Кутеж
— Дайте, дайте припомнить… Был на Вашей головке Отороченный мехом незабудковый капор… А еще Вы сказали: «Ах, какой же Вы ловкий: Кабинет приготовлен, да, конечно, и табор!..» Заказали вы «пилку», как назвали Вы стерлядь, — И из капорцев соус и рейнвейнского конус… Я хочу ошедеврить, я желаю оперлить Все, что связано с Вами, — даже, знаете, соус… А иголки Шартреза? а Шампанского кегли? А стеклярус на окнах? а цветы? а румыны? Мы друг друга хотели… Мы любви не избегли… Мы в слияньи слыхали сладкий тенор жасмина… Но… Вам, кажется, грустно? Ах, Люси, извините, — Это можно поправить… Вы шепнули: «устрой-ка»?… Хорошо, дорогая! для «заплаты есть нити», — У подъезда дымится ураганная тройка!
Похожие по настроению
До рассвета поднявшись, извозчика взял
Антон Антонович Дельвиг
До рассвета поднявшись, извозчика взял Александр Ефимыч с Песков И без отдыха гнал от Песков чрез канал В желтый дом, где живет Бирюков; Не с Цертелевым он совокупно спешил На журнальную битву вдвоем, Не с романтиками переведаться мнил За баллады, сонеты путем. Но во фраке был он, был тот фрак запылен, Какой цветом — нельзя распознать; Оттопырен карман: в нем торчит, как чурбан, Двадцатифунтовая тетрадь. Вот к обеду домой возвращается он В трехэтажный Моденова дом, Его конь опенен, его Ванька хмелен, И согласно хмелен с седоком. Бирюкова он дома в тот день не застал, — Он с Красовским в цензуре сидел, Где на Олина грозно вдвоем напирал, Где фон Поль улыбаясь глядел. Но изорван был фрак, на манишке табак, Ерофеичем весь он облит. Не в парнасском бою, знать в питейном дому Был квартальными больно побит. Соскочивши у Конной с саней у столба, Притаясь у будки стоял; И три раза он крикнул Бориса-раба, Из харчевни Борис прибежал. «Пойди ты, мой Борька, мой трагик смешной, И присядь ты на брюхо мое; Ты скотина, но, право, скотина лихой, И скотство по нутру мне твое». (Продолжение когда-нибудь).
Коля, Коля, ты за что ж разлюбил меня
Федор Сологуб
Коля, Коля, ты за что ж Разлюбил меня, желанный? Отчего ты не придешь Посидеть с твоею Анной? На меня и не глядишь, Словно скрыта я в тумане. Знаю, милый, ты спешишь На свидание к Татьяне. Ах, напрасно я люблю, Погибаю от злодеек. Я эссенции куплю Склянку на десять копеек. Ядом кишки обожгу, Буду громко выть от боли. Жить уж больше не могу Я без миленького Коли. Но сначала наряжусь И, с эссенцией в кармане, На трамвае прокачусь И явлюсь к портнихе Тане. Злости я не утаю, Уж потешусь я сегодня, Вам всю правду отпою, И разлучница, и сводня. Но не бойтесь,— красоты Ваших масок не нарушу, Не плесну я кислоты, Ни на Таню, ни на Грушу. «Бог с тобой,— скажу в слезах, Утешайся, грамотейка! При цепочке, при часах, А такая же ведь швейка!» Говорят, что я проста, На письме не ставлю точек. Всё ж, мой милый, для креста Принеси ты мне веночек. Не кручинься и, обняв Талью новой, умной милой, С нею в кинематограф Ты иди с моей могилы. По дороге ей купи В лавке плитку шоколада, Мне же молви: «Нюта, спи! Ничего тебе не надо. Ты эссенции взяла Склянку на десять копеек И в мученьях умерла, Погибая от злодеек.»
Вы стоите на палубе за зеркальною рубкою
Игорь Северянин
Вы стоите на палубе за зеркальною рубкою И грызете, как белочка, черносливную косточку… Вы — такая изящная и такая вы хрупкая, Вы похожи на девочку и немного на ласточку… Улыбаются весело два матроса у румпела, Капитан донжуанствует, вам стихи декламируя, О таинственном крейсере, о голубке под куполом, То чаруя Мореллою, то Дарьяльской Тамарою…
Скучают после кутежа…
Марина Ивановна Цветаева
Скучают после кутежа. А я как веселюсь — не чаешь! Ты — господин, я — госпожа, А главное — как ты, такая ж! Не обманись! Ты знаешь сам По злому холодку в гортани, Что я была твоим устам — Лишь пеною с холмов Шампани! Есть золотые кутежи. И этот мой кутеж оправдан: Шампанское любовной лжи — Без патоки любовной правды!
На вечере
Михаил Кузмин
Вы и я, и толстая дама, Тихонько затворивши двери, Удалились от общего гама. Я играл Вам свои «Куранты», Поминутно скрипели двери, Приходили модницы и франты. Я понял Ваших глаз намеки, И мы вместе вышли за двери, И все нам вдруг стали далеки. У рояля толстая дама осталась, Франты стадом толпились у двери, Тонкая модница громко смеялась. Мы взошли по лестнице темной, Отворили знакомые двери, Ваша улыбка стала более томной. Занавесились любовью очи, Уже другие мы заперли двери: Если б чаще бывали такие ночи!
Вы задумчивы, маркиза
Николай Степанович Гумилев
«Вы задумчивы, маркиза? Вы больны? — Ах, мой друг, одни капризы От луны.Я люблю вас с новой страстью Вновь и вновь. — Я давно не верю в счастье И любовь.Но вокруг нас бродят пары, Влюблены. — Это чары, только чары От луны.Я хочу иль их развеять Иль пропасть. — Ах, Луи, как сладко верить В вашу власть!Но какой искать награды Я бы мог? — Боже! Всё, чего вам надо, Мой цветок?Если так, то всё готово, Я нашёл. Но должны сдержать вы слово. — Хорошо!»И помчали духи мрака В вышину: Сирано де Бержераком На луну.И рука его простёрла Звонкий бич, Чтоб схватить луну за горло И избить.
Баркаролы
Петр Вяземский
Vieni, la barca e pronta [1] 1Выйди, сядь в гондолетку! Месяц с синего неба В серебристую сетку Ночь и волны облек. Воздух, небо и море Дышат негой прохладной; С ними здесь в заговоре, Слышишь, шепчет любовь; Другу верного зову Сердце сердцем откликнись, Скромной ночи покрову Выдай тайну любви. Ластясь к камням прибрежным, Там у Лидо льнут волны С стоном, с ропотом нежным, Замирая в цветах. Здесь плененный тобою Сердца милую деву Ждет под тенью ночною Молодой гондольер. Он поет, и тоскует, И с любовью и лаской Деву он зацелует И в восторгах умрет. 2Как в орешке перламута Жемчуг дивной красоты, В светлый башмачок обута Ножка чудная и ты! Что за выпуклая ножка, Что за стройный башмачок! Не протопчется дорожка, Не наклонится цветок, За садового решеткой, По мураве шелковой, Под воздушною походкой Одалиски молодой. Отвечая ласкам лаской, Там, где счастлив Магомет Сладострастных гурий пляской — Ножке той подобной нет. Твой певец и челядинец, — Ножка, весь златой Восток Я отдам за твой мизинец, За один твой ноготок. 3Рассеянно она Мне руку протянула, И молча, долго я Ее в своей держал. Я вздрогнул, а она, Вглядясь в меня, зевнула; Но скуки праздный взор Ее не выражал. Ни гнев не вспыхнет в ней, Ни искрою участья Отрады же подаст Она моей тоске. Но сердцу ли роптать? С него довольно счастья, Что обожглось оно, Прильнув к ее руке. 4Очи, звезды твои, Черной радугой бровь, И улыбка и поступь, — Все любовь, все любовь! Я хотел бы тобой Любоваться века, А в душе безнадежной Все тоска, все тоска! У твоих ли очей Состраданья молю? Отвечаешь мне взглядом: Не люблю, не люблю! Далеко ль от тебя Миг забвенья ловлю? Не уловишь! а с горя Все сильнее люблю.[1] Выйди, лодка готова (ит.)
Прощание
Владимир Владимирович Маяковский
(Кафе) Обыкновенно мы говорим: все дороги приводят в Рим. Не так у монпарнасца. Готов поклясться. И Рем, и Ромул, и Ремул и Ром в «Ротонду» придут или в «Дом». В кафе идут по сотням дорог, плывут по бульварной реке. Вплываю и я: «Garcon, un grog americain!» Сначала слова, и губы, и скулы кафейный гомон сливал. Но вот пошли вылупляться из гула и лепятся фразой слова. «Тут проходил Маяковский давеча, хромой — не видали рази?» — «А с кем он шел?» — «С Николай Николаичем».— «С каким?» «Да с великим князем!» — «С великом князем? Будет врать! Он кругл и лыс, как ладонь. Чекист он, послан сюда взорвать...» — «Кого?» — «Буа-дю-Булонь. Езжай, мол, Мишка...» Другой поправил: «Вы врете, противно слушать! Совсем и не Мишка он, а Павел. Бывало, сядем — Павлуша!— а тут же его супруга, княжна, брюнетка, лет под тридцать...» — «Чья? Маяковского? Он не женат». «Женат — и на императрице».— «На ком? Ее ж расстреляли...» — «И он поверил... Сделайте милость! Ее ж Маяковский спас за трильон! Она же ж омолодилась!» Благоразумный голос: «Да нет, вы врете — Маяковский — поэт».— «Ну, да,— вмешалось двое саврасов,— в конце семнадцатого года в Москве чекой конфискован Некрасов и весь Маяковскому отдан. Вы думаете — сам он? Сбондил до йот — весь стих, с запятыми, скраден. Достанет Некрасова и продает — червонцев по десять на день». Где вы, свахи? Подымись, Агафья! Предлагается жених невиданный. Видано ль, чтоб человек с такою биографией был бы холост и старел невыданный?! Париж, тебе ль, столице столетий, к лицу эмигрантская нудь? Смахни за ушми эмигрантские сплетни. Провинция! — не продохнуть. Я вышел в раздумье — черт его знает! Отплюнулся — тьфу, напасть! Дыра в ушах не у всех сквозная — другому может запасть! Слушайте, читатели, когда прочтете, что с Черчиллем Маяковский дружбу вертит или что женился я на кулиджевской тете, то, покорнейше прошу,— не верьте.
В прекрасном зале «Гранд-опера»
Владимир Семенович Высоцкий
В прекрасном зале «Гранд-опера» Затихли клакеры, погасли все огни, Шуршали платья и веера. Давали «Фронду» при участии Дени.А в ложе «Б», обняв за талью госпожу, Маркиз шептал: «Ах, я у ваших ног лежу! Пока вступленье, я скажу, что больше нету терпежу, Я из-за вас уж третий месяц как гужу».Оркестр грянул — и зал затих. Она сказала: «Но я замужем, синьор. Во-первых — это, а во-вторых — Я вам не верю: пьёте вы из-за неё». —«Мадам, клянусь, я вам на деле докажу! Мадам, я жизни и себя не пощажу. Да я именье заложу, я всех соперников — к ножу! Я даже собственного папу накажу».Пел Риголетто как на духу. Партер и ярусы закончили жевать — Он «ля» спокойно взял наверху… И лишь двоим на это было наплевать.И в ложе «Б» маркиз шептал: «Я весь дрожу, Я мужа вашего ударом награжу, А ту, другую, я свяжу, но если вас не заслужу, То в монастырь я в этом разе ухожу».
Прощание
Владислав Ходасевич
Итак, прощай. Холодный лег туман. Горит луна. Ты, как всегда, прекрасна. В осенний вечер кто не Дон-Жуан?- Шучу с тобой небрежно и опасно. Итак, прощай. Ты хмуришься напрасно: Волен шутить, в чьем сердце столько ран. И в бурю весел храбрый капитан. И только трупы шутят неопасно. Страстей и чувств нестрогий господин, Я всё забыл. Прости: всё шуткой стало, Мне только мил в кольце твоем рубин… Горит туман отливами опала, Стоит луна, как желтый георгин. Прощай, прощай!.. Ты что-то мне сказала?
Другие стихи этого автора
Всего: 1460К воскресенью
Игорь Северянин
Идут в Эстляндии бои, — Грохочут бешено снаряды, Проходят дикие отряды, Вторгаясь в грустные мои Мечты, вершащие обряды. От нескончаемой вражды Политиканствующих партий Я изнемог; ищу на карте Спокойный угол: лик Нужды Еще уродливей в азарте. Спаси меня, Великий Бог, От этих страшных потрясений, Чтоб в благостной весенней сени Я отдохнуть немного мог, Поверив в чудо воскресений. Воскресни в мире, тихий мир! Любовь к нему, в сердцах воскресни! Искусство, расцвети чудесней, Чем в дни былые! Ты, строй лир, Бряцай нам радостные песни!
Кавказская рондель
Игорь Северянин
Январский воздух на Кавказе Повеял северным апрелем. Моя любимая, разделим Свою любовь, как розы — в вазе… Ты чувствуешь, как в этой фразе Насыщены все звуки хмелем? Январский воздух на Кавказе Повеял северным апрелем.
Она, никем не заменимая
Игорь Северянин
Посв. Ф.М.Л. Она, никем не заменимая, Она, никем не превзойденная, Так неразлюбчиво-любимая, Так неразборчиво влюбленная, Она вся свежесть призаливная, Она, моряна с далей севера, Как диво истинное, дивная, Меня избрав, в меня поверила. И обязала необязанно Своею верою восторженной, Чтоб все душой ей было сказано, Отторгнувшею и отторженной. И оттого лишь к ней коронная Во мне любовь неопалимая, К ней, кто никем не превзойденная, К ней, кто никем не заменимая!
Январь
Игорь Северянин
Январь, старик в державном сане, Садится в ветровые сани, — И устремляется олень, Воздушней вальсовых касаний И упоительней, чем лень. Его разбег направлен к дебрям, Где режет он дорогу вепрям, Где глухо бродит пегий лось, Где быть поэту довелось… Чем выше кнут, — тем бег проворней, Тем бег резвее; все узорней Пушистых кружев серебро. А сколько визга, сколько скрипа! То дуб повалится, то липа — Как обнаженное ребро. Он любит, этот царь-гуляка, С душой надменного поляка, Разгульно-дикую езду… Пусть душу грех влечет к продаже: Всех разжигает старец, — даже Небес полярную звезду!
Странно
Игорь Северянин
Мы живём, точно в сне неразгаданном, На одной из удобных планет… Много есть, чего вовсе не надо нам, А того, что нам хочется, нет...
Поэза о солнце, в душе восходящем
Игорь Северянин
В моей душе восходит солнце, Гоня невзгодную зиму. В экстазе идолопоклонца Молюсь таланту своему.В его лучах легко и просто Вступаю в жизнь, как в листный сад. Я улыбаюсь, как подросток, Приемлю все, всему я рад.Ах, для меня, для беззаконца, Один действителен закон — В моей душе восходит солнце, И я лучиться обречен!
Горький
Игорь Северянин
Талант смеялся… Бирюзовый штиль, Сияющий прозрачностью зеркальной, Сменялся в нём вспенённостью сверкальной, Морской травой и солью пахнул стиль.Сласть слёз солёных знала Изергиль, И сладость волн солёных впита Мальвой. Под каждой кофточкой, под каждой тальмой — Цветов сердец зиждительная пыль.Всю жизнь ничьих сокровищ не наследник, Живописал высокий исповедник Души, смотря на мир не свысока.Прислушайтесь: в Сорренто, как на Капри, Ещё хрустальные сочатся капли Ключистого таланта босяка.
Деревня спит. Оснеженные крыши
Игорь Северянин
Деревня спит. Оснеженные крыши — Развёрнутые флаги перемирья. Всё тихо так, что быть не может тише.В сухих кустах рисуется сатирья Угрозья головы. Блестят полозья Вверх перевёрнутых саней. В надмирьеЛетит душа. Исполнен ум безгрезья.
Не более, чем сон
Игорь Северянин
Мне удивительный вчера приснился сон: Я ехал с девушкой, стихи читавшей Блока. Лошадка тихо шла. Шуршало колесо. И слёзы капали. И вился русый локон. И больше ничего мой сон не содержал... Но, потрясённый им, взволнованный глубоко, Весь день я думаю, встревоженно дрожа, О странной девушке, не позабывшей Блока...
Поэза сострадания
Игорь Северянин
Жалейте каждого больного Всем сердцем, всей своей душой, И не считайте за чужого, Какой бы ни был он чужой. Пусть к вам потянется калека, Как к доброй матери — дитя; Пусть в человеке человека Увидит, сердцем к вам летя. И, обнадежив безнадежность, Все возлюбя и все простив, Такую проявите нежность, Чтоб умирающий стал жив! И будет радостна вам снова Вся эта грустная земля… Жалейте каждого больного, Ему сочувственно внемля.
Nocturne (Струи лунные)
Игорь Северянин
Струи лунные, Среброструнные, Поэтичные, Грустью нежные, — Словно сказка вы Льётесь, ласковы, Мелодичные Безмятежные.Бледно-палевы, Вдруг упали вы С неба синего; Льётесь струями Со святынь его Поцелуями. Скорбь сияния… Свет страдания…Лейтесь, вечные, Бесприютные — Как сердечные Слезы жаркие!.. Вы, бескровные, Лейтесь ровные, — Счастьем мутные, Горем яркие…
На смерть Блока
Игорь Северянин
Мгновенья высокой красы! — Совсем незнакомый, чужой, В одиннадцатом году, Прислал мне «Ночные часы». Я надпись его приведу: «Поэту с открытой душой». Десятый кончается год С тех пор. Мы не сблизились с ним. Встречаясь, друг к другу не шли: Не стужа ль безгранных высот Смущала поэта земли?.. Но дух его свято храним Раздвоенным духом моим. Теперь пережить мне дано Кончину еще одного Собрата-гиганта. О, Русь Согбенная! горбь, еще горбь Болящую спину. Кого Теряешь ты ныне? Боюсь, Не слишком ли многое? Но Удел твой — победная скорбь. Пусть варваром Запад зовет Ему непосильный Восток! Пусть смотрит с презреньем в лорнет На русскую душу: глубок Страданьем очищенный взлет, Какого у Запада нет. Вселенную, знайте, спасет Наш варварский русский Восток!