Отшествие Муромца
Муромец Русскую землю прошел, Ветер идет так смарагдами бора, Видел бесчисленность градов и сел, Обнял их ласкою взора. Жизнь он прошел из предела в предел, Видел могучих, и видел бессильных, Много безвестного он подглядел, В мире, на торжищах пыльных Муромец силу свою развернул, Попил довольно с хмельною он голью, В думах притихших расслышал он гул, Тесных бросал он к раздолью. Всех он сермяжных в пути защитил, Важных смириться он властно заставил, Дикую схватку враждующих сил Он к равновесью направил. Дух свои предавши Полярной Звезде, Той, что в сказаньях зовется Судьбою, Был предрешенно он верным везде, Брал недоступность без бою. Муромец полюс и полюс узнал. Будет Пришел к Океану морскому Сокол-корабль колыхался там, ал, — Смелый промолвил: «К другому» Сел на червленый корабль, и ушел Прочь от пройденной земли, не жалея Гнался за Соколом Сизый-Орел, Сокол Орла был быстрее Где он? Доныне ль в неузнанном Там? Синею бездной, как в люльке, качаем? Снова ль придет неожиданно к нaм? Песня гадает. Не знаем.
Похожие по настроению
Куда несетесь вы, крылатые станицы
Александр Одоевский
Куда несетесь вы, крылатые станицы? В страну ль, где на горах шумит лавровый лес, Где реют радостно могучие орлицы И тонут в синеве пылающих небес? И мы — на Юг! Туда, где яхонт неба рдеет И где гнездо из роз себе природа вьет, И нас, и нас далекий путь влечет… Но солнце там души не отогреет И свежий мирт чела не обовьет.Пора отдать себя и смерти и забвенью! Но тем ли, после бурь, нам будет смерть красна, Что нас не Севера угрюмая сосна, А южный кипарис своей покроет тенью? И что не мерзлый ров, не снеговой увал Нас мирно подарят последним новосельем; Но кровью жаркою обрызганный чакал Гостей бездомный прах разбросит по ущельям.
Баллада о Виттингтоне
Эдуард Багрицкий
Он мертвым пал. Моей рукой Водила дикая отвага. Ты не заштопаешь иглой Прореху, сделанную шпагой. Я заплатил свой долг, любовь, Не возмущаясь, не ревнуя,- Недаром помню: кровь за кровь И поцелуй за поцелуи. О ночь в дожде и в фонарях, Ты дуешь в уши ветром страха, Сначала судьи в париках, А там палач, топор и плаха. Я трудный затвердил урок В тумане ночи непробудной,- На юг, на запад, на восток Мотай меня по волнам, судно. И дальний берег за кормой, Омытый морем, тает, тает,- Там шпага, брошенная мной, В дорожных травах истлевает. А с берега несется звон, И песня дальняя понятна: «Вернись обратно, Виттингтон, О Виттингтон, вернись обратно!» Был ветер в сумерках жесток. А на заре, сырой и алой, По днищу заскрипел песок, И судно, вздрогнув, затрещало. Вступила в первый раз нога На незнакомые от века Чудовищные берега, Не видевшие человека. Мы сваи подымали в ряд, Дверные прорубали ниши, Из листьев пальмовых накат Накладывали вместо крыши. Мы балки подымали ввысь, Лопатами срывали скалы… «О Виттингтон, вернись, вернись»,- Вода у взморья ворковала. Прокладывали наугад Дорогу средь степных прибрежий. «О Виттингтон, вернись назад»,- Нам веял в уши ветер свежий. И с моря доносился звон, Гудевший нежно и невнятно: *«Вернись обратно, Виттингтон, О Виттингтон, вернись обратно!»* Мы дни и ночи напролет Стругали, резали, рубили — И грузный сколотили плот, И оттолкнулись, и поплыли. Без компаса и без руля Нас мчало тайными путями, Покуда корпус корабля Не встал, сверкая парусами. Домой. Прощение дано. И снова сын приходит блудный. Гуди ж на мачтах, полотно, Звени и содрогайся, судно. А с берега несется звон, И песня близкая понятна: *«Уйди отсюда, Виттингтон, О Виттингтон, вернись обратно!»*
Страшно воет, завывает
Евгений Абрамович Боратынский
Страшно воет, завывает Ветр осенний; По поднебесью далече Тучи гонит. На часах стоит печален Юный ратник; Он уносится за ними Грустной думой. ‘О, куда, куда вас, тучи, Ветер гонит? О, куда ведет судьбина Горемыку? Тошно жить мне: мать родную Я покинул! Тошно жить мне: с милой сердцу Я расстался!’ ‘Не грусти!- душа-девица Мне сказала.- За тебя молиться будет Друг твой верный’. ‘Что в молитвах? я в чужбине Дни скончаю. Возвращусь ли? взор твой друга Не признает. Не видать в лицо мне счастья; Жить на что мне? Дай приют, земля сырая, Расступися!’ Он поет, никто не слышит Слов печальных… Их разносит, заглушает Ветер бурный.
Отплытие витязя
Иван Козлов
На каменной горе святая Обитель инокинь стоит; Под той горой волна морская, Клубяся, бурная шумит.Нежна, как тень подруги милой, Мелькая робко в облаках, Луна взошла, и блеск унылый Дрожит на башнях и крестах.И над полночными волнами, Рассеяв страх в их грозном сне, Она жемчужными снопами Ложится в зыбкой глубине.Корабль меж волн, одетых мраком, Был виден, бурям обречен. И уж фонарь отплытья знаком Был на корме его зажжен.Там бездны тайной роковою Судьба пловцов отравлена, А здесь небесной тишиною Обитель инокинь полна.Пловец крушится, обнимая Весь ужас бед, — надежды тень; А здесь отшельница святая Всю жизнь узнала в первый день.Но есть за мирными стенами Еще любви земной обман; Сердца, волнуемы страстями, Страшней, чем бурный океан!На камне пред стеной угрюмой, Один в безмолвии ночном, Встревожен кто-то мрачной думой Сидит, таяся под плащом.Он молод, но следы печали, Тоска и память черных дней На бледном лике начертали Клеймо губительных страстей.И вдруг лампада пламенеет В убогой келье на окне, И за решеткою белеет Подобье тени при огне. —И долго… Но уж миновала Ночная мгла, и в небесах Румяная заря сияла, — Исчезли призраки и страх.И виден был далеко в море Корабль, и вдаль он путь стремил, И уж пловца младого горе Лишь воздух влажный разносил.
Светогор и Муромец
Константин Бальмонт
Был древле Светогор, и Муромец могучий, Два наши, яркие в веках, богатыря Столетия прошли, и растянулись тучей, Но память их живет, но память их — заря, Забылся Светоюр А Муромец бродячий, Наехав, увидал красивую жену. Смущен был богатырь А тот, в мечте лежачей, — Умно ли, предал ум, оглядку волка, сну. Красивая жена, лебедка Светоюра, Сманила Муромца к восторгам огневым, И тот не избежал обмана и позора, Губами жадными прильнул к губам слепым Прогнувшись, Светогор узнал о вещи тайной, Он разорвал жену, и разметал в полях. А дерзкий Муромец стал побратим случайный, И дружно с тем другим он сеял в мире страх Плениться сумраком, — не диво нам Однако Что было, да уйдет с разливною водой. Сразивши полчища возлюблснников мрака, Приехали они к гробнице золотой Лег Светоюр в нее, была гробница впору. «Брат названный» сказал, «покрой меня» Покрыл. Примерил доски он к гробнице Светогору, И доски приросли А тот проговорил: — «Брат названный, открой» Но тайны есть в могилах, Каких не разгадать И приподнять досок Бессмертный Муромец, могучий, был не в силах. И доски стал рубить, но разрубить не мог Лишь он взмахнет мечом, — и обруч есть железный Лишь он взмахнет мечом — и обруч есть другой. О, богатырь Земли, еще есть мир надзвездный, Подземный приговор, и тайна тьмы морской! В гробнице снова зов «Брат названный, скорее Бери мой вещий меч, меч-кладенец возьми» Но силен богатырь, а меч еще сильнее, Не может он поднять, сравнялся он с людьми. «Брат названный, поди, тебе придам я силы». И дунул Светогор всем духом на Илью. Меч-кладенец подъят. Но цепки все могилы. Напрасно, Муромец, ты тратишь мощь свою. Ударит — обруч вновь, ударит — обруч твердый «Брат названный, приди, еще я силы дам». Но Муромец сказал «Довольно силы гордой. Не понесет Земля Довольно силы нам». «Когда бы ты припал», был голос из гробницы, «Я мертвым духом бы повеял на тебя Ты лег бы подле спать» — Щебечут в мире птицы О, птицы, эту быль пропойте про себя!
Беглец
Михаил Юрьевич Лермонтов
[I]Горская легенда[/I] Гарун бежал быстрее лани, Быстрей, чем заяц от орла; Бежал он в страхе с поля брани, Где кровь черкесская текла; Отец и два родные брата За честь и вольность там легли, И под пятой у супостата Лежат их головы в пыли. Их кровь течет и просит мщенья, Гарун забыл свой долг и стыд; Он растерял в пылу сраженья Винтовку, шашку — и бежит! И скрылся день; клубясь, туманы Одели темные поляны Широкой белой пеленой; Пахнуло холодом с востока, И над пустынею пророка Встал тихо месяц золотой… Усталый, жаждою томимый, С лица стирая кровь и пот, Гарун меж скал аул родимый При лунном свете узнает; Подкрался он, никем не зримый… Кругом молчанье и покой, С кровавой битвы невредимый Лишь он один пришел домой. И к сакле он спешит знакомой, Там блещет свет, хозяин дома; Скрепясь душой как только мог, Гарун ступил через порог; Селима звал он прежде другом, Селим пришельца не узнал; На ложе, мучимый недугом, — Один, — он молча умирал… «Велик аллах! от злой отравы Он светлым ангелам своим Велел беречь тебя для славы!» — «Что нового?» — спросил Селим, Подняв слабеющие вежды, И взор блеснул огнем надежды!.. И он привстал, и кровь бойца Вновь разыгралась в час конца. «Два дня мы билися в теснине; Отец мой пал, и братья с ним; И скрылся я один в пустыне, Как зверь преследуем, гоним, С окровавленными ногами От острых камней и кустов, Я шел безвестными тропами По следу вепрей и волков. Черкесы гибнут — враг повсюду. Прими меня, мой старый друг; И вот пророк! твоих услуг Я до могилы не забуду!..» И умирающий в ответ: «Ступай — достоин ты презренья. Ни крова, ни благословенья Здесь у меня для труса нет!..» Стыда и тайной муки полный, Без гнева вытерпев упрек, Ступил опять Гарун безмолвный За неприветливый порог. И, саклю новую минуя, На миг остановился он, И прежних дней летучий сон Вдруг обдал жаром поцелуя Его холодное чело. И стало сладко и светло Его душе; во мраке ночи, Казалось, пламенные очи Блеснули ласково пред ним, И он подумал: я любим, Она лишь мной живет и дышит… И хочет он взойти — и слышит, И слышит песню старины… И стал Гарун бледней луны: Месяц плывет Тих и спокоен, А юноша воин На битву идет. Ружье заряжает джигит, А дева ему говорит: Мой милый, смелее Вверяйся ты року, Молися востоку, Будь верен пророку, Будь славе вернее. Своим изменивший Изменой кровавой, Врага не сразивши, Погибнет без славы, Дожди его ран не обмоют, И звери костей не зароют. Месяц плывет И тих и спокоен, А юноша воин На битву идет. Главой поникнув, с быстротою Гарун свой продолжает путь, И крупная слеза порою С ресницы падает на грудь… Но вот от бури наклоненный Пред ним родной белеет дом; Надеждой снова ободренный, Гарун стучится под окном. Там, верно, теплые молитвы Восходят к небу за него, Старуха мать ждет сына с битвы, Но ждет его не одного!.. «Мать, отвори! я странник бедный, Я твой Гарун! твой младший сын; Сквозь пули русские безвредно Пришел к тебе!» — «Один?» — «Один!..» — «А где отец и братья?» — «Пали! Пророк их смерть благословил, И ангелы их души взяли». — «Ты отомстил?» — «Не отомстил… Но я стрелой пустился в горы, Оставил меч в чужом краю, Чтобы твои утешить взоры И утереть слезу твою…» — «Молчи, молчи! гяур лукавый, Ты умереть не мог со славой, Так удались, живи один. Твоим стыдом, беглец свободы, Не омрачу я стары годы, Ты раб и трус — и мне не сын!..» Умолкло слово отверженья, И всё кругом объято сном. Проклятья, стоны и моленья Звучали долго под окном; И наконец удар кинжала Пресек несчастного позор… И мать поутру увидала… И хладно отвернула взор. И труп, от праведных изгнанный, Никто к кладбищу не отнес, И кровь с его глубокой раны Лизал, рыча, домашний пес; Ребята малые ругались Над хладным телом мертвеца, В преданьях вольности остались Позор и гибель беглеца. Душа его от глаз пророка Со страхом удалилась прочь; И тень его в горах востока Поныне бродит в темну ночь, И под окном поутру рано Он в сакли просится, стуча, Но, внемля громкий стих Корана, Бежит опять под сень тумана, Как прежде бегал от меча.
Помирал морень, моримый морицей
Велимир Хлебников
Помирал морень, моримый морицей Верен в веримое верицы. Умирал в морильях морень Верен в вероча верни. Обмирал морея морень. Верен веритвам Вераны Приобмер моряжски морень Верен верови верязя.
Беглец
Владимир Бенедиктов
От грусти-злодейки, от черного горя В волненье бежал я до Черного моря И воздух в пути рассекал как стрела, Злодейка догнать беглеца не могла. Домчался я, стали у берега кони, Зачуяло сердце опасность погони… Вот, кажется, близко, настигнет, найдет И грудь мою снова змеей перевьет. Где скроюсь я? Нет здесь дубов-великанов, И тени негусты олив и каштанов. Где скроюсь, когда после яркого дня Так ярко луна озаряет меня; Когда, очарованный ночи картиной, Бессонный, в тиши, над прибрежной стремниной Влачу я мечтой упоенную лень И, малый, бросаю огромную тень? Где скроюсь? Томленьем полуденным полный, Уйду ль погрузиться в соленые волны? Тоска меня сыщет, и в море она Поднимется мутью с песчаного дна. Пущусь ли чрез море? — На бреге Тавриды Она меня встретит, узнает, займет И больно в глубоких объятьях сожмет. Страшусь… Но доселе ехидны сердечной Не чувствуя жала, свободный, беспечный, Смотрю я на южный лазоревый свод, На лоно широко раскинутых вод И, в очи небес устремив свои очи, Пью сладостный воздух серебряной ночи .. Зачем тебе гнаться, злодейка, за мной? Помедли, беглец возвратится домой. Постой, пред тобою минутный изменник, Приду к тебе сам я -и снова твой пленник, В груди моей светлого юга красу Как новую пищу тебе принесу И с новою в сердце скопившейся силой Проснусь для страданья, для песни унылой. А ныне, забывший и песни и грусть, Стою, беззаботный, на бреге Эвксина, Смотрю на волнистую грудь исполина И волн его говор твержу наизусть.
Лермонтов
Всеволод Рождественский
Не в силах бабушка помочь, Царь недоволен, власти правы. И едет он в метель и ночь За петербургские заставы.Еще стучит ему в виски Гусарский пунш. Шальной мазуркой Мелькают версты, ямщики И степь, разостланная буркой…«Поручик, это вам не бал. Извольте в цепь с четвертой ротой!» — И поперхнулся генерал Глотком наливки и остротой.От блюдца с косточками слив, От карт в чаду мутно-зеленом Он встал, презрительно-учтив, И застегнул сюртук с поклоном.Покуда злоба весела И кружит голову похмелье, Скорей винтовку из чехла — Ударить в гулкое ущелье!Поет свинец. В горах туман. Но карту бить вошло в привычку, Как поутру под барабан Вставать в ряды на перекличку.Душа, как олово, мутна, Из Петербурга — ни полслова, И Варенька Лопухина Выходит замуж за другого.Кто знал «погибельный Кавказ» (А эта песня не для труса!), Тот не отводит жадных глаз Со льдов двугорбого Эльбруса.Как колокольчик под дугой, И день и ночь в тоске тревожной, Он только путник почтовой По офицерской подорожной.Но дышит жар заветных строк Все той же волей неуклонной, И каждый стих его — клинок, Огнем свободы закаленный.И не во вражеский завал, Не в горцев нищие селенья,— Он стих как пулю бы вогнал В тех, кто на страже угнетенья!И не простит он ничего Холопам власти, черни светской, За то, что вольный стих его Отравлен воздухом мертвецкой.Нет! Будет мстить он, в палачей Страны своей перчатку кинув, Пока не поднял — и скорей!— Стволов какой-нибудь Мартынов. Стихи Михаила Лермонтова
В майское утро
Юрий Верховский
В майское утро улыбчивой жизни певцов простодушных Бархатом юной земли, тканью ветвей и цветов Был возлелеян безвестный певец и бродил, как младенец; Путь указуя, пред ним резвый порхал мотылек. Так принимал ты посох дорожный, о вечный скиталец, Ныне на темной земле осени хмурый поэт.
Другие стихи этого автора
Всего: 993В прозрачных пространствах Эфира
Константин Бальмонт
В прозрачных пространствах Эфира, Над сумраком дольнего мира, Над шумом забытой метели, Два светлые духа летели. Они от земли удалялись, И звездам чуть слышно смеялись, И с Неба они увидали За далями новые дали. И стихли они понемногу, Стремясь к неизменному Богу, И слышали новое эхо Иного чуть слышного смеха. С Земли их никто не приметил, Но сумрак вечерний был светел, В тот час как они над Землею Летели, покрытые мглою. С Земли их никто не увидел , Но доброго злой не обидел, В тот час как они увидали За далями новые дали.
Русский язык
Константин Бальмонт
Язык, великолепный наш язык. Речное и степное в нем раздолье, В нем клекоты орла и волчий рык, Напев, и звон, и ладан богомолья. В нем воркованье голубя весной, Взлет жаворонка к солнцу — выше, выше. Березовая роща. Свет сквозной. Небесный дождь, просыпанный по крыше. Журчание подземного ключа. Весенний луч, играющий по дверце. В нем Та, что приняла не взмах меча, А семь мечей в провидящее сердце. И снова ровный гул широких вод. Кукушка. У колодца молодицы. Зеленый луг. Веселый хоровод. Канун на небе. В черном — бег зарницы. Костер бродяг за лесом, на горе, Про Соловья-разбойника былины. «Ау!» в лесу. Светляк в ночной поре. В саду осеннем красный грозд рябины. Соха и серп с звенящею косой. Сто зим в зиме. Проворные салазки. Бежит савраска смирною рысцой. Летит рысак конем крылатой сказки. Пастуший рог. Жалейка до зари. Родимый дом. Тоска острее стали. Здесь хорошо. А там — смотри, смотри. Бежим. Летим. Уйдем. Туда. За дали. Чу, рог другой. В нем бешеный разгул. Ярит борзых и гончих доезжачий. Баю-баю. Мой милый. Ты уснул? Молюсь. Молись. Не вечно неудачи. Я снаряжу тебя в далекий путь. Из тесноты идут вразброд дороги. Как хорошо в чужих краях вздохнуть О нем — там, в синем — о родном пороге. Подснежник наш всегда прорвет свой снег. В размах грозы сцепляются зарницы. К Царь-граду не ходил ли наш Олег? Не звал ли в полночь нас полет Жар-птицы? И ты пойдешь дорогой Ермака, Пред недругом вскричишь: «Теснее, други!» Тебя потопит льдяная река, Но ты в века в ней выплывешь в кольчуге. Поняв, что речь речного серебра Не удержать в окованном вертепе, Пойдешь ты в путь дорогою Петра, Чтоб брызг морских добросить в лес и в степи. Гремучим сновиденьем наяву Ты мысль и мощь сольешь в едином хоре, Венчая полноводную Неву С Янтарным морем в вечном договоре. Ты клад найдешь, которого искал, Зальешь и запоешь умы и страны. Не твой ли он, колдующий Байкал, Где в озере под дном не спят вулканы? Добросил ты свой гулкий табор-стан, Свой говор златозвонкий, среброкрылый, До той черты, где Тихий океан Заворожил подсолнечные силы. Ты вскликнул: «Пушкин!» Вот он, светлый бог, Как радуга над нашим водоемом. Ты в черный час вместишься в малый вздох. Но Завтра — встанет! С молнией и громом!
Женщина с нами, когда мы рождаемся
Константин Бальмонт
Женщина — с нами, когда мы рождаемся, Женщина — с нами в последний наш час. Женщина — знамя, когда мы сражаемся, Женщина — радость раскрывшихся глаз. Первая наша влюбленность и счастье, В лучшем стремлении — первый привет. В битве за право — огонь соучастия, Женщина — музыка. Женщина — свет.
Благовест
Константин Бальмонт
Я ждал его с понятным нетерпеньем, Восторг святой в душе своей храня, И сквозь гармонию молитвенного пенья Он громом неба всколыхнул меня. Издревле благовест над Русскою землею Пророка голосом о небе нам вещал; Так солнца луч весеннею порою К расцвету путь природе освещал. К тебе, о Боже, к Твоему престолу, Где правда, Истина светлее наших слов, Я путь держу по Твоему глаголу, Что слышу я сквозь звон колоколов.
Старая песенка
Константин Бальмонт
— Mamma, mamma! perch’e lo dicesti? — Figlia, figlia! perch’e lo facesti? * Из неумирающих разговоров Жили в мире дочь и мать. «Где бы денег нам достать?» Говорила это дочь. А сама — темней, чем ночь. «Будь теперь я молода, Не спросила б я тогда. Я б сумела их достать…» Говорила это — мать. Так промолвила со зла. На минуту отошла. Но на целый вечер прочь, Прочь ушла куда-то дочь. «Дочка, дочка, — боже мой! — Что ты делаешь со мной?» Испугалась, плачет мать. Долго будет дочку ждать. Много времени прошло. Быстро ходит в мире Зло. Мать обмолвилась со зла. Дочь ей денег принесла. Помертвела, смотрит мать. «Хочешь деньги сосчитать?» — «Дочка, дочка, — боже мой! — Что ты сделала с собой?» «Ты сказала — я пошла». — «Я обмолвилась со зла». — «Ты обмолвилась, — а я Оступилась, мать моя».
Жизнь коротка и быстротечна
Константин Бальмонт
Жизнь коротка и быстротечна, И лишь литература вечна. Поэзия душа и вдохновенье, Для сердца сладкое томленье.
Норвежская девушка
Константин Бальмонт
Очи твои, голубые и чистые — Слиянье небесной лазури с изменчивым блеском волны; Пряди волос золотистые Нежнее, чем нить паутины в сиянье вечерней Луны. Вся ты — намек, вся ты — сказка прекрасная, Ты — отблеск зарницы, ты — отзвук загадочной песни без слов; Светлая, девственно-ясная, Вакханка с душою весталки, цветок под покровом снегов.
Нить Ариадны
Константин Бальмонт
Меж прошлым и будущим нить Я тку неустанной проворной рукою: Хочу для грядущих столетий покорно и честно служить Борьбой, и трудом, и тоскою,— Тоскою о том, чего нет, Что дремлет пока, как цветок под водою, О том, что когда-то проснется чрез многие тысячи лет, Чтоб вспыхнуть падучей звездою. Есть много не сказанных слов, И много созданий, не созданных ныне,— Их столько же, сколько песчинок среди бесконечных песков, В немой Аравийской пустыне.
Немолчные хвалы
Константин Бальмонт
Можно петь немолчные хвалы, Говоря всегда одно и то же. Я люблю провалы горной мглы, Где кричат голодные орлы, Узкий путь, что с каждым мигом строже — Выше, выше мчит узор скалы. Но на свете мне всего дороже — Радость вечно петь Тебе хвалы, Милосердный Боже!
Немая тень
Константин Бальмонт
Немая тень среди чужих теней, Я знал тебя, но ты не улыбалась, — И, стройная, едва-едва склонялась Под бременем навек ушедших дней, — Как лилия, смущённая волною, Склонённая над зеркалом реки, — Как лебедь, ослеплённый белизною И полный удивленья и тоски.
Небесная роса
Константин Бальмонт
День погас, и ночь пришла. В черной тьме душа светла. В смерти жизнь, и тает смерть. Неба гаснущая твердь Новой вспыхнула красой Там серебряной росой, В самой смерти жизнь любя, Ночь усыпала себя. Ходят Ангелы во мгле, Слезы счастья шлют земле, Славят светлого Творца, Любят, любят без конца.
Млечный Путь
Константин Бальмонт
Месяца не видно. Светит Млечный Путь. Голову седую свесивши на грудь, Спит ямщик усталый. Кони чуть идут. Звёзды меж собою разговор ведут. Звёзды золотые блещут без конца. Звёзды прославляют Господа Творца. «Господи», спросонок прошептал ямщик, И, крестясь, зевает, и опять поник. И опять склонил он голову на грудь. И скрипят полозья. Убегает путь.