На скамье бульвара

Илья Сельвинский

На скамейке звездного бульвара Я сижу, как демон, одинок. Каждая смеющаяся пара Для меня — отравленный клинок.«Господи!— шепчу я.— Ну, доколе?» Сели на скамью она и он. «Коля!» — говорит. А что ей Коля? Ну, допустим, он в нее влюблен.Что тут небывалого такого? Может быть, влюблен в нее и я? Я бы с ней поговорил толково, Если б нашею была скамья;Руку взял бы с перебоем пульса, Шепотом гадал издалека, Я ушной бы дырочки коснулся Кончиком горячим языка…Ахнула бы девочка, смутилась, Но уж я пардону б не просил, А она к плечу бы прислонилась, Милая, счастливая, без сил,Милая-премилая такая… Мы бы с ней махнули в отчий дом… Коля мою девушку толкает И ревниво говорит: «Пойдем!»

Похожие по настроению

Сядем рядом

Александр Башлачев

Сядем рядом, ляжем ближе, Да прижмемся белыми заплатами к дырявому мешку Строгим ладом — тише, тише Мы переберем все струны да по зернышку Перегудом, перебором Да я за разговорами не разберусь, где Русь, где грусть Нас забудут, да не скоро А когда забудут, я опять вернусь Будет время, я напомню, Как все было скроено, да все опять перекрою. Только верь мне, только пой мне, Только пой мне, милая, — я подпою Нить, как волос. Жить, как колос. Размолотит колос в дух и прах один цепной удар Да я все знаю. Дай мне голос — И я любой удар приму, как твой великий дар Тот, кто рубит сам дорогу — Не кузнец, не плотник ты, да все одно — поэт. Тот, кто любит, да не к сроку — Тот, кто исповедует, да сам того не ведает Но я в ударе. Жмут ладони Все хлопочут бедные, да где ж им удержать зерно в горстях. На гитаре, на гармони, На полене сучьем, на своих костях Злом да лаской, да грехами Растяни меня ты, растяни, как буйные меха! Пропадаю с потрохами, А куда мне, к лешему, потроха… Но завтра — утро. Все сначала… Заплетать на тонких пяльцах недотрогу-нить Чтоб кому-то, кому-то полегчало, Да разреши, пожалуй, я сумел бы все на пальцах объяснить Тем, кто мукой — да не мукою — Все приметы засыпает, засыпает на ходу Слезы с луком. Ведь подать рукою И погладишь в небе свою заново рожденную звезду. Ту, что рядом, ту, что выше, Чем на колокольне звонкой звон, да где он — все темно. Ясным взглядом — ближе, ближе… Глянь в окно — да вот оно рассыпано, твое зерно. Выше окон, выше крыши Ну, чего ты ждешь? Иди смелей, бери еще, еще! Что, высоко? Ближе, ближе. Ну вот еще теплей… Ты чувствуешь, как горячо?

Деревенская беда

Алексей Кольцов

На селе своем жил молодец, Ничего не знал, не ведывал, Со друзьями гулял, бражничал, По всему селу роскошничал. В день воскресный, с утра до ночи, В хороводе песни игрывал; Вместе с девицей-красавицей Пляски новые выдумывал. Полюбил я эту девушку: Что душою — больше разумом, Больше поступью павлиною, Да что речь соловьиною… Как, бывало, летом с улицы Мы пойдем с ней рука об руку До двора ее богатова, До крыльца ее высокова. Да как гляну, против зорюшки, На ее глаза — бровь черную, На ее лицо — грудь белую, Всю монистами покрытую, — Аль ни пот с лица посыплется, Аль ни в грудь душа затукает, Месяц в облака закроется, Звезды мелкие попрячутся… На погибель мою староста За сынка вперед посватался; И его казна несметная Повернула все по-своему. Тошно, грустно было на сердце, Как из церкви мою милую При народе взял он за руку, С похвальбою поклонился мне. Тошно, грустно было на сердце, Как он с нею вдоль по улице Что есть духу проскакал — злодей! — К своему двору широкому. Я стоял, глядел, задумался; Снявши шапку, хватил об землю. И пошел себе загуменьем — Под его окошки красные. Там огни горят; там девушки Поют песни, там товарищи Пьют, играют, забавляются, С молодыми все целуются. Вот приходит полночь мертвая, Разошлись гости пьяные, Добры молодцы разъехались, И ворота затворилися… В эту пору для приятеля Заварил я брагу хмельную, Заиграл я свадьбу новую, Что беседу небывалую; Аль ни дым пошел под облаки, Аль ни пламя закрутилося, По соседям — через улицу — На мою избушку бросилось. Где стоял его богатый дом, Где была избушка бедная, — Утром все с землей сровнялося — Только уголья чернелися… С той поры я с горем-нуждою По чужим углам скитаюся, За дневной кусок работаю, Кровным потом умываюся…

Уехала

Алексей Крученых

Как молоток влетело в голову отточенное слово, вколочено напропалую! — Задержите! Караул! Не попрощался. В Кодж оры! — Бегу по шпалам, Кричу и падаю под ветер. Все поезда проносятся над онемелым переносьем... Ты отделилась от вокзала, покорно сникли семафоры. Гудел трепыхался поезд, горлом прорезывая стальной воздух. В ознобе не попадали зуб-на-зуб шпалы. Петлей угарной — ветер замахал. А я глядел нарядно-катафальный в галстуке... И вдруг - вдогонку: — Стой! Схватите! Она совсем уехала? — Над лесом рвутся силуэты, а я - в колодезь, к швабрам, барахтаться в холодной одиночке, где сырость с ночью спят в обнимку, Ты на Кавказец профуфирила в экспрессе и скоро выйдешь замуж, меня ж — к мокрицам, где костоломный осьмизуб настежь прощелкнет... Умчался... Уездный гвоздь — в селезенку! И все ж — живу! Уж третью пятидневку в слякоть и в стужу — ничего, привыкаю — хожу на службу и даже ежедневно что-то дряблое обедаю с кислой капусткой. Имени ее не произношу. Живу молчальником. Стиснув виски, стараюсь выполнить предотъездное обещание. Да... так спокойнее — анемильником... Занафталиненный медикамен- тами доктор двенадцатью щипцами сделал мне аборт памяти... Меня зажало в люк. Я кувыркаюсь без памяти, Стучу о камень, Знаю - не вынырну! На мокрые доски молчалкою — плюх!..

Интима

Игорь Северянин

Как школьница, вы вышли из трамвая. Я у вокзала ждал вас, изнывая, И сердце мне щемил зловещий страх. Вы подали мне руку, заалев Застенчиво, глаза свои прищуря. В моей груди заклокотала буря, Но я сдержался, молча побледнев. Эффектен был ваш темный туалет, Пропитанный тончайшими духами. Вы прошептали: «Ехать ли мне с вами?» Я задрожал от ужаса в ответ: — Возможно ли?! Вы шутите?! — Мой взор Изобразил отчаянье такое, Что вы сказали с ласковой тоскою: «Ну, едемте… туда… в осенний бор… Вы любите меня, свою „ее“, Я верю, вы меня не оскорбите… Вот вам душа, — себе ее берите, Мое же тело — больше не мое: Я замужем, но главное — я мать. Вы любите меня нежнее брата, И вы меня поймете… Это — свято. Святыню же не надо осквернять» И я сказал: «Любовь моя щитом! Пускай дотла сожгу себя я в страсти, — Не вы в моей, а я у вас во власти!» — …Моя душа боролася с умом…

В библиотеке

Илья Сельвинский

Полюбил я тишину читален. Прихожу, сажусь себе за книгу И тихонько изучаю Таллин, Чтоб затем по очереди Ригу. Абажур зеленый предо мною, Мягкие протравленные тени. Девушка самою тишиною Подошла и принялась за чтенье. У Каррьеры есть такие лица: Всё в них как-то призрачно и тонко, Таллин же — эстонская столица… Кстати: может быть, она эстонка? Может, Юкка, белобрысый лыжник, Пишет ей и называет милой? Отрываюсь от видений книжных, А в груди легонько затомило… Каждый шорох, каждая страница, Штрих ее зеленой авторучки Шелестами в грудь мою струится, Тормошит нахмуренные тучки. Наконец не выдержал! Бледнея, Наклоняюсь (но не очень близко) И сипяще говорю над нею: «Извините: это вы — английский?» Пусть сипят голосовые нити, Да и фраза не совсем толкова, Про себя я думаю: «Скажите — Вы могли бы полюбить такого?» «Да»,— она шепнула мне на это. Именно шепнула!— вы заметьте… До чего же хороша планета, Если девушки живут на свете!

Дурацкая лирическая

Михаил Анчаров

Мальчик лезет на забор — Повышает кругозор Каравай, каравай, Кого любишь выбирай.За забором — вот дела! — Девка ноги развела. Баю-баюшки-баю, Не ложися на краюПятый день и день шестой Ходит парень холостой Парень лезет на забор — Повышает кругозорХоди в пекло, ходи в рай, Ходи в дедушкин сарай. А в сарае — вот дела! — Девка сына родила.Вот идёт ученый муж, Академик он к тому ж. Он полезет на забор — Он повысит кругозор.Не придёт твой папа спать — Он не любит твою мать. Он не любит мать твою, Баю-баюшки-баю.Как узнать, кого люблю? Как узнать, кого терплю? Где помойка, а где рай? Кого любишь — выбирай! Перевод жаргонных слов:

Любовь

Николай Олейников

Пищит диванчик Я с вами тут. У нас романчик, И вам капут. Вы так боялись Любить меня, Сопротивлялись В теченье дня. Я ваши губки Поцеловал, Я ваши юбки Пересчитал. Их оказалось Всего одна Тут завязалась Меж нами страсть Но стало скучно Мне через час, Собственноручно Прикрыл я вас Мне надоело Вас обнимать, — Я начал смело Отодвигать Вы отвернулись, Я замолчал, Вы встрепенулись, Я засыпал. Потом под утро Смотрел на вас: Пропала пудра, Закрылся глаз. Вздохнул я страстно И вас обнял, И вновь ужасно Диван дрожал. Но это было Уж не любовь! Во мне бродила Лишь просто кровь. Ушел походкой В сияньи дня. Смотрели кротко Вы на меня. Вчера так крепко Я вас любил, Порвалась цепка, Я вас забыл. Любовь такая Не для меня. Она святая Должна быть, да!

Вечерняя станция

Ольга Берггольц

Вечерняя станция. желтая заря… По перрону мокрому я ходила зря. Никого не встречу я, никого, никого. лучшего товарища, друга моего… Никуда не еду я никуда, никуда… Не блеснут мне полночью чужие города. Спутника случайного мне не раздобыть, легкого, бездомного сердца не открыть. Сумерки сгущаются, ноют провода. Над синими рельсами поднялась звезда. Недавней грозою пахнет от дорог. Малые лягушечки скачут из-под ног.

Девочка на качелях

Владимир Солоухин

Новые качели во дворе. Ребятишки друг у дружки бойко Рвут из рук качельные веревки, Кто сильнее, тот и на качелях. Все же Все почти что побывали. Все же Все почти что полетали Кверху — вниз, Кверху — вниз, От земли и до неба! Шум и смех, Шум и смех, Не надо мороженого, не надо конфет, Не надо и хлеба! Лишь девчонке одной не досталось качелей. Оттерли, оттиснули, отпугнули, А она — застенчива. Отошла в сторонку, приуныла, пригрустнула, Смотрит на веселье и смех, На веселье и смех, На веселье и смех, Да делать нечего! Вечером затихло все во дворе. Посмотрел я во двор из квартиры своей, из окна. Все ребятишки по домам разбрелись, Все ребятишки спать улеглись, А девочка на качелях Кверху — вниз, Кверху — вниз! (Никто не мешает.) Кверху — вниз. Качается потихоньку одна.

Она на двор, он со двора

Владимир Семенович Высоцкий

Она на двор — он со двора: Такая уж любовь у них. А он работает с утра, Всегда с утра работает. Её и знать никто не знал, А он считал пропащею, А он носился и страдал Идеею навязчивой, Что, мол, у ней отец — полковником, А у него — пожарником, Он, в общем, ей не ровня был, Но вёл себя охальником. Роман случился просто так, Роман так странно начался: Он предложил ей четвертак — Она давай артачиться… А чёрный дым всё шёл и шёл, А чёрный дым взвивался вверх… И так им было хорошо — Любить её он клялся век. А клёны длинные росли — Считались колокольнями, А люди шли, а люди шли, Путями шли окольными… Какие странные дела У нас в России лепятся! А как она ему дала, Расскажут — не поверится… А после дела тёмного, А после дела крупного Искал места укромные, Искал места уютные. И если б наша власть была Для нас для всех понятная, То счастие б она нашла. А нынче жизнь — проклятая!..

Другие стихи этого автора

Всего: 72

Perpetuum mobile

Илья Сельвинский

Новаторство всегда безвкусно, А безупречны эпигоны: Для этих гавриков искусство — Всегда каноны да иконы.Новаторы же разрушают Все окольцованные дали: Они проблему дня решают, Им некогда ласкать детали.Отсюда стружки да осадки, Но пролетит пора дискуссий, И станут даже недостатки Эстетикою в новом вкусе.И после лозунгов бесстрашных Уже внучата-эпигоны Возводят в новые иконы Лихих новаторов вчерашних. Perpetuum mobile — Вечное движение (лат.).

Акула

Илья Сельвинский

У акулы плечи, словно струи, Светятся в голубоватой глуби; У акулы маленькие губы, Сложенные будто в поцелуе; У акулы женственная прелесть В плеске хвостового оперенья…Не страшись! Я сам сжимаю челюсть, Опасаясь нового сравненья.

Ах, что ни говори, а молодость прошла

Илья Сельвинский

Ах, что ни говори, а молодость прошла… Еще я женщинам привычно улыбаюсь, Еще лоснюсь пером могучего крыла, Чего-то жду еще — а в сердце хаос, хаос!Еще хочу дышать, и слушать, и смотреть; Еще могу шагнуть на радости, на муки, Но знаю: впереди, средь океана скуки, Одно лишь замечательное: смерть.

Баллада о ленинизме

Илья Сельвинский

В скверике, на море, Там, где вокзал, Бронзой на мраморе Ленин стоял. Вытянув правую Руку вперед, В даль величавую Звал он народ. Массы, идущие К свету из тьмы, Знали: «Грядущее — Это мы!»Помнится сизое Утро в пыли. Вражьи дивизии С моря пришли. Чистеньких, грамотных Дикарей Встретил памятник Грудью своей! Странная статуя… Жест — как сверло, Брови крылатые Гневом свело.— Тонко сработано! Кто ж это тут? ЛЕНИН. Ах, вот оно! — Аб! — Гут!Дико из цоколя Высится шест. Грохнулся около Бронзовый жест. Кони хвостатые Взяли в карьер. Нет статуи, Гол сквер. Кончено! Свержено! Далее — в круг Входит задержанный Политрук.Был он молоденький — Двадцать всего. Штатский в котике Выдал его. Люди заохали… («Эх, маята!») Вот он на цоколе, Подле шеста; Вот ему на плечи Брошен канат. Мыльные каплищи Петлю кропят…— Пусть покачается На шесте. Пусть он отчается В красной звезде! Всплачется, взмолится Хоть на момент, Здесь, у околицы, Где монумент, Так, чтобы жители, Ждущие тут, Поняли. Видели, — Ауф! — Гут!Желтым до зелени Стал политрук. Смотрит… О Ленине Вспомнил… И вдруг Он над оравою Вражеских рот Вытянул правую Руку вперед — И, как явление Бронзе вослед, Вырос Ленина Силуэт.Этим движением От плеча, Милым видением Ильича Смертник молоденький В этот миг Кровною родинкой К душам проник…Будто о собственном Сыне — навзрыд Бухтою об стену Море гремит! Плачет, волнуется, Стонет народ, Глядя на улицу Из ворот.Мигом у цоколя Каски сверк! Вот его, сокола, Вздернули вверх; Вот уж у сонного Очи зашлись… Все же ладонь его Тянется ввысь — Бронзовой лепкою, Назло зверью, Ясною, крепкою Верой в зарю!

Белый песец

Илья Сельвинский

Мы начинаем с тобой стареть, Спутница дорогая моя… В зеркало вглядываешься острей, Боль от самой себя затая:Ты еще ходишь-плывешь по земле В облаке женственного тепла. Но уж в улыбке, что света милей, Лишняя черточка залегла.Но ведь и эти морщинки твои Очень тебе, дорогая, к лицу. Нет, не расплющить нашей любви Даже и времени колесу!Меж задушевных имен и лиц Ты как червонец в куче пезет, Как среди меха цветных лисиц Свежий, как снег, белый песец.Если захочешь меня проклясть, Буду униженней всех людей, Если ослепнет влюбленный глаз, Воспоминаньями буду глядеть.Сколько отмучено мук с тобой, Сколько иссмеяно смеха вдвоем! Как мы, невзысканные судьбой, К радужным далям друг друга зовем.Радуйся ж каждому новому дню! Пусть оплетает лукавая сеть — В берлоге души тебя сохраню, Мой драгоценный, мой Белый Песец!

Был я однажды счастливым

Илья Сельвинский

Был я однажды счастливым: Газеты меня возносили. Звон с золотым отливом Плыл обо мне по России.Так это длилось и длилось, Я шел в сиянье регалий… Но счастье мое взмолилось: «О, хоть бы меня обругали!»И вот уже смерчи вьются Вслед за девятым валом, И всё ж не хотел я вернуться К славе, обложенной салом.

В библиотеке

Илья Сельвинский

В зоопарке

Илья Сельвинский

Здесь чешуя, перо и мех, Здесь стон, рычанье, хохот, выкрик, Но потрясает больше всех Философическое в тиграх:Вот от доски и до доски Мелькает, прутьями обитый, Круженье пьяное обиды, Фантасмагория тоски.

В картинной галерее

Илья Сельвинский

В огромной раме жирный Рубенс Шумит плесканием наяд — Их непомерный голос трубен, Речная пена их наряд.За ним печальный Боттичелли Ведет в обширный медальон Не то из вод, не то из келий Полувенер, полумадонн.И наконец, врагам на диво Презрев французский гобелен, С утонченностью примитива Воспел туземок Поль Гоген.А ты идешь от рамы к раме, Не нарушая эту тишь, И лишь тафтовыми краями Тугого платья прошуршишь.Остановилась у голландца… Но тут, войдя в багетный круг, Во всё стекло на черни глянца Твой облик отразился вдруг.И ты затмила всех русалок, И всех венер затмила ты! Как сразу стал убог и жалок С дыханьем рядом — мир мечты…

Великий океан

Илья Сельвинский

Одиннадцать било. Часики сверь В кают-компании с цифрами диска. Солнца нет. Но воздух не сер: Туман пронизан оранжевой искрой.Он золотился, роился, мигал, Пушком по щеке ласкал, колоссальный, Как будто мимо проносят меха Голубые песцы с золотыми глазами.И эта лазурная мглистость несется В сухих золотинках над мглою глубин, Как если б самое солнце Стало вдруг голубым.Но вот загораются синие воды Субтропической широты. На них маслянисто играют разводы, Как буквы «О», как женские рты…О океан, омывающий облако Океанийских окраин! Даже с берега, даже около, Галькой твоей ограян,Я упиваюсь твоей синевой, Я улыбаюсь чаще, И уж не нужно мне ничего — Ни гор, ни степей, ни чащи.Недаром храню я, житель земли, Морскую волну в артериях С тех пор, как предки мои взошли Ящерами на берег.А те из вас, кто возникли не так И кутаются в одеяла, Все-таки съездите хоть в поездах Послушать шум океана.Кто хоть однажды был у зеркал Этих просторов — поверьте, Он унес в дыхательных пузырьках Порыв великого ветра.Такого тощища не загрызет, Такому в беде не согнуться — Он ленинский обоймет горизонт, Он глубже поймет революцию.Вдохни ж эти строки! Живи сто лет — Ведь жизнь хороша, окаянная…Пускай этот стих на твоем столе Стоит как стакан океана.

Весеннее

Илья Сельвинский

Весною телеграфные столбы Припоминают, что они — деревья. Весною даже общества столпы Низринулись бы в скифские кочевья.Скворечница пока еще пуста, Но воробьишки спорят о продаже, Дома чего-то ждут, как поезда, А женщины похожи на пейзажи.И ветерок, томительно знобя, Несет тебе надежды ниоткуда. Весенним днем от самого себя Ты, сам не зная, ожидаешь чуда.

Гете и Маргарита

Илья Сельвинский

О, этот мир, где лучшие предметы Осуждены на худшую судьбу… ШекспирПролетели золотые годы, Серебрятся новые года… «Фауста» закончив, едет Гете Сквозь леса неведомо куда.По дороге завернул в корчму, Хорошо в углу на табуретке… Только вдруг пригрезилась ему В кельнерше голубоглазой — Гретхен.И застрял он, как медведь в берлоге, Никуда он больше не пойдет! Гете ей читает монологи, Гете мадригалы ей поет.Вот уж этот неказистый дом Песней на вселенную помножен! Но великий позабыл о том, Что не он ведь чертом омоложен;А Марго об этом не забыла, Хоть и знает пиво лишь да квас: «Раз уж я капрала полюбила, Не размениваться же на вас».