Баллада об извозчике
К дому по Бассейной, шестьдесят, Подъезжает извозчик каждый день, Чтоб везти комиссара в комиссариат — Комиссару ходить лень. Извозчик заснул, извозчик ждет, И лошадь спит и жует, И оба ждут, и оба спят: Пора комиссару в комиссариат. На подъезд выходит комиссар Зон, К извозчику быстро подходит он, Уже не молод, еще не стар, На лице отвага, в глазах пожар — Вот каков собой комиссар. Он извозчика в бок и лошадь в бок И сразу в пролетку скок.Извозчик дернет возжей, Лошадь дернет ногой, Извозчик крикнет: «Ну!» Лошадь поднимет ногу одну, Поставит на земь опять, Пролетка покатится вспять, Извозчик щелкнет кнутом И двинется в путь с трудом.В пять часов извозчик едет домой, Лошадь трусит усталой рысцой, Сейчас он в чайной чаю попьет, Лошадь сена пока пожует. На дверях чайной — засов И надпись: «Закрыто по случаю дров». Извозчик вздохнул: «Ух, чертов стул!» Почесал затылок и снова вздохнул. Голодный извозчик едет домой, Лошадь снова трусит усталой рысцой.Наутро подъехал он в пасмурный день К дому по Бассейной, шестьдесят, Чтоб вести комиссара в комиссариат — Комиссару ходить лень. Извозчик уснул, извозчик ждет, И лошадь спит и жует, И оба ждут, и оба спят: Пора комиссару в комиссариат. На подъезд выходит комиссар Зон, К извозчику быстро подходит он, Извозчика в бок и лошадь в бок И сразу в пролетку скок. Но извозчик не дернул возжей, Не дернула лошадь ногой. Извозчик не крикнул: «Ну!» Не подняла лошадь ногу одну, Извозчик не щелкнул кнутом, Не двинулись в путь с трудом. Комиссар вскричал: «Что за черт! Лошадь мертва, извозчик мертв! Теперь пешком мне придется бежать, На площадь Урицкого, пять». Небесной дорогой голубой Идет извозчик и лошадь ведет за собой. Подходят они к райским дверям: «Апостол Петр, отворите нам!» Раздался голос святого Петра: «А много вы сделали в жизни добра?» — «Мы возили комиссара в комиссариат Каждый день туда и назад, Голодали мы тысячу триста пять дней, Сжальтесь над лошадью бедной моей! Хорошо и спокойно у вас в раю, Впустите меня и лошадь мою!» Апостол Петр отпер дверь, На лошадь взглянул: «Ишь, тощий зверь! Ну, так и быть, полезай!» И вошли они в Божий рай.
Похожие по настроению
Станция
Андрей Белый
Г.А. Рачинскому Вокзал: в огнях буфета Старик почтенных лет Над жареной котлетой Колышет эполет. С ним дама мило шутит, Обдернув свой корсаж, — Кокетливо закрутит Изящный сак-вояж. А там — сквозь кустик мелкий Бредет он большаком. Мигают злые стрелки Зелененьким глазком. Отбило грудь морозом, А некуда идти — Склонись над паровозом На рельсовом пути! Никто ему не внемлет. Нигде не сыщет корм. Вон: — станция подъемлет Огни своих платформ. Выходят из столовой На волю погулять. Прильни из мглы свинцовой Им в окна продрожать! Дождливая окрестность, Секи, секи их мглой! Прилипни, неизвестность, К их окнам ночью злой! Туда, туда — далеко, Уходит полотно, Где в ночь сверкнуло око, Где пусто и темно. Один… Стоит у стрелки. Свободен переезд. Сечет кустарник мелкий Рубин летящих звезд. И он на шпалы прянул К расплавленным огням: Железный поезд грянул По хряснувшим костям — Туда, туда — далеко Уходит полотно: Там в ночь сверкнуло око, Там пусто и темно. А всё: в огнях буфета Старик почтенных лет Над жареной котлетой Колышет эполет. А всё: — среди лакеев, С сигары армянин Пуховый пепел свеяв, — Глотает гренадин. Дождливая окрестность, Секи, секи их мглой! Прилипни, неизвестность, К их окнам ночью злой!
Баллада
Борис Леонидович Пастернак
Бывает, курьером на борзом Расскачется сердце, и точно Отрывистость азбуки морзе, Черты твои в зеркале срочны.Поэт или просто глашатай, Герольд или просто поэт, В груди твоей — топот лошадный И сжатость огней и ночных эстафет.Кому сегодня шутится? Кому кого жалеть? С платка текла распутица, И к ливню липла плеть.Был ветер заперт наглухо И штемпеля влеплял, Как оплеухи наглости, Шалея, конь в поля.Бряцал мундштук закушенный, Врывалась в ночь лука, Конь оглушал заушиной Раскаты большака.Не видно ни зги, но затем в отдаленьи Движенье: лакей со свечой в колпаке. Мельчая, коптят тополя, и аллея Уходит за пчельник, истлев вдалеке.Салфетки белей алебастр балюстрады. Похоже, огромный, как тень, брадобрей Мокает в пруды дерева и ограды И звякает бритвой об рант галерей.Bпустите, мне надо видеть графа. Bы спросите, кто я? Здесь жил органист. Он лег в мою жизнь пятеричной оправой Ключей и регистров. Он уши зарниц Крюками прибил к проводам телеграфа. Bы спросите, кто я? На розыск Кайяфы Отвечу: путь мой был тернист.Летами тишь гробовая Стояла, и поле отхлебывало Из черных котлов, забываясь, Лапшу светоносного облака.А зимы другую основу Сновали, и вот в этом крошеве Я — черная точка дурного В валящихся хлопьях хорошего.Я — пар отстучавшего града, прохладой В исходную высь воспаряющий. Я — Плодовая падаль, отдавшая саду Все счеты по службе, всю сладость и яды, Чтоб, музыкой хлынув с дуги бытия, В приемную ринуться к вам без доклада. Я — мяч полногласья и яблоко лада. Bы знаете, кто мне закон и судья.Bпустите, мне надо видеть графа. О нем есть баллады. Он предупрежден. Я помню, как плакала мать, играв их, Как вздрагивал дом, обливаясь дождем.Позднее узнал я о мертвом Шопене. Но и до того, уже лет в шесть, Открылась мне сила такого сцепленья, Что можно подняться и землю унесть.Куда б утекли фонари околотка С пролетками и мостовыми, когда б Их марево не было, как на колодку, Набито на гул колокольных октав?Но вот их снимали, и, в хлопья облекшись, Пускались сновать без оглядки дома, И плотно захлопнутой нотной обложкой Bалилась в разгул листопада зима.Ей недоставало лишь нескольких звеньев, Чтоб выполнить раму и вырасти в звук, И музыкой — зеркалом исчезновенья Качнуться, выскальзывая из рук.В колодец ее обалделого взгляда Бадьей погружалась печаль, и, дойдя До дна, подымалась оттуда балладой И рушилась былью в обвязке дождя.Жестоко продрогши и до подбородков Закованные в железо и мрак, Прыжками, прыжками, коротким галопом Летели потоки в глухих киверах.Их кожаный строй был, как годы, бороздчат, Их шум был, как стук на монетном дворе, И вмиг запружалась рыдванами площадь, Деревья мотались, как дверцы карет.Насколько терпелось канавам и скатам, Покамест чекан принимала руда, Удар за ударом, трудясь до упаду, Дукаты из слякоти била вода.Потом начиналась работа граверов, И черви, разделав сырье под орех, Вгрызались в сознанье гербом договора, За радугой следом ползя по коре.Но лето ломалось, и всею махиной На август напарывались дерева, И в цинковой кипе фальшивых цехинов Тонули крушенья шаги и слова.Но вы безответны. B другой обстановке Недолго б длился мой конфуз. Но я набивался и сам на неловкость, Я знал, что на нее нарвусь.Я знал, что пожизненный мой собеседник, Меня привлекая страшнейшей из тяг, Молчит, крепясь из сил последних, И вечно числится в нетях.Я знал, что прелесть путешествий И каждый новый женский взгляд Лепечут о его соседстве И отрицать его велят.Но как пронесть мне этот ворох Признаний через ваш порог? Я трачу в глупых разговорах Все, что дорогой приберег.Зачем же, земские ярыги И полицейские крючки, Вы обнесли стеной религий Отца и мастера тоски?Зачем вы выдумали послух, Безбожие и ханжество, Когда он лишь меньшой из взрослых И сверстник сердца моего.
Ипподром
Иван Алексеевич Бунин
Эта скачка мне вот уже где… Год за годом, считая круги, загоняем своих лошадей и уходим один за другим… Вольный ветер больших скоростей превратили в пустую игру; на коне добровольный жокей; под ногами затоптанный круг… Кто-то ставит еще на того, чья лошадка светлее других, но, по грязным законам бегов, и ее замарают круги. Я пружиной торчу в стременах, — кто слабее — глотай мою пыль… Я не помню о тех временах, когда кони топтали ковыль…
Ночной ездок
Иван Козлов
«О конь мой борзый, ночь темна; Холодный ветер в поле веет, Горит кровавая луна, Сосновый бор кругом чернеет!Не знаю сам, но тайный страх Уж третью ночь меня смущает; Невольно слезы на очах, Невольно сердце замирает.Могу ль забыть: в последний раз Едва со мной она простилась, Как в белом тень прошла меж нас, Звезда полночная скатилась.Скачи, мой конь, лети скорей! О, если к милой я домчуся, — Тогда, клянусь, тогда я с ней На миг один не разлучуся!»И конь, как из лука стрела, Летит, летит; вдали кладбище, И тайна свято облегла Мятежной жизни пепелище.В кустах мерцает блеск огня, Несется тихо звук унылый; И путник бросился с коня… Над свежею ее могилой.
Надгробная Рыжку
Кондратий Рылеев
Когда ты одарен чувствительной душою, Вздохни, прохожий, глубоко: Под сею насыпью простою, Увы! лежит Рыжко! Его завидовали доле Все лошади окрестных деревень! И не дождаться им вовек подобной холи! Бывало, кучеру нет воли Рыжка кнутом стегнуть за лень; Ему особенное стойло, И сена вдоволь и овса, И в Оредежи роскошное пойло… Работы ж в месяц — три часа.
Добрыня и смерть
Константин Бальмонт
Поехал Добрыня в домашнюю сторону. Закручинился. Хочет домой. Попадалася Смерть на дороге престрашная. Говорит, покачав головой: „Полно ездить по свету, и кровь лить напрасную, кровь невинную в мире струить“. А Добрыня ей: „Ты-то кто? Царь ли, царевич ли? Иль изволишь ты витязем быть?“ Отвечает ему: „Я не царь, не царевич я, и не витязь. Я страшная Смерть“. „Ай ты страшная Смерть, как мечом я взмахну своим, твою голову вскину на твердь!“ „Эй Добрыня, поспей с белым светом проститися, выну пилья, засветят, звеня, Подсеку, эти пилья — невиданно-острые, подсеку, упадешь ты с коня“. Тут взмолился Добрыня: „Ой Смерть ты престрашная! Дай мне сроку на год и на два, За грехи попрощаться, за силу убитую, и о крови промолвить слова“. „Я не дам тебе воли на час на единственный“. — „Дай же сроку на этот лишь час“. „На минуту одну, на минуту не дам его“. — И минута иная зажглась. Подсекла она молодца страшными пильями, и еще, и еще подсекла. И упал тут Добрыня с коня изумленного. И душа из Добрыни ушла.
Всадник
Николай Степанович Гумилев
Всадник ехал по дороге, Было поздно, выли псы, Волчье солнце — месяц строгий — Лил сиянье на овсы.И внезапно за деревней Белый камень возле пня Испугал усмешкой древней Задремавшего коня.Тот метнулся: темным бредом Вдруг ворвался в душу сам Древний ужас, тот, что ведом В мире только лошадям.Дальний гул землетрясений, Пестрых тигров хищный вой И победы привидений Над живыми в час ночной.Очи круглы и кровавы, Ноздри, пеною полны, Конь, как буря, топчет травы, Разрывает грудью льны.Он то стелется по шири, То слетает с диких круч, И не знает, где он — в мире, Или в небе между туч.Утро. Камень у дороги Робко спрятал свой оскал, Волчье солнце — месяц строгий — Освещать его устал.На селе собаки выли, Люди хмуро в церковь шли, Конь один пришел весь в мыле, Господина не нашли.
Дорогою
Петр Вяземский
Были годы, было время — Я любил пускаться в путь; Дум домашних сброшу бремя И лечу куда-нибудь. Любо духом встрепенуться И повыше от людей Вольной птицей окунуться В вольном воздухе полей. Мчатся удалые кони, Режут воздух на лету; В этой ухарской погоне И в мороз они в поту. Тут коляски легкой качкой Разыграется мечта, И восторженной горячкой Заглагольствуют уста. Только звонко застрекочет Колокольчик-стрекоза, Рифма тотчас вслед наскочит, Завертится егоза. И пойдет тут перестрелка: Колокольчик дробью бьет, А воструха-скороспелка Свой трезвон себе несет. И под их скороговорку Обаяньем ум обдаст. Ну, ямщик, с горы на горку, А на водку барин даст. Нипочем мне дождь и ведро, Лето, осень иль зима; Заезжал я даже бодро В станционные дома — Род сараев, балаганов, Где содержат для гостей Очень много тараканов, Очень мало лошадей. Ныне — старость одолела, Прихотливее я стал; С грустным увяданьем тела И мой дух поприувял. Нужен комфорт мне; добра же Нет того здесь и примет, Нет в российской жизни, даже В словаре российском нет. И на рифму нет улову, Разбрелись двойчатки врозь, Не пригонишь слово к слову — Все ложатся вкривь и вкось.
Кони привередливые
Владимир Семенович Высоцкий
Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю… Что-то воздуху мне мало — ветер пью, туман глотаю… Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю! Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее! Вы тугую не слушайте плеть! Но что-то кони мне попались привередливые — И дожить не успел, мне допеть не успеть. Я коней напою, я куплет допою, — Хоть мгновенье ещё постою на краю… Сгину я — меня пушинкой ураган сметёт с ладони, И в санях меня галопом повлекут по снегу утром… Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони, Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту! Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее! Не указчики вам кнут и плеть! Но что-то кони мне попались привередливые — И дожить не успел, мне допеть не успеть. Я коней напою, я куплет допою, — Хоть мгновенье ещё постою на краю… Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий. Так что ж там ангелы поют такими злыми голосами?! Или это колокольчик весь зашёлся от рыданий, Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани?! Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее! Умоляю вас вскачь не лететь! Но что-то кони мне попались привередливые… Коль дожить не успел, так хотя бы — допеть! Я коней напою, я куплет допою, — Хоть мгновенье ещё постою на краю…
Баллада
Зинаида Николаевна Гиппиус
Сырые проходы Под светлым Днепром, Старинные своды, Поросшие мхом. В глубокой пещере Горит огонек, На кованой двери Тяжелый замок. И капли, как слезы, На сводах дрожат. Затворника грезы Ночные томят. Давно уж не спится… Лампаду зажег, Хотел он молиться, Молиться не мог. — Ты видишь, Спаситель, Измучился я, Открой мне, Учитель, Где правда твоя! Посты и вериги Не Божий завет, Христос, в Твоей книге Прощенье и свет. Я помню: в оконце Взглянул я на сад; Там милое солнце,- Я солнцу был рад. Там в зарослях темных Меня не найдут, Там птичек бездомных Зеленый приют. Там плачут сирени От утренних рос, Колеблются тени Прозрачных берез. Там чайки мелькают По вольной реке, И дети играют На влажном песке. Я счастлив, как дети, И понял я вновь, Что в Божьем завете Простая любовь. Темно в моей келье… Измучился я, А жизнь,- и веселье, И правда Твоя,- Не в пыльных страницах, Не в тусклых свечах, А в небе, и птицах, И звездных лучах. С любовью, о Боже, Взглянул я на все: Ведь это — дороже, Ведь это — Твое!
Другие стихи этого автора
Всего: 22Баллада о толченом стекле
Ирина Одоевцева
Солдат пришел к себе домой – Считает барыши: «Ну, будем сыты мы с тобой – И мы, и малыши.Семь тысяч. Целый капитал. Мне здорово везло: Сегодня в соль я подмешал Толченое стекло».Жена вскричала: «Боже мой! Убийца ты и зверь! Ведь это хуже, чем разбой, Они умрут теперь».Солдат в ответ: «Мы все умрем, Я зла им не хочу – Сходи-ка в церковь вечерком, Поставь за них свечу».Поел и в чайную пошел, Что прежде звали «Рай», О коммунизме речь повел И пил советский чай.Вернувшись, лег и крепко спал, И спало все кругом, Но в полночь ворон закричал Так глухо под окном.Жена вздохнула: «Горе нам! Ах, горе, ах, беда! Не каркал ворон по ночам Напрасно никогда».Но вот пропел второй петух, Солдат поднялся зол, Был с покупателями сух И в «Рай» он не пошел.А в полночь сделалось черно Солдатское жилье, Стучало крыльями в окно, Слетаясь, воронье.По крыше скачут и кричат, Проснулась детвора, Жена вздыхала. Лишь солдат Спал крепко до утра.И снова встал он раньше всех, И снова был он зол. Жена, замаливая грех, Стучала лбом о пол.«Ты б на денек, – сказал он ей, – Поехала в село. Мне надоело – сто чертей! – Проклятое стекло».Один оставшись, граммофон Завел и в кресло сел. Вдруг слышит похоронный звон, Затрясся, побелел.Семь кляч дощатых семь гробов Везут по мостовой, Поет хор бабьих голосов Слезливо: «Упокой».— Кого хоронишь, Константин? — Да Машу вот, сестру – В четверг вернулась с именин И померла к утру.У Николая умер тесть, Клим помер и Фома, А что такое за болесть – Не приложу ума.Ущербная взошла луна, Солдат ложится спать, Как гроб тверда и холодна Двуспальная кровать!И вдруг – иль это только сон? – Идет вороний поп, За ним огромных семь ворон Несут стеклянный гроб.Вошли и встали по стенам, Сгустилась сразу мгла. «Брысь, нечисть! В жизни не продам Толченого стекла».Но поздно, замер стон у губ, Семь раз прокаркал поп. И семь ворон подняли труп И положили в гроб.И отнесли его туда, Где семь кривых осин Питает мертвая вода Чернеющих трясин.
В этот вечер парижский, взволнованно-синий
Ирина Одоевцева
В этот вечер парижский, взволнованно-синий, Чтобы встречи дождаться и время убить, От витрины к витрине, в большом магазине Помодней, подешевле, получше купить.С неудачной любовью… Другой не бывает — У красивых, жестоких и праздных, как ты. В зеркалах электрический свет расцветает Фантастически-нежно, как ночью цветы.И зачем накупаешь ты шарфы и шляпки, Кружева и перчатки? Конечно, тебе Не помогут ничем эти модные тряпки В гениально-бессмысленной женской судьбе.— В этом мире любила ли что-нибудь ты?.. — Ты должно быть смеешься! Конечно любила. — Что?- Постой. Дай подумать! Духи, и цветы, И еще зеркала… Остальное забыла.
В легкой лодке на шумной реке
Ирина Одоевцева
В легкой лодке на шумной реке Пела девушка в пестром платке.Перегнувшись за борт от тоски, Разрывала письмо на клочки.А потом, словно с лодки весло, Соскользнула на темное дно.Стало тихо и стало светло, Будто в рай распахнулось окно.
Январская луна
Ирина Одоевцева
Январская луна. Огромный снежный сад. Неслышно мчатся сани. И слово каждое, и каждый новый взгляд Тревожней и желанней.Как облака плывут! Как тихо под луной! Как грустно, дорогая! Вот этот снег, и ночь, и ветер над Невой Я вспомню умирая.
Я сегодня с утра весела
Ирина Одоевцева
Я сегодня с утра весела, Улыбаются мне зеркала, Олеандры кивают в окно. Этот мир восхитителен… Но Если-б не было в мире зеркал, Мир на много скучнее бы стал. Если-б не было в мире стихов, Больше было бы слез и грехов И была бы, пожалуй, грустней Невралгических этих дней Кошки-мышкина беготня — Если б не было в мире меня.
Я плакала от любви
Ирина Одоевцева
Я помню только всего Вечер дождливого дня, Я провожала его, Поцеловал он меня. Дрожало пламя свечи, Я плакала от любви. На лестнице не стучи, Горничной не зови! Прощай… Для тебя, о тебе, До гроба, везде и всегда… По водосточной трубе Шумно бежала вода. Ему я глядела вслед, На низком сидя окне… Мне было пятнадцать лет, И это приснилось мне…
Толчёное стекло
Ирина Одоевцева
Солдат пришел к себе домой — Считает барыши: «Ну, будем сыты мы с тобой — И мы, и малыши.Семь тысяч. Целый капитал Мне здорово везло: Сегодня в соль я подмешал Толченое стекло».Жена вскричала: «Боже мой! Убийца ты и зверь! Ведь это хуже, чем разбой, Они умрут теперь».Солдат в ответ: «Мы все умрем, Я зла им не хочу — Сходи-ка в церковь вечерком, Поставь за них свечу».Поел и в чайную пошел, Что прежде звали «Рай», О коммунизме речь повел И пил советский чай.Вернувшись, лег и крепко спал, И спало все кругом, Но в полночь ворон закричал Так глухо под окном.Жена вздохнула: «Горе нам! Ах, горе, ах, беда! Не каркал ворон по ночам Напрасно никогда».Но вот пропел второй петух, Солдат поднялся зол, Был с покупателями сух И в «Рай» он не пошел.А в полночь сделалось черно Солдатское жилье, Стучало крыльями в окно, Слетаясь, воронье.По крыше скачут и кричат, Проснулась детвора, Жена вздыхала, лишь солдат Спал крепко до утра.И снова встал он раньше всех, И снова был он зол. Жена, замаливая грех, Стучала лбом о пол.«Ты б на денек,- сказал он ей,- Поехала в село. Мне надоело — сто чертей!- Проклятое стекло».Один оставшись, граммофон Завел и в кресло сел. Вдруг слышит похоронный звон, Затрясся, побелел.Семь кляч дощатых семь гробов Везут по мостовой, Поет хор бабьих голосов Слезливо: «Упокой».— Кого хоронишь, Константин? — Да Машу вот, сестру — В четверг вернулась с именин И померла к утру.У Николая умер тесть, Клим помер и Фома, А что такое за болесть — Не приложу ума.Ущербная взошла луна, Солдат ложится спать, Как гроб тверда и холодна Двуспальная кровать!И вдруг — иль это только сон?- Идет вороний поп, За ним огромных семь ворон Несут стеклянный гроб.Вошли и встали по стенам, Сгустилась сразу мгла, «Брысь, нечисть! В жизни не продам Толченого стекла».Но поздно, замер стон у губ, Семь раз прокаркал поп. И семь ворон подняли труп И положили в гроб.И отнесли его туда, Где семь кривых осин Питает мертвая вода Чернеющих трясин.
Сквозь музыку и радость встречи
Ирина Одоевцева
Сквозь музыку и радость встречи Банально-бальный разговор — Твои сияющие плечи, Твой романтично-лживый взор.Какою нежной и покорной Ты притворяешься теперь!Над суетою жизни вздорной, Ты раскрываешь веер черный, Как в церковь открывают дверь.
Теперь уж скоро мы приедем
Ирина Одоевцева
— Теперь уж скоро мы приедем, Над белой дачей вспыхнет флаг. И всем соседкам и соседям, И всем лисицам и медведям Известен будет каждый шаг.Безвыездно на белой даче Мы проживем за годом год. Не будем рады мы удаче, Да ведь она и не придет.Но ты не слушаешь, ты плачешь, По-детски открывая рот…
Сияет дорога райская
Ирина Одоевцева
Сияет дорога райская, Сияет прозрачный сад, Гуляют святые угодники, На пышные розы глядят.Идет Иван Иванович В люстриновом пиджаке, С ним рядом Марья Филиповна С французской книжкой в руке.Прищурясь на солнце райское С улыбкой она говорит: — Ты помнишь, у нас в Кургановке Такой-же прелестный вид,И пахнет совсем по нашему Черемухой и травой… Сорвав золотое яблоко, Кивает он головой:Совсем как у нас на хуторе, И яблок какой урожай. Подумай — в Бога не верили, А вот и попали в рай!
Потомись еще немножко
Ирина Одоевцева
Потомись еще немножко В этой скуке кружевной.На высокой крыше кошка Голосит в тиши ночной. Тянется она к огромной, Влажной, мартовской луне.По кошачьи я бездомна, По кошачьи тошно мне.
Облокотясь на бархат ложи
Ирина Одоевцева
Облокотясь на бархат ложи, Закутанная в шелк и газ, Она, в изнеможеньи дрожи, Со сцены не сводила глаз. На сцене пели, танцевали Ее любовь, ее судьбу, Мечты и свечи оплывали, Бесцельно жизнь неслась в трубу, Пока блаженный сумрак сцены Не озарил пожар сердец И призрак счастья... Но измены Простить нельзя. Всему конец. Нравоучительно, как в басне, Любовь кончается бедой... — Гори, гори, звезда, и гасни Над театральной ерундой!