Мальвина
Цвела лилея полевая, Как яркий снег бела, нежна, Красой душистою пленяя, Цветком любви наречена.Долина ею любовалась, Журчал приветно светлый ток, Пчела к цветку не прикасалась, Ее лелеял ветерок;Но буря вдруг, вдали чернея, Одела мраком небеса, — И с корнем вырвана лилея, Поляны милая краса.Веселье взоров миновалось, Уже лил ей не видать! Листочка даже не осталось Ее удел нам рассказать!Цвела Мальвина молодая Ясней лилеи полевой, В красе воздушной девы рая — Любви пленительной звездой.В прелестном образе светлело Душе понятное в мечтах, И сердце нежное горело В ее задумчивых очах.Но тщетно витязи искали Соединиться с ней венцом: Какой-то дивный мрак печали Таился в сердце молодом.Она, как будто жить не смея, Простяся с радостью земной, — Сама прекрасная лилея, Уже встревожена прозой.Иль грудь предчувствием теснима? Бедой ли призрак ей грозил? Изменой ли какой крушима? — Но светлый ум в ней страх затмил.И ей ужасна тень ночная, Она забыла сладкий сон, И всё, тоскуя и мечтая, Глядит на лунный небосклон.И бедную тоска убила! И уж прелестной девы нет! Взяла холодная могила Младого сердца нежный цвет.И что безмолвный гроб скрывает, Чем жизнь была отравлена, — Увы, быть может, только знает Одна полночная луна!
Похожие по настроению
Луна
Александр Сергеевич Пушкин
Луна! любовников чувствительнейший друг! Пролей свой бледный свет на сей зеленый луг! Услыши голос мой, исполненный стенанья, Узри потоки слез и томны воздыханья! Приемля лиру я незвонкую, печальну, Хочу воспета песнь унылу, погребальну! Хочу, чтобы то всё, что дышит и живет, Познало бы о том, что дух мой днесь гнетет! Что сердце бедное страдать столь заставляет, Что слезы из очей ручьями извлекает! Близь берега сего, где видны кипарисы, Почиет с миром прах любезныя Кларисы! Здесь иволги поют печальны песни в день, А в ночь сова кричит, на старый седши пень! На камне, что сокрыл любви моей предмет, С репейником, я зрю, крапива уж растет! Дни кончила она в летах красы цветущей; Лик с розой сходен был, на поле вновь растущей, Улыбка нежная всех сердце заражала; Она счастливила словами и пленяла!.. …И дружество ее, творя меня блаженным, Любезным стало мне и самым драгоценным. Но ах! тебя уж нет! и хладная могила Навеки образ твой дражайший поглотила!.. Навеки?.. А я жив!.. Я жив! Я существую! И в жизни мучуся, и плачу, и тоскую! И только смерть одну отрадой вижу я! Приди, желанная! С охотой жду тебя!.. Мою любезную теперь я воспевая И милую душу ее воспоминая, Чувствительность из глаз слез токи исторгает, И лира, орошась, нескладный звук пускает!
Меланида
Александр Петрович Сумароков
Дни зимнія прошли, на паствѣ нѣтъ мороза, Выходитъ изъ пучка едва прекрасна роза, Едва зѣленостью покрылися лѣса, И обнаженныя одѣлись древеса, Едва очистились, по льдамъ, отъ грязи воды, Зефиры на луга, пастушки въ короводы. Со Меланидой взросъ Акантъ съ ней бывъ всегда, Да съ ней не говорилъ любовно никогда; Но вдругъ онъ нѣкогда нечаннно смутился, Не зная самъ тово: что ею онъ прельстился. Сбираясь многи дни къ побѣдѣ сей Еротъ: На крыльяхъ вѣтра онъ летѣлъ во короводъ. Къ тому способствуетъ ему весна и Флора, А паче Граціи и съ ними Терпсихора. И какъ въ очахъ огонь любовный заблисталъ, Пастушки своея Акантъ чужаться сталъ. На всѣ онъ спросы ей печально отвѣчаетъ: Вседневно ето въ немъ пастушка примѣчаетъ, И послѣ на нево сердиться начала. Какую я тебѣ причину подала, И чѣмъ передъ тобой я нынѣ провинилась, Что вся твоя душа ко мнѣ перемѣнилась? Несмѣлый ей Акантъ то таинство таитъ. Нѣтъ, нѣтъ, скажи, она упорно въ томъ стоитъ, Коль я тебѣ скажу; такъ будучи ли безспорна. Колико ты теперь во спросѣ семъ упорна? Не то ли? Нѣкогда, не помню въ день какой, Собачку я твою ударила рукой Какъ бросяся она ягненка испугала? Вить етимъ я тебя Акантъ не обругала, Могло ль бы то смутить досадою меня, И сталъ ли бъ отъ того крушиться я стеня! Или что зяблицу твою взяла во клѣткѣ. Которая была повѣшена на вѣткѣ? Владѣй ты зяблицей: и, то прощаю я; На что и клѣтка мнѣ и зяблица моя? Внимай ты таинство; да только не сердися: А паче и того, внимай и не зардися. Молчи! Ты хочешь мнѣ сказати о любви. Тобой пылаетъ огнь во всей моей крови. Не кажетъ пастуху за ето гнѣвна вида, Хотя и прочь пошла вздохнувша Меланида. Тихъ вѣчоръ наступилъ, вѣчорняя заря, Багрила небеса надъ рощами горя; Лучи пылающа свѣтила не сіяли, И овцы вшедшия въ загоны не блѣяли: Аканта жаръ любви къ красавицѣ ведетъ: Наполненъ онъ туда надеждою идетъ: Какъ рѣчка быстрая по камешкамъ крутится, И рѣзко бѣгучи играюща катится, Въ такой стремительной и свѣжей быстротѣ, Влюбившійся Акантъ спѣшитъ ко красотѣ. Нашель: она ево хотя не ненавидитъ, Но прежней живности въ пастушкѣ онъ не видить; На сердцѣ у нея любовь, на мысли стыдъ, Одно пріятно ей, другое духъ томитъ. Хотя любовница была и не привѣтна, Любовь ея къ нему со всѣмъ была примѣтна. Никакъ дражайшая ты грудь мою плѣня, И тайну вывѣдавъ сердита на меня? Не будешь никогда Акантъ ты мнѣ противенъ; Такъ что же здѣлано, что твой такъ духъ унывенъ? Ахъ, чѣмъ твою, ахъ, чѣмъ я дружбу заплачу! Не вѣдаю сама чево теперь хочу. Отказъ за всю твою любовь тебѣ нахаленъ: Досаду принесеть и будешь ты печаленъ: А естьли ласку я тебѣ употреблю, И выговорю то, что я тебя люблю; Ты будешь требовать — люблю, не требуй болѣ! Пастушка! Можетъ ли пріятно то быть поле, Въ которомъ мягкихъ травъ не видно никогда, И наводняетъ лугъ весь мутная вода? Сухая вить весна не можетъ быть успѣшна, Сухая и любовь не можетъ быть утѣшна. Въ какой я слабости Акантъ тебѣ кажусь! Не только рощи сей, сама себя стыжусь. Прекрасная уже день клонится ко нощи; Способствуетъ намъ мракъ и густота сей рощи. Пойдемъ туда — постой — что дѣлать будемъ тамъ? Тамъ будомъ дѣлать мы то что угодно намъ. Колико ты Акантъ и дерзокъ и безстыденъ! Но ахъ, ужо мой рокъ, мнѣ рокъ уже мой виденъ. Пойди дражайшая и простуди мнѣ кровь; Увы! — умѣръ мой стыдъ, горячая любовь! Предходитъ онъ: она идетъ ево слѣдами, Какъ ходятъ пастухи къ потоку за стадами. Сопротивляется и тамъ она еще, Хотя и вѣдая, что то уже вотще, Но скоро кончилось пастушкино прещенье, И слѣдуетъ ему обѣихъ восхищенье.
Безмесячная ночь дышала негой кроткой
Алексей Апухтин
Безмесячная ночь дышала негой кроткой. Усталый я лежал на скошенной траве. Мне снилась девушка с ленивою походкой, С венком из васильков на юной голове. И пела мне она: «Зачем так безответно Вчера, безумец мой, ты следовал за мной? Я не люблю тебя, хоть слушала приветно Признанья и мольбы души твоей больной. Но… но мне жаль тебя… Сквозь смех твой в час прощанья Я слезы слышала… Душа моя тепла, И верь, что все мечты и все твои страданья Из слушавшей толпы одна я поняла. А ты, ты уж мечтал с волнением невежды, Что я сама томлюсь, страдая и любя… О, кинь твой детский бред, разбей твои надежды, Я не хочу любить, я не люблю тебя!» И ясный взор ее блеснул улыбкой кроткой, И около меня по скошенной траве, Смеясь, она прошла ленивою походкой С венком из васильков на юной голове.
Люси (из Мюссе)
Аполлон Григорьев
Друзья мои, когда умру я, Пусть холм мой ива осенит… Плакучий лист ее люблю я, Люблю ее смиренный вид, И спать под тению прохладной Мне будет любо и отрадно. Одни мы были вечером… я подле Нее сидел… она головкою склонилась И белою рукой в полузабвеньи По клавишам скользила… точно шепот Иль ветерок по тростнику скользил Чуть-чуть — бояся птичек разбудить. Дыханье ночи, полной неги томной, Вокруг из чащ цветочных испарялось; Каштаны парка, древние дубы С печальным стоном листьями шумели. Внимали ночи мы: неслось в окно Полуоткрытое весны благоуханье, Был ветер нем, пуста кругом равнина… Сидели мы задумчивы, одни, И было нам пятнадцать лет обоим; Я на Люси взглянул… была она Бледна и хороша. О, никогда В очах земных не отражалась чище Небесная лазурь… Я упивался ею. Ее одну любил я только в мире, Но думал я, что в ней люблю сестру… Так вся она стыдливостью дышала; Молчали долго мы… Рука моя коснулась Ее руки — и на челе прозрачном Следил у ней я думу… и глубоко Я чувствовал, как сильны над душой И как целительны для язв души Два признака нетронутой святыни — Цвет девственный ланит и сердца юность. Луна, поднявшись на небе высоко, Вдруг облила ее серебряным лучом… В глазах моих увидела она Прозрачный лик свой отраженным… кротко, Как ангел, улыбнулась и запела. Запела песнь, что трепет лихорадки, Как темное воспоминанье, вырывал Из сердца, полного стремленья к жизни И смерти смутного предчувствия… ту песню, Что перед сном и с дрожью Дездемона, Склоняяся челом отягощенным, Поет во тьме ночной, — последнее рыданье! Сначала звуки чистые, полны Печали несказанной, отзывались Томительным каким-то упоеньем; Как путник в челноке, на волю ветра Отдавшись, по волнам несется беззаботно, Не зная, далеко иль близко берег, Так, мысли отдаваясь, и она Без страха, без усилий по волнам Гармонии от берегов летела… Как будто убаюкиваясь песнью…
Малиновка
Арсений Александрович Тарковский
Душа и не глядит на рифму конопляную, Сидит, не чистит перышек, не продувает горла: Бывало, мол, и я певала над поляною, Сегодня, мол, не в голосе, в зобу дыханье сперло. Пускай душа чуть-чуть распустится и сдвинется, Хоть на пятнадцать градусов, и этого довольно, Чтобы вовсю пошла свистать, как именинница, И стало ей, малиновке, и весело и больно. Словарь у нас простой, созвучья — из пословицы. Попробуйте подставьте ей сиреневую ветку, Она с любым из вас пошутит и условится И с собственной тетрадкою пойдет послушно в клетку.
Печально-желтая луна
Георгий Адамович
Печально-желтая луна. Рассвет Чуть брезжит над дымящейся рекою, И тело мертвое лежит… О, бред! К чему так долго ты владеешь мною?Туман. Дубы. Германские леса. Печально-желтая луна над ними. У женщины безмолвной волоса Распущены… Но трудно вспомнить имя.Гудруна, ты ли это?. О, не плачь Над трупом распростертого героя! Он крепко спит… И лишь его палач Нигде на свете не найдет покоя.За доблесть поднялась его рука, Но не боится доблести измена, И вот лежит он… Эти облака Летят и рвутся, как морская пена.И лес, и море, и твоя любовь, И Рейн дымящийся, — все умирает, Но в памяти моей, Гудруна, вновь Их для чего-то время воскрешает.Как мглисто здесь, какая тишина, И двое нас… Не надо утешенья! Есть только ночь. Есть желтая луна, И только Славы и Добра крушенье.
Полутона рябины и малины
Георгий Иванов
Владимиру МарковуПолутона рябины и малины, В Шотландии рассыпанные втуне, В меланхоличном имени Алины, В голубоватом золоте латуни.Сияет жизнь улыбкой изумленной, Растит цветы, расстреливает пленных, И входит гость в Коринф многоколонный, Чтоб изнемочь в объятьях вожделенных!В упряжке скифской трепетные лани — Мелодия, элегия, эвлега… Скрипящая в трансцендентальном плане, Немазанная катится телега. На Грузию ложится мгла ночная. В Афинах полночь. В Пятигорске грозы.…И лучше умереть, не вспоминая, Как хороши, как свежи были розы.
Вечер
Иван Андреевич Крылов
Не спеши так, солнце красно, Скрыть за горы светлый взор! Не тускней ты, небо ясно! Не темней, высокий бор! Дайте мне налюбоваться На весенние цветы. Ах! не-больно ль с тем расстаться, В чем Анюты красоты, В чем ее душа блистает! Здесь ее со мною нет; И мое так сердце тает, Как в волнах весенний лед. Нет ее, и здесь туманом Расстилается тоска. Блекнут кудри василька, И на розане румяном Виден туск издалека. Тень одна ее зараз В сих цветах мне здесь отрадна. Ночь! не будь ты так досадна, Не скрывай ее от глаз. Здесь со мною милой нет, Но взгляни, как расцветает В розах сих ее портрет! Тот же в них огонь алеет, Та ж румяность в них видна: Так, в полнехотя она Давши поцелуй, краснеет. Ах! но розы ли одни С нею сходством поражают? Все цветы — здесь все они Мне ее изображают. На который ни взгляну — Погляжу ли на лилеи: Нежной Аннушкиной шеи Вижу в них я белизну. Погляжу ли, как гордится Ровным стебельком тюльпан: И тотчас вообразится Мне Анютин стройный стан. Погляжу ль… Но солнце скрылось, И свернулись все цветы; Их сияние затмилось. Ночь их скрыла красоты. Аннушка, мой друг любезный! Тускнет, тускнет свод небесный, Тускнет, — но в груди моей, Ангел мой! твой вид прелестный Разгорается сильней. Сердце вдвое крепче бьется, И по жилам холод льется,— Грудь стесненную мою В ней замерший вздох подъемлет,— Хладный пот с чела я лью.— Пламень вдруг меня объемлет,— Аннушка! — душа моя! Умираю — гасну я!
Людмила
Кондратий Рылеев
Баллада«Нет, не мне владеть тобой, Ангел сердца милый; Ты должна вкушать покой, А я век унылый, Лия токи слез, влачить И, страдая вечно, Яд и горести испить Муки злой, сердечной. Тебе мил не я, иной; Страсть — да истребится, И в душе моей покой Впредь — да водворится; Пусть из памяти моей Образ твой прелестный, Красота души твоей, Сердцу глас известный, — Истребится навсегда И изгладит время, — Нет, не буду никогда Я для милой бремя. Там далёко, за Днепром, В Литве, на чужбине, Кончу в бое я с врагом Дни свои в кручине». Так несчастный Миловид Молвил пред Людмилой; Дева робкая дрожит И, свой взор унылый В землю потупив, речет Юноше с слезами: «Ах, останься, всё пройдет, Будешь счастлив с нами. Не могу тебя любить, Чтоб иметь супругом, Но клянуся вечно быть Тебе верным другом». — «Ах! что в дружбе — коль любовь В сердце уж пылает И, волнуя пылкую кровь, Страсти возмущает? Нет, Людмила, нет, не мне Счастьем наслаждаться; Мой удел — в чужой стране Мучиться, терзаться». И еще унылый взгляд Бросив на Людмилу, Он покинул отчий град, Чтоб обресть могилу.
Мальвина
Василий Андреевич Жуковский
С тех пор, как ты пленен другою, Мальвина вянет в цвете лет; Мне свет преестен был тобою; Теперь — прости, прелестный свет! Ах! не отринь любви моленья: Приди… не сердце мне отдать, Но взор потухший мой принять В минуту смертного томленья. Спеши, спеши! близка кончина: Смотри, как в час последний свой Твоя терзается Мальвина Стыдом, любовью и тоской; Не смерти страшной содроганье, Не тусклый, безответный взгляд Тебе, о милый, возвестят, Что жизни кончилось страданье. Ах, нет!.. когда ж Мальвины муку Не услаждает твой приход; Когда хладеющую руку Она тебе не подает; Когда забыт мой друг единый, Мой взор престал его искать, Душа престала обожать: Тогда — тогда уж нет Мальвины!
Другие стихи этого автора
Всего: 146Моя молитва
Иван Козлов
О ты, кого хвалить не смею, Творец всего, спаситель мой; Но ты, к кому я пламенею Моим всем сердцем, всей душой! Кто, по своей небесной воле, Грехи любовью превозмог, Приник страдальцев к бедной доле, Кто друг и брат, отец и бог; Кто солнца яркими лучами Сияет мне в красе денной И огнезвездными зарями Всегда горит в тиши ночной; Крушитель зла, судья верховный, Кто нас спасает от сетей И ставит против тьмы греховной Всю бездну благости своей! — Услышь, Христос, мое моленье, Мой дух собою озари И сердца бурного волненье, Как зыбь морскую, усмири; Прими меня в свою обитель,- Я блудный сын, — ты отче мой; И, как над Лазарем, спаситель, О, прослезися надо мной! Меня не крест мой ужасает, — Страданье верою цветет, Сам бог кресты нам посылает, А крест наш бога нам дает; Тебе вослед идти готовый, Молю, чтоб дух мой подкрепил, Хочу носить венец терновый, — Ты сам, Христос, его носил. Но в мрачном, горестном уделе, Хоть я без ног и без очей,— Еще горит в убитом теле Пожар бунтующих страстей; В тебе одном моя надежда, Ты радость, свет и тишина; Да будет брачная одежда Рабу строптивому дана. Тревожной совести угрозы, О милосердый, успокой; Ты видишь покаянья слезы, — Молю, не вниди в суд со мной. Ты всемогущ, а я бессильный, Ты царь миров, а я убог, Бессмертен ты — я прах могильный, Я быстрый миг — ты вечный бог! О, дай, чтоб верою святою Рассеял я туман страстей И чтоб безоблачной душою Прощал врагам, любил друзей; Чтоб луч отрадный упованья Всегда мне в сердце проникал, Чтоб помнил я благодеянья, Чтоб оскорбленья забывал! И на тебя я уповаю; Как сладко мне любить тебя! Твоей я благости вверяю Жену, детей, всего себя! О, искупя невинной кровью Виновный, грешный мир земной, — Пребудь божественной любовью Везде, всегда, во мне, со мной!
Шимановской
Иван Козлов
Когда твой ропот вдохновенный Звучит сердечною тоской И я, невольно изумленный, Пленяюсь дивною игрой,- Мой дух тогда с тобой летает В безвинный мрак тревожных дней И свиток тайный развивает Судьбы взволнованной твоей. Не твой был жребий веселиться На светлой, радостной заре; Но пламень в облаке родится. И в сладостной твоей игре Не та б мелодия дышала, Не так бы чувством ты цвела,- Когда б ты слез не проливала, Печаль душой не обняла.
Жуковскому
Иван Козлов
Уже бьет полночь — Новый год,— И я тревожною душою Молю подателя щедрот, Чтоб он хранил меня с женою, С детьми моими — и с тобою, Чтоб мне в тиши мой век прожить, Всё тех же, так же всё любить. Молю творца, чтоб дал мне вновь В печали твердость с умиленьем, Чтобы молитва, чтоб любовь Всегда мне были утешеньем, Чтоб я встречался с вдохновеньем, Чтоб сердцем я не остывал, Чтоб думал, чувствовал, мечтал. Молю, чтоб светлый гений твой, Певец, всегда тебя лелеял, И чтоб ты сад прекрасный свой Цветами новыми усеял, Чтоб аромат от них мне веял, Как летом свежий ветерок, Отраду в темный уголок.О друг! Прелестен божий свет С любовью, дружбою, мечтами; При теплой вере горя нет; Она дружит нас с небесами. В страданьях, в радости он с нами, Во всем печать его щедрот: Благословим же Новый год!
Жнецы
Иван Козлов
Однажды вечерел прекрасный летний день, Дышала негою зеленых рощей тень. Я там бродил один, где синими волнами От Кунцевских холмов, струяся под Филями, Шумит Москва-река; и дух пленялся мой Занятья сельского священной простотой, Богатой жатвою в душистом тихом поле И песнями жнецов, счастливых в бедной доле. Их острые серпы меж нив везде блестят, Колосья желтые под ними вкруг лежат, И, собраны жнецов женами молодыми, Они уж связаны снопами золотыми; И труд полезный всем, далекий от тревог, Улыбкою отца благословляет бог. Уж солнце гаснуло, багровый блеск бросая; На жниве кончилась работа полевая, Радушные жнецы идут уже домой. Один, во цвете лет, стоял передо мной. Его жена мой взор красою удивляла; С младенцем радостным счастливая играла И в кудри темные вплетала васильки, Колосья желтые и алые цветки. А жнец на них смотрел, и вид его веселый Являл, что жар любви живит удел тяжелый; В отрадный свой приют уже сбирался он… С кладбища сельского летит вечерний звон,- И к тихим небесам взор пылкий устремился: Отец и муж, душой за милых он молился, Колена преклонив. Дум набожных полна, Младенца ясного взяла его жена, Ручонки на груди крестом ему сложила, И, мнилось, благодать их свыше осенила. Но дремлет всё кругом; серебряный туман Таинственной луной рассыпан по снопам, Горит небесный свод нетленными звездами,- Час тайный на полях, час тайный над волнами. И я под ивою сидел обворожен, И думал: в жатве той я видел райский сон. И много с той поры, лет много миновало, Затмилась жизнь моя,- но чувство не увяло. Томленьем сокрушен, в суровой тме ночей, То поле, те жнецы — всегда в душе моей; И я, лишенный ног, и я, покинут зреньем,- Я сердцем к ним стремлюсь, лечу воображеньем, Моленье слышу их,- и сельская чета Раздумья моего любимая мечта.
Вечерний звон
Иван Козлов
Вечерний звон, вечерний звон! Как много дум наводит он О юных днях в краю родном, Где я любил, где отчий дом, И как я, с ним навек простясь, Там слушал звон в последний раз! Уже не зреть мне светлых дней Весны обманчивой моей! И сколько нет теперь в живых Тогда веселых, молодых! И крепок их могильный сон; Не слышен им вечерний звон. Лежать и мне в земле сырой! Напев унывный надо мной В долине ветер разнесет; Другой певец по ней пройдет, И уж не я, а будет он В раздумье петь вечерний звон!
Элегия (О ты, звезда любви)
Иван Козлов
О ты, звезда любви, еще на небесах, Диана, не блестишь в пленительных лучах! В долины под холмом, где ток шумит игривый, Сияние пролей на путь мой торопливый. Нейду я похищать чужое в тьме ночной Иль путника губить преступною рукой, Но я люблю, любим, мое одно желанье — С прелестной нимфою в тиши найти свиданье; Она прекрасных всех прекраснее, милей, Как ты полночных звезд красою всех светлей.
Бессонница
Иван Козлов
В часы отрадной тишины Не знают сна печальны очи; И призрак милой старины Теснится в грудь со мраком ночи; И живы в памяти моей Веселье, слезы юных дней, Вся прелесть, ложь любовных снов, И тайных встреч, и нежных слов, И те красы, которых цвет Убит грозой — и здесь уж нет! И сколько радостных сердец Блаженству видели конец! Так прежнее ночной порою Мою волнует грудь, И думы, сжатые тоскою, Мешают мне уснуть. Смотрю ли вдаль — одни печали; Смотрю ль кругом — моих друзей, Как желтый лист осенних дней, Метели бурные умчали. Мне мнится: с пасмурным челом Хожу в покое я пустом, В котором прежде я бывал, Где я веселый пировал; Но уж огни погашены, Гирлянды сняты со стены, Давно разъехались друзья, И в нем один остался я. И прежнее ночной порою Мою волнует грудь, И думы, сжатые тоскою, Мешают мне уснуть!
Венецианская ночь
Иван Козлов
Ночь весенняя дышала Светло-южною красой; Тихо Брента протекала, Серебримая луной; Отражен волной огнистой Блеск прозрачных облаков, И восходит пар душистый От зеленых берегов. Свод лазурный, томный ропот Чуть дробимые волны, Померанцев, миртов шепот И любовный свет луны, Упоенья аромата И цветов и свежих трав, И вдали напев Торквата Гармонических октав — Все вливает тайно радость, Чувствам снится дивный мир, Сердце бьется, мчится младость На любви весенний пир; По водам скользят гондолы, Искры брызжут под веслом, Звуки нежной баркаролы Веют легким ветерком. Что же, что не видно боле Над игривою рекой В светло-убранной гондоле Той красавицы младой, Чья улыбка, образ милый Волновали все сердца И пленяли дух унылый Исступленного певца? Нет ее: она тоскою В замок свой удалена; Там живет одна с мечтою, Тороплива и мрачна. Не мила ей прелесть ночи, Не манит сребристый ток, И задумчивые очи Смотрят томно на восток. Но густее тень ночная; И красот цветущий рой, В неге страстной утопая, Покидает пир ночной. Стихли пышные забавы, Все спокойно на реке, Лишь Торкватовы октавы Раздаются вдалеке. Вот прекрасная выходит На чугунное крыльцо; Месяц бледно луч наводит На печальное лицо; В русых локонах небрежных Рисовался легкий стан, И на персях белоснежных Изумрудный талисман! Уж в гондоле одинокой К той скале она плывет, Где под башнею высокой Море бурное ревет. Там певца воспоминанье В сердце пламенном живей, Там любви очарованье С отголоском прежних дней. И в мечтах она внимала, Как полночный вещий бой Медь гудящая сливала С вечно-шумною волной, Не мила ей прелесть ночи, Душен свежий ветерок, И задумчивые очи Смотрят томно на восток. Тучи тянутся грядою, Затмевается луна; Ясный свод оделся мглою; Тьма внезапная страшна. Вдруг гондола осветилась, И звезда на высоте По востоку покатилась И пропала в темноте. И во тьме с востока веет Тихогласный ветерок; Факел дальний пламенеет,- Мчится по морю челнок. В нем уныло молодая Тень знакомая сидит, Подле арфа золотая, Меч под факелом блестит. Не играйте, не звучите, Струны дерзкие мои: Славной тени не гневите!.. О! свободы и любви Где же, где певец чудесный? Иль его не сыщет взор? Иль угас огонь небесный, Как блестящий метеор?
Романс (Есть тихая роща)
Иван Козлов
Есть тихая роща у быстрых ключей; И днем там и ночью поет соловей; Там светлые воды приветно текут, Там алые розы, красуясь, цветут. В ту пору, как младость манила мечтать, В той роще любила я часто гулять; Любуясь цветами под тенью густой, Я слышала песни — и млела душой. Той рощи зеленой мне век не забыть! Места наслажденья, как вас не любить! Но с летом уж скоро и радость пройдет, И душу невольно раздумье берет: «Ах! в роще зеленой, у быстрых ключей, Всё так ли, как прежде, поет соловей? И алые розы осенней порой Цветут ли всё так же над светлой струей?» Нет, розы увяли, мутнее струя, И в роще не слышно теперь соловья! Когда же, красуясь, там розы цвели, Их часто срывали, венками плели; Блеск нежных листочков хотя помрачен, В росе ароматной их дух сохранен. И воздух свежится душистой росой; Весна миновала — а веет весной. Так памятью можно в минувшем нам жить И чувств упоенья в душе сохранить; Так веет отрадно и поздней порой Бывалая прелесть любви молодой! Не вовсе же радости время возьмет: Пусть младость увянет, но сердце цветет. И сладко мне помнить, как пел соловей, И розы, и рощу у быстрых ключей!
Пленный грек в темнице
Иван Козлов
Родина святая, Край прелестный мой! Всё тобой мечтая, Рвусь к тебе душой. Но, увы, в неволе Держат здесь меня, И на ратном поле Не сражаюсь я! День и ночь терзался Я судьбой твоей, В сердце отдавался Звук твоих цепей. Можно ль однородным Братьев позабыть? Ах, иль быть свободным, Иль совсем не быть! И с друзьями смело Гибельной грозой За святое дело Мы помчались в бой. Но, увы, в неволе Держат здесь меня, И на ратном поле Не сражаюсь я! И в плену не знаю, Как война горит; Вести ожидаю — Мимо весть летит. Слух убийств несется, Страшной мести след; Кровь родная льется,— А меня там нет! Ах, средь бури зреет Плод, свобода, твой! День твой ясный рдеет Пламенной зарей! Узник неизвестный, Пусть страдаю я,— Лишь бы, край прелестный, Вольным знать тебя!
Плач Ярославны
Иван Козлов
То не кукушка в роще темной Кукует рано на заре — В Путивле плачет Ярославна, Одна, на городской стене: «Я покину бор сосновый, Вдоль Дуная полечу, И в Каяль-реке бобровый Я рукав мой обмочу; Я домчусь к родному стану, Где кипел кровавый бой, Князю я обмою рану На груди его младой». В Путивле плачет Ярославна, Зарей, на городской стене: «Ветер, ветер, о могучий, Буйный ветер! что шумишь? Что ты в небе черны тучи И вздымаешь и клубишь? Что ты легкими крылами Возмутил поток реки, Вея ханскими стрелами На родимые полки?» В Путивле плачет Ярославна, Зарей, на городской стене: «В облаках ли тесно веять С гор крутых чужой земли, Если хочешь ты лелеять В синем море корабли? Что же страхом ты усеял Нашу долю? для чего По ковыль-траве развеял Радость сердца моего?» В Путивле плачет Ярославна, Зарей, на городской стене: «Днепр мой славный! ты волнами Скалы половцев пробил; Святослав с богатырями По тебе свой бег стремил,— Не волнуй же, Днепр широкий, Быстрый ток студеных вод, Ими князь мой черноокий В Русь святую поплывет». В Путивле плачет Ярославна, Зарей, на городской стене: «О река! отдай мне друга — На волнах его лелей, Чтобы грустная подруга Обняла его скорей; Чтоб я боле не видала Вещих ужасов во сне, Чтоб я слез к нему не слала Синим морем на заре». В Путивле плачет Ярославна, Зарей, на городской стене: «Солнце, солнце, ты сияешь Всем прекрасно и светло! В знойном поле что сжигаешь Войско друга моего? Жажда луки с тетивами Иссушила в их руках, И печаль колчан с стрелами Заложила на плечах». И тихо в терем Ярославна Уходит с городской стены.
Не наяву и не во сне
Иван Козлов
And song that said a thousand things. *Откинув думой жизнь земную, Смотрю я робко в темну даль; Не знаю сам, о чем тоскую, Не знаю сам, чего мне жаль. Волной, меж камнями дробимой, Лучом серебряной луны, Зарею, песнию любимой Внезапно чувства смущены. Надежда, страх, воспоминанья Теснятся тихо вкруг меня; Души невольного мечтанья В словах мне выразить нельзя. Какой-то мрачностью унылой Темнеет ясность прежних дней; Манит, мелькает призрак милой, Пленяя взор во тьме ночей. И мнится мне: я слышу пенье Из-под туманных облаков… И тайное мое волненье Лелеять сердцем я готов. Как много было в песне той!*