Страшен свет иного века
Страшен свет иного века, И недолго длится бой Меж сутулым человеком И божественной алчбой.В меди вечера ощерясь, Сыплет, сыплет в облака Окровавленные перья Воскового голубка.Слепо Божие подобье. Но когда поет гроза, Разверзаются в утробе Невозможные глаза.И в озерах Галилеи Отразился лик Слепца, Что когтил и рвал, лелея, Вожделенные сердца.Но средь духоты окопа, Где железо и число, Билось на горбе Европы То же дивное крыло.
Похожие по настроению
Современникам
Андрей Белый
Туда, во мглу Небытия, Ты безвременным, мертвым комом Катилась, мертвая земля, Над собирающимся громом. И словно облак обволок Порядок строя мирового, И презирающий зрачок, И прорастающее слово. Толчками рухнувших Мессин, Провалом грешной Мартиники Среди неузнанных руин Приподымался смысл великий. Развили грозные огни Все беспокойней, все нестройней — Нечеловеческие дни, Нечеловеческие бойни… И я к груди земли приник И понял: в гром землетрясений Склоняет исполинский лик Из дней глаголющий нам Гений. Он — Справедливый Судия. — Мерцая мрачным приговором, Давно смятенного меня Опламенил глухим прозором. И видел там, за громом битв Восстанье Светлого Завета В волне рыданий и молитв И набегающего Света. И ныне знаю: морок злой Нас обуявших ослеплений Перегорит, как ветхий слой, И Солнце спустится, как гений, — И громовая полоса, Огнем палящая глазницы, — Далекий грохот колеса Золотордяной колесницы.
Бодрость
Божидар Божидар
Волнитесь тинистые, В — неточные озёра! Позёра мыслься жест, Шест высься акробатств Покинь, душа, тенистые — Печалины аббатств.Вы, развалившиеся, Разветртесь! тлейте мхами! Мехами мхов озноб Вогробный — ах, вотще! Вотще, ах тщит дух, шиляся В лазоревый расщеп.Лирьте же вихрем крылья В пылью вспылившемся флирте Формы и содержания Искания задятся кормы,Но ты Дух — пилот, Зазвездь темноты Темноты.
К огню вселенскому
Эдуард Багрицкий
Шли дни и годы неизменно В огне желаний и скорбен, И занавес взлетел — и сцена Пылала заревом огней. И в парике, в костюме старом, Заученный поднявши взор, Всё с тем же пафосом и жаром Нам декламировал актер. Казалось, от созданья мира Всё так же выл и хлопотал И бороду седую Лира Всё тот же ветер раздувал. Всё было скучно и знакомо, Как примелькавшиеся сны, От гула жестяного грома До романтической луны. Кисть декоратора писала Всем надоевший павильон, А зритель? Из пустого зала Всё так же восторгался он. О театральные химеры! Необычаен трудный вольт: Пышноголового Мольера Сменяет нынче Мейерхольд. Он ищет новые дороги, Его движения грубы… Дрожи, театр старья, в тревоге: Тебя он вскинет на дыбы. И сердце радостное рвется В еще неведомый туман, Где новый Сганарель смеется, Где рыщет новый Дон-Жуан. Театр уже скончался старый Под рокот лир и трубный гром. Пора романтиков гитару Фабричным заменить гудком. Иди ж вперед тропой бессонной, Назад с тревогой не гляди, Дорогой революционной К огню вселенскому иди.
Нищие слепцы и калеки
Георгий Иванов
Нищие слепцы и калеки Переходят горы и реки, Распевают песни про Алексия, А кругом широкая Россия.Солнце подымается над Москвою, Солнце садится за Волгой, Над татарской Казанью месяц Словно пленной турчанкой вышит.И летят исправничьи тройки, День и ночь грохочут заводы, Из Сибири доходят вести, Что Второе Пришествие близко.Кто гадает, кто верит, кто не верит. Солнце всходит и заходит… Вот осилим страдное лето, Ясной осенью видно будет.
Есть задыханья, и тогда
Илья Эренбург
Есть задыханья, и тогда В провиденье грозы Не проступившие года Взметают пальцев зыбь.О, если б этот новый век Рукою зачерпнуть, Чтоб был продолжен в синеве Тысячелетий путь.Но нет — и свет, и гнев, и рык Взнесенного коня, И каждый цок копыт — разрыв Меня и не меня.И в духоте таких миров Земля чужда земле. И кровь марает серебро Сферических колец.Нет, не поймет далекий род, Что значат эти дни И дикой рыбы мертвый рот, И вместо крыл плавник.
Тяжелый небосвод скорбел
Илья Зданевич
Тяжелый небосвод скорбел о позднем часе, за чугуном ворот угомонился дом. В пионовом венке, на каменной террасе стояла женщина овитая хмелем. Смеялось проседью сиреневое платье, шуршал языческий избалованный рот, но платье прятало комедию Распятья, чело – изорванные отсветы забот, На пожелтелую потоптанную грядку Снялся с инжирника ширококрылый грач. Лицо отбросилось в потрескавшейся кадке, В глазах осыпался осолнцевшийся плач. Темнозеленые подстриженные туи Пленили стенами заброшенный пустырь. Избалованный рот голубил поцелуи, покорная душа просилась в монастырь. В прозрачном сумерке у ясеневой рощи метался нетопырь о ночи говоря. Но тихо над ольхой неумолимо тощей, как мальчик, всхлипывала глупая заря.
Душа города
Максимилиан Александрович Волошин
Во мгле потонули крыши; Колокольни и шпили скрыты В дымчато-красных утрах, Где бродят сигнальные светы. По длинной дуге виадука Вдоль тусклых и мрачных улиц Грохочет усталый поезд. Вдали за домами в порте Глухо трубит пароход. По улицам душным и скучным, По набережным, по мостам Сквозь синий сумрак осенний Проходят тени и тени — Толпы живущих там. Воздух дышит нефтью и серой, Солнце встает раскаленным шаром, Дух внезапно застигнут Невозможным и странным. Ревность к добру иль клубок преступлений, — Что там мятется средь этих строений, Там, где над крышами черных кварталов Тянутся ввысь на последней мете Башни пилонов, колонны порталов, Жизнь уводящих к огромной мечте? О, века и века над ним, Что так славен прошлым своим, — Пламенеющим городом, полным, Как и в этот утренний час, призраков! О, века и века над ним С их огромной преступною жизнью, Бьющей — о, сколько лет! — В каждое зданье, в каждый камень — Прибоем безумных желаний и гневов кровавых! Сперва — вблизи двух-трех лачуг — священник-пастырь! Приют для всех — собор, и сквозь узор оконниц Сочится свет церковных догм к сознаньям темным. Стена, дворец и монастырь, зубцы на башнях, И папский крест, которым мир овладевает. Монах, аббат, король, барон, рабы, крестьяне, Каменья митр, узорный шлем, камзол и ряса. Борьба страстей: за честь герба, за честь хоругви; Борьба держав… и короли неполновесный Чекан монет хотят прикрыть гербами лилий, Куют ударами меча свои законы И суд вершат на площадях, слепой и краткий. Потом рождается — как медленно! — гражданство: Те силы, что хотят из права прорасти, Народа когти против челюстей правителей… И яростные морды в тени, в подпольях завыванье, Бог весть к какому идолу, сокрытому в туманах, Набаты плавят в вечерах неведомые ярости; Слова освобожденья и надежды — в атмосфере, Насыщенной кипеньем мятежей; Страницы книг, внезапно просветленных, Жгут чувством истины, как Библии когда-то; Герои светлые, как золотой ковчег, откуда Выходят совершенья вооруженными и крепкими; Надежда безумная во всех сердцах Сквозь эшафоты, казни и пожары, И головы в руках у палачей… Городу — тысяча лет — Терпкому долгому городу… Не устает он противиться Страстному натиску дней, Тайным подкопам народов. Сердце его — океан, нервы его — ураган! Сколько стянула узлов эта упорная воля! В счастье сбиратель земель, Сломленный — ужас вселенной, — Всюду в победах своих и разгромах Он остается гигантом. Гудит его голос, имя сверкает, Светы его среди ночи пылают Заревом медным до самого звездного свода, О, века и века над ним! В эти мрачные утра душа его Дышит в каждой частице тумана И разодранных туч: Душа огромная, смутная, подобная этим соборам, Стушеванным дымною мглою; Душа, что скрывается в каждой из этих теней, Спешащих по улицам мрачных кварталов; Душа его, сжатая спазмами, грозная, Душа, в которой прошедшее чертит Сквозь настоящее смутные лики наступающих дней, Мир лихорадочный, мир буйного порыва, С дыханием прерывистым и тяжким, Стремящийся к каким-то смутным далям; Но мир, которому обещаны законы Прекрасные и кроткие, — они Ему неведомы, и он добудет их Когда-нибудь из глубины туманов. Угрюмый мир, трагический и бледный, Кладущий жизнь и дух в один порыв, И день, и ночь, и каждый миг несущий Всё — к бесконечности! О, века и века над ним, городом буйным! Старая вера прошла, новая вера куется, Она дымится в мозгах, она дымится в поте Гордых работою рук, гордых усильем сознаний. Глухо клокочет она, подступая к самому горлу Тех, кто несет в груди уголь желанья Громко крикнуть ее, с рыданьями кинуть в небо. Отовсюду идут к нему — От полей, от дальних селений, Идут испокон веков, из незапамятных далей Нити вечных дорог — Свидетели вечных стремлений: Этот живой поток — Сердца его биенье. Мечта, мечта! Она превыше дымов Отравленных вознесена, И даже в дни сомненья и уныний Она царит над заревом ночей, Подобно купине, пылающей звездами И черными коронами… Но что до язв? То было и прошло… Что до котлов, где ныне бродит зло? — Коль некогда сквозь недра туч багровых, В лучах изваянный, сойдет иной Христос И выведет людей из злой юдоли слез, Крестя огнем созвездий новых!
Свет вечерний мерцает вдоль улиц
Сергей Клычков
Свет вечерний мерцает вдоль улиц, Словно призрак, в тумане плетень, Над дорогою ивы согнулись, И крадется от облака тень. Уж померкли за сумраком хвои, И сижу я у крайней избы, Где на зори окно локовое И крылечко из тонкой резьбы. А в окно, может, горе глядится И хозяйка тут — злая судьба, Уж слетают узорные птицы, Уж спадает с застрехи резьба. Может быть, здесь в последней надежде Все ж, трудясь и страдая, живут, И лампада пылает, как прежде, И все гостя чудесного ждут. Вон сбежали с огорка овины, Вон согнулся над речкою мост — И так сказочен свист соловьиный! И так тих деревенский погост! Все он видится старой старухе За туманом нельющихся слез, Ждет и ждет, хоть недобрые слухи Ветер к окнам с чужбины принес. Будто вот полосой некошеной Он идет с золотою косой, И пред ним рожь, и жито, и пшёны Серебристою брызжут росой. И, как сторож, всю ночь стороною Ходит месяц и смотрит во мглу, И в закуте соха с бороною Тоже грезят — сияют в углу.
Тайной вечери глаз
Велимир Хлебников
Тайной вечери глаз Знает много Нева.Здесь спасителей кровь Причастилась вчера С телом севера в черном булыжнике.На ней пеплом любовь И рабочих и умного книжника.Тайной вечери глаз Знает много Нева У чугунных коней У суровых камней Дворца Строгонова.Из засохших морей Берега у реки И к могилам царей Ведут нить пауки Лишь зажжется трояк На вечерних мостах Льется красным струя Поцелуй на устах.
Кухня времени
Владимир Луговской
Эдуарду Багрицкому«Дай руку. Спокойно… Мы в громе и мгле Стоим на летящей куда-то земле». Вот так, постепенно знакомясь с тобою, Я начал поэму «Курьерский поезд».Когда мы с Багрицким ехали из Кунцева В прославленном автобусе, на вечер Вхутемаса, Москва обливалась заревом пунцовым И пел кондуктор угнетенным басом:«Не думали мы еще с вами вчера, Что завтра умрем под волнами!..»Хорошая спортсменка, мой моральный доктор, Однажды сказала, злясь и горячась: «Никогда не ведите движений от локтя — Давайте движенье всегда от плеча!..»Теперь, суммируя и это, и то, Я подвожу неизбежный итог:Мы — новое время — в разгромленной мгле Стоим на летящей куда-то земле.Пунцовым пожаром горят вечера, История встала над нами. — Не думали мы еще с вами вчера, Что завтра умрем под волнами.Но будут ли газы ползти по ночам, Споют ли басы орудийного рокота,— Давайте стремительный жест от плеча, Никогда не ведите движений от локтя!Вы думали, злоба сошла на нет? Скелеты рассыпались? Слава устала? Хозяйка три блюда дает на обед. Зимою — снежит, а весною — тает.А что, если ужин начинает багроветь? И злая хозяйка прикажет — «Готово!» Растает зима от горячих кровей, Весна заснежит миллионом листовок.И выйдет хозяйка полнеть и добреть, Сливая народам в манерки и блюдца Матросский наварный борщок Октябрей, Крутой кипяток мировых Революций.И мы в этом вареве вспученных дней, В животном рассоле костистых событий — Наверх ли всплывем или ляжем на дне, Лицом боевым или черепом битым.Да! Может, не время об этом кричать, Не время судьбе самолетами клектать, Но будем движенья вести от плеча, Широко расставя упрямые локти!Трамвайному кодексу будней — не верь! Глухому уставу зимы — не верь! Зеленой программе весны — не верь! Поставь их в журнал исходящих.Мы в сумрачной стройке сражений теперь, Мы в сумрачном ритме движений теперь, Мы в сумрачной воле к победе теперь Стоим на земле летящей.Мы в дикую стужу в разгромленной мгле Стоим на летящей куда-то земле — Философ, солдат и калека. Над нами восходит кровавой звездой, И свастикой черной и ночью седой Средина двадцатого века!
Другие стихи этого автора
Всего: 2111941
Илья Эренбург
Мяли танки теплые хлеба, И горела, как свеча, изба. Шли деревни. Не забыть вовек Визга умирающих телег, Как лежала девочка без ног, Как не стало на земле дорог. Но тогда на жадного врага Ополчились нивы и луга, Разъярился даже горицвет, Дерево и то стреляло вслед, Ночью партизанили кусты И взлетали, как щепа, мосты, Шли с погоста деды и отцы, Пули подавали мертвецы, И, косматые, как облака, Врукопашную пошли века. Шли солдаты бить и перебить, Как ходили прежде молотить. Смерть предстала им не в высоте, А в крестьянской древней простоте, Та, что пригорюнилась, как мать, Та, которой нам не миновать. Затвердело сердце у земли, А солдаты шли, и шли, и шли, Шла Урала темная руда, Шли, гремя, железные стада, Шел Смоленщины дремучий бор, Шел глухой, зазубренный топор, Шли пустые, тусклые поля, Шла большая русская земля.
Колыбельная
Илья Эренбург
Было много светлых комнат, А теперь темно, Потому что может бомба Залететь в окно. Но на крыше три зенитки И большой снаряд, А шары на тонкой нитке Выстроились в ряд. Спи, мой мальчик, спи, любимец. На дворе война. У войны один гостинец: Сон и тишина. По дороге ходят ирод, Немец и кощей, Хочет он могилы вырыть, Закопать детей. Немец вытянул ручища, Смотрит, как змея. Он твои игрушки ищет, Ищет он тебя, Хочет он у нас согреться, Душу взять твою, Хочет крикнуть по-немецки: «Я тебя убью». Если ночью все уснули, Твой отец не спит. У отца для немца пули, Он не проглядит, На посту стоит, не дышит — Ночи напролет. Он и писем нам не пишет Вот уж скоро год, Он стоит, не спит ночами За дитя свое, У него на сердце камень, А в руке ружье. Спи, мой мальчик, спи, любимец. На дворе война. У войны один гостинец: Сон и тишина.
В мае 1945
Илья Эренбург
1 Когда она пришла в наш город, Мы растерялись. Столько ждать, Ловить душою каждый шорох И этих залпов не узнать. И было столько муки прежней, Ночей и дней такой клубок, Что даже крохотный подснежник В то утро расцвести не смог. И только — видел я — ребенок В ладоши хлопал и кричал, Как будто он, невинный, понял, Какую гостью увидал. 2 О них когда-то горевал поэт: Они друг друга долго ожидали, А встретившись, друг друга не узнали На небесах, где горя больше нет. Но не в раю, на том земном просторе, Где шаг ступи — и горе, горе, горе, Я ждал ее, как можно ждать любя, Я знал ее, как можно знать себя, Я звал ее в крови, в грязи, в печали. И час настал — закончилась война. Я шел домой. Навстречу шла она. И мы друг друга не узнали. 3 Она была в линялой гимнастерке, И ноги были до крови натерты. Она пришла и постучалась в дом. Открыла мать. Был стол накрыт к обеду. «Твой сын служил со мной в полку одном, И я пришла. Меня зовут Победа». Был черный хлеб белее белых дней, И слезы были соли солоней. Все сто столиц кричали вдалеке, В ладоши хлопали и танцевали. И только в тихом русском городке Две женщины как мертвые молчали.
Ода
Илья Эренбург
Брожу по площадям унылым, опустелым. Еще смуглеют купола и реет звон едва-едва, Еще теплеет бедное тело Твое, Москва. Вот уж всадники скачут лихо. Дети твои? или вороны? Близок час, ты в прах обратишься — Кто? душа моя? или бренный город? На север и на юг, на восток и на запад Длинные дороги, а вдоль них кресты. Крест один — на нем распята, Россия, ты! Гляжу один, и в сердце хилом Отшумели дни и закатились имена. Обо всем скажу я — это было, Только трудно вспоминать. Что же! Умирали царства и народы. В зыбкой синеве Рассыпались золотые звезды, Отгорал великий свет. Родина, не ты ли малая песчинка? О душа моя, летучая звезда, В этой вечной вьюге пролетаешь мимо, И не всё ль равно куда? Говорят — предел и революция. Слышать топот вечного Коня. И в смятеньи бьются Над последнею страницей Бытия. Вот и мой конец — я знаю. Но, дойдя до темной межи, Славлю я жизнь нескончаемую, Жизнь, и только жизнь! Вы сказали — смута, брань и войны, Вы убили, забыли, ушли. Но так же глубок и покоен Сон золотой земли. И что все волненья, весь ропот, Всё, что за день смущает вас, Если солнце ясное и далекое Замрет, уйдет в урочный час. Хороните нового Наполеона, Раздавите малого червя — Минет год, и травой зеленой Зазвенят весенние поля. Так же будут шумные ребята Играть и расти, расти, как трава, Так же будут девушки в часы заката Слушать голос ветра и любви слова. Сколько, сколько весен было прежде? И кресты какие позади? Но с такой же усмешкой нежной Мать поднесет младенца к груди. И когда земля навек остынет, Отцветут зеленые сады, И когда забудется даже грустное имя Мертвой звезды, — Будет жизнь цвести в небесном океане, Бить струей золотой без конца, Тихо теплеть в неустанном дыхании Творца. Ныне, на исходе рокового года, Досказав последние слова, Славлю жизни неизменный облик И ее высокие права. Был, отцвел — мгновенная былинка… Не скорби — кончая жить. Славлю я вовек непобедимую Жизнь.
Я помню, давно уже я уловил
Илья Эренбург
Я помню, давно уже я уловил, Что Вы среди нас неживая. И только за это я Вас полюбил, Последней любовью сгорая. За то, что Вы любите дальние сны И чистые белые розы. За то, что Вам, знаю, навек суждены По-детски наивные грезы. За то, что в дыханье волнистых волос Мне слышится призрачный ладан. За то, что Ваш странно нездешний вопрос Не может быть мною разгадан. За то, что цветы, умирая, горят, За то, что Вы скоро умрете, За то, что творите Ваш страшный обряд И это любовью зовете.
Я знаю, что Вы, светлая, покорно умираете
Илья Эренбург
Я знаю, что Вы, светлая, покорно умираете, Что Вас давно покинули страданье и тоска И, задремавши вечером, Вы тихо-тихо таете, Как тают в горных впадинах уснувшие снега. Вы тихая, Вы хрупкая, взгляну, и мне не верится, Что Вы еще не умерли, что вы еще живы. И мне так странно хочется, затем лишь, чтоб увериться, Рукой слегка дотронуться до Вашей головы. Я Вам пою, и песнею я сердце убаюкаю, Чтоб Вы могли, с улыбкою растаяв, — умереть. Но если б вы увидели, с какою страшной мукою, Когда мне плакать хочется, я начинаю петь…
Что любовь, Нежнейшая безделка
Илья Эренбург
Что любовь? Нежнейшая безделка. Мало ль жемчуга и серебра? Милая, я в жизни засиделся, Обо мне справляются ветра. Видя звезд пленительный избыток, Я к земле сгибаюсь тяжело — На горбу слепого следопыта Прорастает темное крыло. И меня пугает равнодушье. Это даже не былая боль, А над пестрым ворохом игрушек Звездная рождественская соль. Но тебя я не могу покинуть! Это — голову назад — еще!— В землю уходящей Прозерпины Пахнущее тополем плечо. Но твое дыханье в диком мире — Я ладонью заслонил — дыши!— И никто не снимет этой гири С тихой загостившейся души.
Чем расставанье горше и труднее
Илья Эренбург
Чем расставанье горше и труднее, Тем проще каждодневные слова: Больного сердца праздные затеи. А простодушная рука мертва, Она сжимает трубку или руку. Глаза еще рассеянно юлят, И вдруг ныряет в смутную разлуку Как бы пустой, остекленелый взгляд. О, если бы словами, но не теми, — Быть может, взглядом, шорохом, рукой Остановить, обезоружить время И отобрать заслуженный покой! В той немоте, в той неуклюжей грусти — Начальная густая тишина, Внезапное и чудное предчувствие Глубокого полуденного сна.
Ты вспомнил все, Остыла пыль дороги
Илья Эренбург
Ты вспомнил все. Остыла пыль дороги. А у ноги хлопочут муравьи, И это — тоже мир, один из многих, Его не тронут горести твои. Как разгадать, о чем бормочет воздух! Зачем закат заночевал в листве! И если вечером взглянуть на звезды, Как разыскать себя в густой траве!
У Эбро
Илья Эренбург
На ночь глядя выслали дозоры. Горя повидали понтонеры. До утра стучали пулеметы, Над рекой сновали самолеты, С гор, раздроблены, сползали глыбы, Засыпали, проплывая, рыбы, Умирая, подымались люди, Не оставили они орудий, И зенитки, заливаясь лаем, Били по тому, что было раем. Другом никогда не станет недруг, Будь ты, ненависть, густой и щедрой, Чтоб не дать врагам ни сна, ни хлеба, Чтобы не было над ними неба, Чтоб не ластились к ним дома звери, Чтоб не знать, не говорить, не верить, Чтобы мудрость нас не обманула, Чтобы дулу отвечало дуло, Чтоб прорваться с боем через реку К утреннему, розовому веку.
Там, где темный пруд граничит с лугом
Илья Эренбург
Там, где темный пруд граничит с лугом И где ночь кувшинками цветет, Рассекая воду, плавно, круг за кругом, Тихий лебедь медленно плывет. Но лишь тонкий месяц к сонным изумрудам Подольет лучами серебро, Лебедь, уплывая, над печальным прудом Оставляет белое перо.
Средь мотоциклетовых цикад
Илья Эренбург
Средь мотоциклетовых цикад Слышу древних баобабов запах. Впрочем, не такая ли тоска Обкарнала страусов на шляпы? Можно вылить бочки сулемы, Зебу превратить в автомобили, Но кому же нужно, чтобы мы Так доисторически любили? Чтобы губы — бешеный лоскут, Створки раковин, живое мясо, Захватив помадную тоску, Задыхались напастями засух. Чтобы сразу, от каких-то слов, Этот чинный, в пиджаке и шляпе, Мот бы, как неистовый циклоп, Нашу круглую звезду облапить? Чтобы пред одной, и то не той, Ни в какие радости не веря, Изойти берложной теплотой На смерть ошарашенного зверя.