Громкорыкого Хищника
Громкорыкого Хищника Пел великий Давид. Что скажу я о нищенстве Безпризорной любви?От груди еле отнятый, Грош вдовицы зацвел Над хлебами субботними Роем огненных пчел.Бьются души обвыклые, И порой — не язык — Чрево древнее выплеснет Свой таинственный крик.И по-новому чуждую Я припомнить боюсь, Этих губ не остуженных Предрассветную грусть.Но заря Понедельника, Закаляя тоску, Ухо рабье, как велено, Пригвоздит к косяку.Клювом вырвет заложника Из расхлябанных чресл. Это сердце порожнее, И полуденный блеск!Крики черного коршуна! Азраила труба! Из горчайших, о горшая, Золотая судьба!
Похожие по настроению
Шарманщик
Алексей Апухтин
Темно и пасмурно… По улице пустой Шарманщик, сгорбленный под гнетом тяжкой ноши, Едва-едва бредет с поникшей головой… И тонут, и скользят в грязи его калоши… Кругом так скучно: серый небосклон, Дома, покрытые туманной пеленою… И песней жалобной, младенчески-простою Шарманщик в забытье невольно погружен. О чем он думает с улыбкою печальной? Он видит, может быть, края отчизны дальной, И солнце жгучее, и тишь своих морей, И небо синее Италии своей… Он видит вечный Рим. Там в рубище торговка Сидит на площади, печальна и бледна; Склонилася на грудь кудрявая головка, Усталости томительной полна… С ней рядом девочка… На Север, одиноки, И день и ночь они глядят И ждут его, шарманщика, назад С мешками золота и с почестью высокой… Природу чудную он видит: перед ним, Лучами вешними взлелеян и храним, Цветет зеленый мирт и желтый померанец… Ветвями длинными сплелися кущи роз… Под тихий говор сладких грез Забылся бедный чужестранец! Он видит уж себя среди своих полей… Он слышит ласковых речей Давно не слышанные звуки… О нет, не их он слышит… Крик босых ребят Преследует шарманщика; горят Окостеневшие и трепетные руки… И мочит дождь его, и холодно ему, И весь он изнемог под гнетом тяжкой ноши, И, как назло владельцу своему, И тонут, и скользят в грязи его калоши.
Нью-Йоркская птица
Андрей Андреевич Вознесенский
На окно ко мне садится в лунных вензелях алюминиевая птица — вместо тела фюзеляжи над ее шеей гайковой как пламени язык над гигантской зажигалкой полыхает женский лик!(В простынь капиталистическую Завернувшись, спит мой друг.)кто ты? бред кибернетический? полуробот? полудух? помесь королевы блюза и летающего блюдца?может ты душа Америки уставшей от забав? кто ты юная химера с сигареткою в зубах?но взирают не мигая не отерши крем ночной очи как на Мичигане у однойу нее такие газовые под глазами синячки птица что предсказываешь? птица не солги!что ты знаешь, сообщаешь? что-то странное извне как в сосуде сообщающемся подымается во мневек атомный стонет в спальне… (Я ору, и, матерясь, Мой напарник, как ошпаренный, Садится на матрас.)
Веселые нищие
Эдуард Багрицкий
*Автор Роберт Бернс Перевод Эдуарда Багрицкого* Листва набегом ржавых звезд Летит на землю, и норд-ост Свистит и стонет меж стволами, Траву задела седина, Морозных полдней вышина Встает над сизыми лесами. Кто в эту пору изнемог От грязи нищенских дорог, Кому проклятья шлют деревни: Он задремал у очага, Где бычья варится нога, В дорожной воровской харчевне; Здесь Нэнси нищенский приют, Где пиво за тряпье дают. Здесь краж проверяется опыт В горячем чаду ночников. Харчевня трещит: это топот Обрушенных в пол башмаков. К огню очага придвигается ближе Безрукий солдат, горбоносый и рыжий, В клочки изодрался багровый мундир. Своей одинокой рукою Он гладит красотку, добытую с бою, И что ему холодом пахнущий мир. Красотка не очень красива, Но хмелем по горло полна, Как кружку прокисшего пива, Свой рот подставляет она. И, словно удары хлыста, Смыкаются дружно уста. Смыкаются и размыкаются громко. Прыщавые лбы освещает очаг. Меж тем под столом отдыхает котомка — Знак ордена Нищих, Знак братства Бродяг. И кружку подняв над собою, Как знамя, готовое к бою, Солодом жарким объят, Так запевает солдат: — Ах! Я Марсом порожден, в перестрелках окрещен, Поцарапано лицо, шрам над верхнею губою, Оцарапан — страсти знак! — этот шрам врубил тесак В час, как бил я в барабан пред французскою толпою. В первый раз услышал я заклинание ружья, Где упал наш генерал в тень Абрамского кургана, А когда военный рог пел о гибели Моро, Служба кончилась моя под раскаты барабана. Куртис вел меня с собой к батареям над водой, Где рука и где нога? Только смерч огня и пыли. Но безрукого вперед в бой уводит Эллиот; Я пошел, а впереди барабаны битву били… Пусть погибла жизнь моя, пусть костыль взамен ружья, Ветер гнезда свил свои, ветер дует по карманам, Но любовь верна всегда — путеводная звезда, Будто снова я спешу за веселым барабаном. Рви, метель, и, ветер, бей. Волос мой снегов белей. Разворачивайся, путь! Вой, утроба океана! Я доволен — я хлебнул! Пусть выводит Вельзевул На меня полки чертей под раскаты барабана! — Охрип или слов не достало, И сызнова топот и гам, И крысы, покрытые салом, Скрываются по тайникам. И та, что сидела с солдатом, Над сборищем встала проклятым. — Encore! — восклицает скрипач. Косматый вздымается волос; Скажи мне: то женский ли голос, Шипение пива, иль плач? — И я была девушкой юной, Сама не припомню когда; Я дочь молодого драгуна, И этим родством я горда. Трубили горнисты беспечно, И лошади строились в ряд, И мне полюбился, конечно, С барсучьим султаном солдат. И первым любовным туманом Меня он покрыл, как плащом. Недаром он шел с барабаном Пред целым драгунским полком; Мундир полыхает пожаром, Усы палашами торчат… Недаром, недаром, недаром Тебя я любила, солдат. Но прежнего счастья не жалко, Не стоит о нем вспоминать, И мне барабанную палку На рясу пришлось променять. Я телом рискнула, — а душу Священник пустил напрокат. Ну, что же! Я клятву нарушу, Тебе изменю я, солдат! Что может, что может быть хуже Слюнявого рта старика! Мой норов с военщиной дружен, — Я стала женою полка! Мне все равно: юный иль старый, Командует, трубит ли в лад, Играла бы сбруя пожаром, Кивал бы султаном солдат. Но миром кончаются войны, И по миру я побрела. Голодная, с дрожью запойной, В харчевне под лавкой спала. На рынке, у самой дороги, Где нищие рядом сидят, С тобой я столкнулась, безногий, Безрукий и рыжий солдат. Я вольных годов не считала, Любовь раздавая свою; За рюмкой, за кружкой удалой Я прежние песни пою. Пока еще глотка глотает, Пока еще зубы скрипят, Мой голос тебя прославляет, С барсучьим султаном солдат! — И снова женщина встает, Знакомы ей туман и лед, В горах случайные дороги, Косуля, тетерев и лис, Игла сосны и дуба лист, Разбойничий двупалый свист, Непроходимые берлоги. Ее приятель горцем был, Он пиво пил, он в рог трубил, Норд-ост трепал его отрепья, Он чуял ветер неудач, Но вот его пеньковой цепью Почетно обвязал палач. И нынче пьяная подруга Над пивом вспоминает друга: — Под елью Шотландии горец рожден. Да здравствует клан! Да погибнет закон! Он знает равнину, и камень, и лог, Мой Джон легконогий, мой горный стрелок. В тартановом пледе, расшитом пестро, На шапке болотного гуся перо, Рука на кинжале, и взведен курок, Мой Джон легконогий, мой горный стрелок! Мы шли по дороге от Твида до Спей, Под выход волынки, под пляску ветвей Мы пели вдвоем, мы не чуяли ног, Мой Джон легконогий, мой горный стрелок! Его осудили — и выгнали вон, Но вереск цветет — появляется он; Рука на кинжале, и взведен курок, Мой Джон легконогий, мой горный стрелок. Погоня! Погоня! Исполнился день — Захвачен Шотландии вольный олень. Палач. И веревка намылена в срок. Мой Джон легконогий, мой горный стрелок! Прощайте, веселые реки мои, Волынка, попутчица нашей любви. За ветер, за песни последний глоток! Мой Джон легконогий, мой горный стрелок! Хор Надо выпить за Джона! Надо выпить за Джона! Нет на земле шотландца Доблестней горца Джона! Перед шотландскою красоткой Огромной, рыжей, как кумач, Стоит влюбившийся скрипач, Разбитый временем и водкой. Не достигая до плеча, Он ей бормочет сгоряча: — Я джентльмен, и должен я, мой друг, утешить тебя. Ты можешь очень весело жить, лишь скрипача любя. Я в жертву тебе принести готов и музыку и себя. На остальное плевать! По свадьбам начнем мы ходить с тобой — что может быть веселей? О, пляски на фермерском дворе среди золотых полей, Когда скрипач кричит жениху: «Жених! наливай полней!» На остальное плевать! И солнце покажется нам тогда как донце кружки пивной, И ветер подушкою будет нам, покрывалом — июльский зной, Любовь и музыка по бокам, котомка — за спиной!, На остальное плевать! Довольно! — И скрипку пунцовым платком С веселою нежностью кутает гном; Глаза подымает — и видит старик Огромной возлюбленной пламенный лик... Но к черту ломаются стулья и стол, Кузнец подымается, груб и тяжел, Моргая глазами, сопя и ворча, Он в зубы, по правилам, бьет скрипача. Огромен кузнец. Огневой, кровяной, Шибает в лицо ему выпивки зной; Свои бакенбарды из шерсти овечьей Кладет он шотландке на жирные плечи. Любви музыканта приходит конец; Как два монумента — она и кузнец. Он щиплет ее, запевая спьяна, И в лад его песне икает она. — Из Лондона в Глазго стучат мои шаги, Паяльник мой шипит, и молоток стрекочет, Распорот мой жилет, и в дырьях сапоги, Но коль кузнец влюблен — он пляшет и хохочет... В солдаты я иду, когда работы нет: Бесплатная жратва и пиво даровое. Но, деньги получив, я заметаю след, Паяльник мой в руках, жаровня за спиною. Хор О, что тебе скрипач, — он жертва неудач! Сыграет и споет — и песня позабыта. Твой новый господин — железа властелин: Он подкует любви веселые копыта! Пускай горят сердца во славу кузнеца! Назавтра снова путь, работа спозаранку. Гремят среди лугов две пары каблуков; Друг под руку ведет веселую шотландку. Скрипач не зевает. Долой кузнеца! Жена хороша у бродяги-певца, Подобно коту, подошедшему к пище. Скрипач осторожно мурлычет и спишет, Нечаянно ногу коленкой прижмет, Нечаянно плечи рукой обоймет, Покуда кузнец неуклюже, без правил, Его не побил и под стол не отправил, Совсем неудачная ночь! Как дрозд веселится бродяга-певец. Дорогам и песням не скоро конец. Он пышет румянцем, зубами блестит, Деревьям смеется и птицам свистит. Для бренного ж тела он должен иметь Литровую кружку и добрую снедь. И в ночь запевает певец: — Веселого певца Не услыхать вельможам, Недаром я пою В лесах, по бездорожьям... Уродлив посох мой, Кафтан мой в прахе сером, Но пчел веселый рой, Крутясь, летит за мной, Как прежде за Гомером. Увы! Кастальский ключ Не вычерпать стаканом. От греческой воды Не быть вовеки пьяным. В передвечерний час Меня приносят ноги К тебе в приют не строгий, Мой нищенский Парнас, Открытый при дороге. Дыхание любви Нежней, чем ветер с юга. Зови меня, зови, Бездомная подруга. Цветет ночная высь, Травою пруд волнуем, Чтоб мы, внимая струям, Сошлись и разошлись С веселым поцелуем. Встречайте ж день за днем Свободой и вином...» Над языками фитилей Кружится сажа жирным пухом, И нищие единым духом Вопят: — Давай! Прими! Налей! И черной жаждою полно Их сердце. Едкое вино Не утоляет их, а дразнит. Ах, скоро ли настанет праздник. И воздух горечью сухой Их напоит. И с головой Они нырнут в траву поляны, В цветочный мир, в пчелиный гуд. Где, на кирку склоняясь, Труд Стоит в рубахе полотняной И отирает лоб. Но вот Столкнулись кружки, и фагот Заверещал. И черной жаждой Пылает и томится каждый. И в исступленном свете свеч Они тряпье срывают с плеч; Густая сажа жирным пухом Плывет над пьяною толпой… И нищие единым духом Орут: — Еще, приятель, пой! — И в крик и в запах дрожжевой Певец бросает голос свой: — Плещет жижей пивною В щеки выпивки зной! Начинайте за мною, Запевайте за мной! Королевским законам Нам голов не свернуть. По равнинам зеленым Залегает наш путь. Мы проходим в безлюдьи С крепкой палкой в руках Мимо чопорных судей В завитых париках; Мимо пасторов чинных, Наводящих тоску! Мимо… Мимо… В равнинах Воронье начеку. Мы довольны. Вельможе Не придется заснуть, Если в ночь, в бездорожье Залегает наш путь. И ханже не придется Похваляться собой, Если ночь раздается Перед нашей клюкой… Встанет полдень суровый Над раздольями тьмы, Горечь пива иного Уж попробуем мы!.. Братья! Звезды погасли, Что им в небе торчать! Надо в теплые ясли Завалиться — и спать. Но и пьяным и сонным Затверди, не забудь: — Королевским законам Нам голов не свернуть!
Птицы чёрные толпою
Федор Сологуб
Птицы чёрные толпою Вдруг собрались надо мною, И в зловещей тишине Неотвязчивый их причет Надо мною гулко кичет. Возвещая гибель мне. Над душой моей нависли Неотвязчивые мысли О судьбе моей больной, И надежды заслоняя, Череда их роковая Веет страхом и тоской.
Шарманщик
Георгий Иванов
С шарманкою старинной (А в клетке — какаду) В знакомый путь, недлинный, Я больше не пойду.Не крикну уж в трактире, — Ну, сердце, веселись! Что мне осталось в мире, Коль ноги отнялись.Хоть с койки не подняться Больничной — никогда, А каждой ночью снятся Бывалые года.С утра ж — другая лямка Растит мою тоску: Достанется шарманка Жиду-покупщику.Пойдет он весью тою, Где прежде я певал, Под чуждою рукою Завсхлипывает вал.
Страшен свет иного века
Илья Эренбург
Страшен свет иного века, И недолго длится бой Меж сутулым человеком И божественной алчбой.В меди вечера ощерясь, Сыплет, сыплет в облака Окровавленные перья Воскового голубка.Слепо Божие подобье. Но когда поет гроза, Разверзаются в утробе Невозможные глаза.И в озерах Галилеи Отразился лик Слепца, Что когтил и рвал, лелея, Вожделенные сердца.Но средь духоты окопа, Где железо и число, Билось на горбе Европы То же дивное крыло.
Воронья песня
Иосиф Александрович Бродский
Снова пришла лиса с подведенной бровью, снова пришел охотник с ружьем и дробью, с глазом, налитым кровью от ненависти, как клюква. Перезимуем и это, выронив сыр из клюва, но поймав червяка! Извивайся, червяк чернильный в клюве моем, как слабый, которого мучит сильный; дергайся, сокращайся! То, что считалось суммой судорог, обернется песней на слух угрюмой, но оглашающей рощи, покуда рощи не вернут себе прежней рваной зеленой мощи. Знать, в холодную пору, мертвые рощи, рта вам не выбирать, и скажите спасибо нам, картавым!
Поэтическая лихорадка
Михаил Голодный
Три дня, как мой голос вернулся ко мне, — За песнею — песня другая… «Что с вами?. Вы бродите точно во сне!» Не слышу. Не вижу. Не знаю.Москва зеленеет. И парит три дня. Присяду. Вон столик свободный, Но нет, не ослышался — кличут меня. Вот снова: «Голодный! Голодный!»Как стёкла цветные висят небеса. Кто мог их так низко повесить? И душно. Должно быть, четыре часа… А может быть, семь или десять?.«Дружище, послушай, спешишь, ну куда? Минуту, минуту. Здорово!» «Спешу на Мясницкую… Ты не видал — Там мною утеряно слово?»«Не надо мне слова — я двадцать нашёл!..» Откуда — не помню, не знаю. Прислушался. Слышу. Пусть будет глагол — За рифмою рифма другая…Покровку, Покровку мне надо найти. Шумнее и гуще бульвары. Вот начало солнце за мною ползти… За городом где-то пожары.Качаюсь от блеска, от говора толп, — Что будет с моей головою? Ну, полно! Довольно! Как огненный столб Взлетают стихи надо мною!Три дня, как мой голос вернулся ко мне, И я всё забросил жестоко. И критик — мой друг — улыбается мне: Спокойней, исполнились сроки.
Пахарь
Николай Клюев
Вы на себя плетете петли И навостряете мечи. Ищу вотще: меж вами нет ли Рассвета алчущих в ночи?На мне убогая сермяга, Худая обувь на ногах, Но сколько радости и блага Сквозит в поруганных чертах.В мой хлеб мешаете вы пепел, Отраву горькую в вино, Но я, как небо, мудро-светел И неразгадан, как оно.Вы обошли моря и сушу, К созвездьям взвили корабли, И лишь меня — мирскую душу, Как жалкий сор, пренебрегли.Работник родины свободной На ниве жизни и труда, Могу ль я вас, как терн негодный, Не вырвать с корнем навсегда?
Песнь соловья
Владимир Бенедиктов
Средь воскреснувших полей Гений звуков — соловей Песнью весь излиться хочет, В перекатах страстных мрет, Вот неистово хохочет, Тише, тише стал — и вот К нежным стонам переходит И, разлившись, как свирель, Упоительно выводит Они серебряную трель. О милая! певец в воздушном круге Поет любовь и к неге нас зовет — Так шепчет страстный юноша подруге, — И пламенна, как солнечный восход, Прекрасная к устам его прильнула; Его рука лукавою змеей Перевила стан девы молодой Всползла на грудь — и на груди уснула… А там — один — без девы, без венца, Таясь в глуши, питомец злополучья Прислушался: меж звуками певца И он сыскал душе своей созвучья; Блестит слеза отрадная в очах; Нежданная, к устам она скатилась, И дружно со слезою засветилась Могильная улыбка на устах. Пой, греми, полей глашатай! Песнью чудной и богатой Ты счастливому звучишь Так роскошно, бурно, страстно, А с печальным так согласно, Гармонически грустишь. Пой, звучи, дитя свободы! Мне понятна песнь твоя; Кликам матери — природы Грудь откликнулась моя.
Другие стихи этого автора
Всего: 2111941
Илья Эренбург
Мяли танки теплые хлеба, И горела, как свеча, изба. Шли деревни. Не забыть вовек Визга умирающих телег, Как лежала девочка без ног, Как не стало на земле дорог. Но тогда на жадного врага Ополчились нивы и луга, Разъярился даже горицвет, Дерево и то стреляло вслед, Ночью партизанили кусты И взлетали, как щепа, мосты, Шли с погоста деды и отцы, Пули подавали мертвецы, И, косматые, как облака, Врукопашную пошли века. Шли солдаты бить и перебить, Как ходили прежде молотить. Смерть предстала им не в высоте, А в крестьянской древней простоте, Та, что пригорюнилась, как мать, Та, которой нам не миновать. Затвердело сердце у земли, А солдаты шли, и шли, и шли, Шла Урала темная руда, Шли, гремя, железные стада, Шел Смоленщины дремучий бор, Шел глухой, зазубренный топор, Шли пустые, тусклые поля, Шла большая русская земля.
Колыбельная
Илья Эренбург
Было много светлых комнат, А теперь темно, Потому что может бомба Залететь в окно. Но на крыше три зенитки И большой снаряд, А шары на тонкой нитке Выстроились в ряд. Спи, мой мальчик, спи, любимец. На дворе война. У войны один гостинец: Сон и тишина. По дороге ходят ирод, Немец и кощей, Хочет он могилы вырыть, Закопать детей. Немец вытянул ручища, Смотрит, как змея. Он твои игрушки ищет, Ищет он тебя, Хочет он у нас согреться, Душу взять твою, Хочет крикнуть по-немецки: «Я тебя убью». Если ночью все уснули, Твой отец не спит. У отца для немца пули, Он не проглядит, На посту стоит, не дышит — Ночи напролет. Он и писем нам не пишет Вот уж скоро год, Он стоит, не спит ночами За дитя свое, У него на сердце камень, А в руке ружье. Спи, мой мальчик, спи, любимец. На дворе война. У войны один гостинец: Сон и тишина.
В мае 1945
Илья Эренбург
1 Когда она пришла в наш город, Мы растерялись. Столько ждать, Ловить душою каждый шорох И этих залпов не узнать. И было столько муки прежней, Ночей и дней такой клубок, Что даже крохотный подснежник В то утро расцвести не смог. И только — видел я — ребенок В ладоши хлопал и кричал, Как будто он, невинный, понял, Какую гостью увидал. 2 О них когда-то горевал поэт: Они друг друга долго ожидали, А встретившись, друг друга не узнали На небесах, где горя больше нет. Но не в раю, на том земном просторе, Где шаг ступи — и горе, горе, горе, Я ждал ее, как можно ждать любя, Я знал ее, как можно знать себя, Я звал ее в крови, в грязи, в печали. И час настал — закончилась война. Я шел домой. Навстречу шла она. И мы друг друга не узнали. 3 Она была в линялой гимнастерке, И ноги были до крови натерты. Она пришла и постучалась в дом. Открыла мать. Был стол накрыт к обеду. «Твой сын служил со мной в полку одном, И я пришла. Меня зовут Победа». Был черный хлеб белее белых дней, И слезы были соли солоней. Все сто столиц кричали вдалеке, В ладоши хлопали и танцевали. И только в тихом русском городке Две женщины как мертвые молчали.
Ода
Илья Эренбург
Брожу по площадям унылым, опустелым. Еще смуглеют купола и реет звон едва-едва, Еще теплеет бедное тело Твое, Москва. Вот уж всадники скачут лихо. Дети твои? или вороны? Близок час, ты в прах обратишься — Кто? душа моя? или бренный город? На север и на юг, на восток и на запад Длинные дороги, а вдоль них кресты. Крест один — на нем распята, Россия, ты! Гляжу один, и в сердце хилом Отшумели дни и закатились имена. Обо всем скажу я — это было, Только трудно вспоминать. Что же! Умирали царства и народы. В зыбкой синеве Рассыпались золотые звезды, Отгорал великий свет. Родина, не ты ли малая песчинка? О душа моя, летучая звезда, В этой вечной вьюге пролетаешь мимо, И не всё ль равно куда? Говорят — предел и революция. Слышать топот вечного Коня. И в смятеньи бьются Над последнею страницей Бытия. Вот и мой конец — я знаю. Но, дойдя до темной межи, Славлю я жизнь нескончаемую, Жизнь, и только жизнь! Вы сказали — смута, брань и войны, Вы убили, забыли, ушли. Но так же глубок и покоен Сон золотой земли. И что все волненья, весь ропот, Всё, что за день смущает вас, Если солнце ясное и далекое Замрет, уйдет в урочный час. Хороните нового Наполеона, Раздавите малого червя — Минет год, и травой зеленой Зазвенят весенние поля. Так же будут шумные ребята Играть и расти, расти, как трава, Так же будут девушки в часы заката Слушать голос ветра и любви слова. Сколько, сколько весен было прежде? И кресты какие позади? Но с такой же усмешкой нежной Мать поднесет младенца к груди. И когда земля навек остынет, Отцветут зеленые сады, И когда забудется даже грустное имя Мертвой звезды, — Будет жизнь цвести в небесном океане, Бить струей золотой без конца, Тихо теплеть в неустанном дыхании Творца. Ныне, на исходе рокового года, Досказав последние слова, Славлю жизни неизменный облик И ее высокие права. Был, отцвел — мгновенная былинка… Не скорби — кончая жить. Славлю я вовек непобедимую Жизнь.
Я помню, давно уже я уловил
Илья Эренбург
Я помню, давно уже я уловил, Что Вы среди нас неживая. И только за это я Вас полюбил, Последней любовью сгорая. За то, что Вы любите дальние сны И чистые белые розы. За то, что Вам, знаю, навек суждены По-детски наивные грезы. За то, что в дыханье волнистых волос Мне слышится призрачный ладан. За то, что Ваш странно нездешний вопрос Не может быть мною разгадан. За то, что цветы, умирая, горят, За то, что Вы скоро умрете, За то, что творите Ваш страшный обряд И это любовью зовете.
Я знаю, что Вы, светлая, покорно умираете
Илья Эренбург
Я знаю, что Вы, светлая, покорно умираете, Что Вас давно покинули страданье и тоска И, задремавши вечером, Вы тихо-тихо таете, Как тают в горных впадинах уснувшие снега. Вы тихая, Вы хрупкая, взгляну, и мне не верится, Что Вы еще не умерли, что вы еще живы. И мне так странно хочется, затем лишь, чтоб увериться, Рукой слегка дотронуться до Вашей головы. Я Вам пою, и песнею я сердце убаюкаю, Чтоб Вы могли, с улыбкою растаяв, — умереть. Но если б вы увидели, с какою страшной мукою, Когда мне плакать хочется, я начинаю петь…
Что любовь, Нежнейшая безделка
Илья Эренбург
Что любовь? Нежнейшая безделка. Мало ль жемчуга и серебра? Милая, я в жизни засиделся, Обо мне справляются ветра. Видя звезд пленительный избыток, Я к земле сгибаюсь тяжело — На горбу слепого следопыта Прорастает темное крыло. И меня пугает равнодушье. Это даже не былая боль, А над пестрым ворохом игрушек Звездная рождественская соль. Но тебя я не могу покинуть! Это — голову назад — еще!— В землю уходящей Прозерпины Пахнущее тополем плечо. Но твое дыханье в диком мире — Я ладонью заслонил — дыши!— И никто не снимет этой гири С тихой загостившейся души.
Чем расставанье горше и труднее
Илья Эренбург
Чем расставанье горше и труднее, Тем проще каждодневные слова: Больного сердца праздные затеи. А простодушная рука мертва, Она сжимает трубку или руку. Глаза еще рассеянно юлят, И вдруг ныряет в смутную разлуку Как бы пустой, остекленелый взгляд. О, если бы словами, но не теми, — Быть может, взглядом, шорохом, рукой Остановить, обезоружить время И отобрать заслуженный покой! В той немоте, в той неуклюжей грусти — Начальная густая тишина, Внезапное и чудное предчувствие Глубокого полуденного сна.
Ты вспомнил все, Остыла пыль дороги
Илья Эренбург
Ты вспомнил все. Остыла пыль дороги. А у ноги хлопочут муравьи, И это — тоже мир, один из многих, Его не тронут горести твои. Как разгадать, о чем бормочет воздух! Зачем закат заночевал в листве! И если вечером взглянуть на звезды, Как разыскать себя в густой траве!
У Эбро
Илья Эренбург
На ночь глядя выслали дозоры. Горя повидали понтонеры. До утра стучали пулеметы, Над рекой сновали самолеты, С гор, раздроблены, сползали глыбы, Засыпали, проплывая, рыбы, Умирая, подымались люди, Не оставили они орудий, И зенитки, заливаясь лаем, Били по тому, что было раем. Другом никогда не станет недруг, Будь ты, ненависть, густой и щедрой, Чтоб не дать врагам ни сна, ни хлеба, Чтобы не было над ними неба, Чтоб не ластились к ним дома звери, Чтоб не знать, не говорить, не верить, Чтобы мудрость нас не обманула, Чтобы дулу отвечало дуло, Чтоб прорваться с боем через реку К утреннему, розовому веку.
Там, где темный пруд граничит с лугом
Илья Эренбург
Там, где темный пруд граничит с лугом И где ночь кувшинками цветет, Рассекая воду, плавно, круг за кругом, Тихий лебедь медленно плывет. Но лишь тонкий месяц к сонным изумрудам Подольет лучами серебро, Лебедь, уплывая, над печальным прудом Оставляет белое перо.
Средь мотоциклетовых цикад
Илья Эренбург
Средь мотоциклетовых цикад Слышу древних баобабов запах. Впрочем, не такая ли тоска Обкарнала страусов на шляпы? Можно вылить бочки сулемы, Зебу превратить в автомобили, Но кому же нужно, чтобы мы Так доисторически любили? Чтобы губы — бешеный лоскут, Створки раковин, живое мясо, Захватив помадную тоску, Задыхались напастями засух. Чтобы сразу, от каких-то слов, Этот чинный, в пиджаке и шляпе, Мот бы, как неистовый циклоп, Нашу круглую звезду облапить? Чтобы пред одной, и то не той, Ни в какие радости не веря, Изойти берложной теплотой На смерть ошарашенного зверя.