху — там Море с ревом льнет к скалам. Море разгулялось, тонут корабли, И когда бы сверху посмотреть могли, Видели б, что нет сильнее ничего, Чем Садко и гусли звончаты его. Наплясались ноги. Царь Морской устал. Гостя угощает, Гость тут пьяным стал. Развалялся в Море, на цветистом дне, И Морские Девы встали как во сне. Царь Морской смеется: «Выбирай жену. Ту бери, что хочешь. Лишь бери одну». Тридцать красовалось перед ним девиц Белизною груди, красотою лиц. А Садко причудник: ту, что всех скромней, Выбрал он, Чернава было имя ей. Спать легли, и странно в глубине морской Раковины рдели, месяцы дугой. Рыбы проходили в изумрудах вод, Видело мечтанье, как там кит живет, Сколько трав нездешних смотрит к вышине, Сколько тайн сокрыто на глубоком дне. И Садко забылся в красоте морской, И жену он обнял левою ногой. Что-то колыхнулось в сердце у него, Вспомнил, испугался, что ли, он чего. Только вдруг проснулся. Смотрит — чудеса: Новгород он видит, светят Небеса, Вон, там храм Николы, то его приход, С колокольни звон к заутрени зовет. Видит — он лежит над утренней рекой, Он в реке Чернаве левою ногой. Корабли на Волхе светят далеко. «Здравствуй, Гость Богатый! Здравствуй, наш Садко!»