К памятнику Суворова
У моста над Невою плавной, Под электрическим лучом, Стоит один из стаи славной С высоко поднятым мечом. Широкий плащ с плеча спадает — Его не сбросит ветр сырой, Живая память увядает, — И забывается герой. Гудок мотора, звон трамвая… Но взор поэта ищет звезд. Передо мной во мгле всплывают Провалы Альп и Чертов мост. И ухо слышит клики те же, Что слышал ты, ведя на бой, И гений славы лавром свежим Венчает дряхлый кивер твой!..
Похожие по настроению
Первый отрывок из неоконченной поэмы
Дмитрий Веневитинов
Шуми, Осетр! Твой брег украшен Делами славной старины; Ты роешь камни мшистых башен И древней твердыя стены, Обросшей давнею травою. Но кто над светлою рекою Разбросил груды кирпичей, Остатки древних укреплений, Развалины минувших дней? Иль для грядущих поколений Как памятник стоят оне Воинских, громких приключений? Так, — брань пылала в сей стране; Но бранных нет уже: могила Могучих с слабыми сравнила. На поле битв — глубокий сон. Прошло победы ликованье, Умолкнул побежденных стон; Одно лишь темное преданье Вещает о делах веков И веет вкруг немых гробов.Взгляни, как повое светило, Грозя пылающим хвостом, Поля рязански озарило Зловещим пурпурным лучом. Небесный свод от метеора Багровым заревом горит. Толпа средь княжеского двора Растет, теснится и шумит; Младые старцев окружают И жадно ловят их слова: Несется разная молва. Из них иные предвещают Войну кровавую иль глад; Другие даже говорят, Что скоро, к ужасу вселенной, Раздастся звук трубы священной И с пламенным мечом в руках Промчится ангел истребленья. На лицах суеверный страх, И с хладным трепетом смятенья Власы поднялись на челах.
Нарва (Над быстрой Наровой, величественною рекой)
Игорь Северянин
Над быстрой Наровой, величественною рекой, Где кажется берег отвесный из камня огромным, Бульвар по карнизу и сад, называемый Темным, Откуда вода широко и дома далеко… Нарова стремится меж стареньких двух крепостей — Петровской и шведской, — вздымающих серые башни. Иван-город тих за рекой, как хозяин вчерашний, А ныне, как гость, что не хочет уйти из гостей. На улицах узких и гулких люблю вечера, Когда фонари разбросают лучистые пятна, Когда мне душа старой Нарвы особо понятна, И есть вероятья увидеться с тенью Петра… Но вместо нее я встречаю девический смех, Красивые лица, что много приятнее тени… Мне любо среди молодых человечьих растений, Теплично закутанных в северный вкрадчивый мех. И долго я, долго брожу то вперед, то назад. Любуясь красой то доступной, то гордо-суровой, Мечтаю над темень пронизывающей Наровой, Войдя в называемый Темным общественный сад.
Остались, монументов медь
Илья Эренбург
Остались — монументов медь, Парадов замогильный топот. Грозой обломанная ветвь, Испепеленная Европа!Поникла гроздь, и в соке — смерть. Глухи теперь Шампани вина. И Вены тлен, Берлина червь — Изглоданная сердцевина.Верденских иль карпатских язв Незарастающие плеши. Посадит кто ветвистый вяз, Дабы паломника утешить?В подземных жилах стынет кровь, И колосится церковь смерти, И всё слабей, всё реже дробь Больного старческого сердца.О, грустный куст, ты долго цвел Косматой грудью крестоносца, Звериным рыком карманьол, И на Психее каплей воска.Светлица девичья! Навек Опустошенная Европа! Уж человечества ковчег Взмывают новые потопы.Урал и Анды. Темный вождь Завидел кровли двух Америк. Но как забыть осенний дождь, Шотландии туманный вереск?
Когда Невы, окованной гранитом…
Иван Саввич Никитин
Когда Невы, окованной гранитом, Алмазный блеск я вижу в час ночной И весело по освещенным плитам Толпа людей мелькает предо мной — Тогда на ум невольно мне приходит Минувший век, когда среди болот, Бывало, здесь чухонец бедный бродит, Дитя нужды, болезней и забот, Тот век, когда один туман свинцовый Здесь одевал леса и небеса И так была печальна и сурова Пустынных вод холодная краса. И с гордостью я вспоминаю тайной Ум творческий Великого царя, Любуяся на город колоссальный — Прекрасное создание Петра.
На мосту
Иван Суриков
В раздумьи на мосту стоял Бедняк бездомный одиноко, Осенний ветер бушевал И волны вскидывал высоко. Он думал: «Боже, для чего ж Нас честно в мире жить учили, Когда в ходу одна здесь ложь, О чести ж вовсе позабыли? Я верил в правду на земле, Я честно мыслил и трудился, И что ж? — Морщин лишь на челе Я преждевременных добился. Не рассветал мой мрачный день, Давила жизнь меня сурово, И я скитался, точно тень, Томимый голодом, без крова. Мне жизнь в удел дала нужду И веру в счастье надломила. Чего же я от жизни жду, — Иль вновь моя вернётся сила? Нет, не воротится она, Трудом убита и нуждою, Как ночь осенняя, темна Дорога жизни предо мною…» И вниз глаза он опустил, Томяся думой безысходной, И грустно взор остановил Он на волнах реки холодной. И видит он в глуби речной Ряд жалких жертв суровой доли, Хотевших там найти покой От скорби жизненной и боли. В их лицах бледных и худых Следы страдания и муки, — Недвижен взор стеклянный их И сжаты судорожно руки. Над ними мрачная река Неслась и глухо рокотала… И сжала грудь ему тоска И страхом душу оковала. И поднял взор он к небесам, Надеясь в них найти отраду; Но видит с ужасом и там Одну лишь чёрных туч громаду.
Москва
Каролина Павлова
День тихих грез, день серый и печальный; На небе туч ненастливая мгла, И в воздухе звон переливно-дальный, Московский звон во все колокола. И, вызванный мечтою самовластной, Припомнился нежданно в этот час Мне час другой, — тогда был вечер ясный, И на коне я по полям неслась. Быстрей! быстрей! и, у стремнины края Остановив послушного коня, Взглянула я в простор долин: пылая, Касалось их уже светило дня. И город там палатный и соборный, Раскинувшись широко в ширине, Блистал внизу, как бы нерукотворный, И что-то вдруг проснулося во мне. Москва! Москва! что в звуке этом? Какой отзыв сердечный в нем? Зачем так сроден он с поэтом? Так властен он над мужиком? Зачем сдается, что пред нами В тебе вся Русь нас ждет любя? Зачем блестящими глазами, Москва, смотрю я на тебя? Твои дворцы стоят унылы, Твой блеск угас, твой глас утих, И нет в тебе ни светской силы, Ни громких дел, ни благ земных. Какие ж тайные понятья Так в сердце русском залегли, Что простираются объятья, Когда белеешь ты вдали? Москва! в дни страха и печали Храня священную любовь, Недаром за тебя же дали Мы нашу жизнь, мы нашу кровь. Недаром в битве исполинской Пришел народ сложить главу И пал в равнине Бородинской, Сказав: «Помилуй, бог, Москву!» Благое было это семя, Оно несет свой пышный цвет, И сбережет младое племя Отцовский дар, любви завет.
Мост
Тимофей Белозеров
Дрожат перила. Зноем дышит ветер. В пыли, в поту бетонные быки. И день и ночь, как заводской конвейер, Грохочет мост над пропастью реки. С него сползает, пробуя моторы, Поток машин гружёных и пустых. И светофоры, словно контролёры, Внимательно Осматривают Их…
Герой
Василий Андреевич Жуковский
1На лоне облаков румяных Явилась скромная заря; Пред нею резвые зефиры, А позади блестящий Феб, Одетый в пышну багряницу, Летит по синеве небес — Природу снова оживляет И щедро теплоту лиет. 2Явилось зрелище прекрасно Моим блуждающим очам: Среди красот неизъяснимых Мой взор не зрит себе границ, Мою всё душу восхищает, В нее восторга чувства льет, Вдыхает ей благоговенье — И я блажу светил Творца. 3Но тамо — что пред взор явилось? Какие солнца там горят? То славы храм чело вздымает — Вокруг его венец лучей. Утес, висящий над валами Морских бесчисленных пучин, Веков теченьем поседевший, Его подъемлет на хребте. 4Дерзну ль рукой покров священный, Молвы богиня, твой поднять? Дерзну ль святилище проникнуть, Где лавр с оливою цветет? — К тебе все смертные стремятся Путями крови и добра; Но редко, редко достигают Под сень престола твоего! 5Завеса вскрылась — созерцаю: Се, вижу, сердцу милый Тит, Се Антонины, Адрианы; Но Александров — нет нигде. Главы их лавр не осеняет, В кровавой пене он погряз, Он бременем веков подавлен — Но цвел ли в мире он когда? 6О Александр, тщеславный, буйный, Стремился иго наложить И тяжки узы ты вселенной! Твой меч был грозен, как перун; Твой шаг был шагом исполина; Твоя мысль — молний скорых бег; Пределов гордость не имела; Но цель — была лишь только дым! 7К чему мечтою ты прельщался? Какой ты славе вслед бежал? Где замысл твой имел пределы? Где пункт конца желаньям был? Алкал ты славы — и в безумстве Себя ты богом чтить дерзал; Хотел ты бранями быть громок — Но звук оставил лишь пустой. 8Героя званием священным Хотел себя украсить ты; Ах, что герой, когда лишь кровью Его написаны дела? Когда лишь звуками сражений Он в краткий век свой знатен был? Когда лишь мужеством и силой Он путь свой к славе отверзал? 9Но что герой? Неужто бранью Единой будет славен он? Неужто, кровию омытый, Его венец пребудет свеж? Ах, нет! засохнет и поблекнет, И обелиск его падет; Он порастет мхом и травою, И с ним вся память пропадет. 10Герои света, вы дерзали Себе сей титул присвоять; Но кто, какое сердце скажет, Что вы достойны были впрямь Сего названия почтенна? Никто — ползуща токмо лесть, Виясь у ног, вас прославляет! Но что неискрення хвала?.. 11Героем тот лишь назовется, Кто добродетель красну чтит, Кто лишь из должности биется, Не жаждет кровь реками лить; Кто побеждает — победивши, Врага лобзает своего И руку дружбы простирает К нему, во знак союза с ним. 12Кто сирым нежный покровитель; Кто слез поток спешит отерть Благодеяния струями; Кто ближних любит, как себя; Кто благ в деяньях, непорочен, Кого и враг во злобе чтит — Единым словом: кто душою Так чист и светл, как божество. 13Венцов оливных тот достоин, И лавр его всегда цветет; Тот храма славы лишь достигнет, В потомстве вечно будет жить, — И человечество воздвигнет Ему сердечный мавзолей, И слезы жаркие польются К нему на милый сердцу прах… 14Я в куще тихой, безмятежной Героем также быть могу: Мое тут поле брани будет Несчастных сонм, гоним судьбой; И меч мой острый, меч огнистый Благодеянья будет луч; Он потечет — и побеждает Сердца и души всех людей. 15Мой обелиск тогда нетленный Косою время не сразит; Мой славы храм не сокрушится: Он будет иссечен в сердцах; Меня мечтанья не коснутся, Я теням вслед не побегу, И солнце дней моих затмится, Зарю оставя по себе.
Вам
Велимир Хлебников
Могилы вольности — Каргебиль и Гуниб Были соразделителями со мной единых зрелищ, И, за столом присутствуя, они б Мне не воскликнули б: «Что, что, товарищ, мелешь?» Боец, боровшийся, не поборов чуму, Пал около дороги круторогий бык, Чтобы невопрошающих — к чему? Узнать дух с радостью владык. Когда наших коней то бег, то рысь вспугнули их, Пару рассеянно-гордых орлов, Ветер, неосязуемый для нас и тих, Вздымал их царственно на гордый лов. Вселенной повинуяся указу, Вздымался гор ряд долгий. Я путешествовал по Кавказу И думал о далекой Волге. Конь, закинув резво шею, Скакал по легкой складке бездны. С ужасом, в борьбе невольной хорошея, Я думал, что заниматься числами над бездною полезно. Невольно числа я слагал, Как бы возвратясь ко дням творенья, И вычислял, когда последний галл Умрет, не получив удовлетворенья. Далёко в пропасти шумит река, К ней бело-красные просыпались мела, Я думал о природе, что дика И страшной прелестью мила. Я думал о России, которая сменой тундр, тайги, степей Похожа на один божественно звучащий стих, И в это время воздух освободился от цепей И смолк, погас и стих. И вдруг на веселой площадке, Которая, на городскую торговку цветами похожа, Зная, как городские люди к цвету падки, Весело предлагала цвет свой прохожим,- Увидел я камень, камню подобный, под коим пророк Похоронен: скошен он над плитой и увенчан чалмой. И мощи старинной раковины, изогнуты в козлиный рог, На камне выступали; казалось, образ бога камень увенчал мой. Среди гольцов, на одинокой поляне, Где дикий жертвенник дикому богу готов, Я как бы присутствовал на моляне Священному камню священных цветов. Свершался предо мной таинственный обряд. Склоняли голову цветы, Закат был пламенем объят, С раздумьем вечером свиты… Какой, какой тысячекост, Грознокрылат, полуморской, Над морем островом подъемлет хвост, Полунеземной объят тоской? Тогда живая и быстроглазая ракушка была его свидетель, Ныне — уже умерший, но, как и раньше, зоркий камень, Цветы обступили его, как учителя дети, Его — взиравшего веками. И ныне он, как с новгородичами, беседует о водяном И, как Садко, берет на руки ветхогусли — Теперь, когда Кавказом, моря ощеренным дном, В нем жизни сны давно потускли. Так, среди «Записки кушетки» и «Нежный Иосиф», «Подвиги Александра» ваяете чудесными руками — Как среди цветов колосьев С рогом чудесным виден камень. То было более чем случай: Цветы молилися, казалось, пред времен давно прошедших слом О доле нежной, о доле лучшей: Луга топтались их ослом. Здесь лег войною меч Искандров, Здесь юноша загнал народы в медь, Здесь истребил победителя леса ндрав И уловил народы в сеть.
Памятник Суворову
Всеволод Рождественский
Среди балтийских солнечных просторов, Над широко распахнутой Невой, Как бог войны, встал бронзовый Суворов Виденьем русской славы боевой. В его руке стремительная шпага, Военный плащ клубится за плечом, Пернатый шлем откинут, и отвага Зажгла зрачки немеркнущим огнем. Бежит трамвай по Кировскому мосту, Кричат авто, прохожие спешат, А он глядит на шпиль победный, острый, На деловой военный Ленинград. Держа в рядах уставное равненье, Походный отчеканивая шаг, С утра на фронт проходит пополненье Пред гением стремительных атак. И он — генералиссимус победы, Приветствуя неведомую рать, Как будто говорит: «Недаром деды Учили нас науке побеждать». Несокрушима воинская сила Того, кто предан родине своей. Она брала твердыни Измаила, Рубила в клочья прусских усачей. В Италии летела с гор лавиной, Пред Фридрихом вставала в полный рост, Полки средь туч вела тропой орлиной В туман и снег на узкий Чертов мост. Нам ведом враг, и наглый и лукавый, Не в первый раз встречаемся мы с ним. Под знаменем великой русской славы Родной народ в боях непобедим. Он прям и смел в грозе военных споров, И равного ему на свете нет. «Богатыри!» — так говорит Суворов, Наш прадед в деле славы и побед.
Другие стихи этого автора
Всего: 614Как древняя ликующая слава
Георгий Иванов
Как древняя ликующая слава, Плывут и пламенеют облака, И ангел с крепости Петра и Павла Глядит сквозь них — в грядущие века.Но ясен взор — и неизвестно, что там — Какие сны, закаты города — На смену этим блеклым позолотам — Какая ночь настанет навсегда?
Я тебя не вспоминаю
Георгий Иванов
Я тебя не вспоминаю, Для чего мне вспоминать? Это только то, что знаю, Только то, что можно знать. Край земли. Полоска дыма Тянет в небо, не спеша. Одинока, нелюдима Вьется ласточкой душа. Край земли. За синим краем Вечности пустая гладь. То, чего мы не узнаем, То, чего не нужно знать. Если я скажу, что знаю, Ты поверишь. Я солгу. Я тебя не вспоминаю, Не хочу и не могу. Но люблю тебя, как прежде, Может быть, еще нежней, Бессердечней, безнадежней В пустоте, в тумане дней.
Я не любим никем
Георгий Иванов
Я не любим никем! Пустая осень! Нагие ветки средь лимонной мглы; А за киотом дряхлые колосья Висят, пропылены и тяжелы. Я ненавижу полумглу сырую Осенних чувств и бред гоню, как сон. Я щеточкою ногти полирую И слушаю старинный полифон. Фальшивит нежно музыка глухая О счастии несбыточных людей У озера, где, вод не колыхая, Скользят стада бездушных лебедей.
Я научился
Георгий Иванов
Я научился понемногу Шагать со всеми — рядом, в ногу. По пустякам не волноваться И правилам повиноваться.Встают — встаю. Садятся — сяду. Стозначный помню номер свой. Лояльно благодарен Аду За звёздный кров над головой.
Я люблю эти снежные горы
Георгий Иванов
Я люблю эти снежные горы На краю мировой пустоты. Я люблю эти синие взоры, Где, как свет, отражаешься ты. Но в бессмысленной этой отчизне Я понять ничего не могу. Только призраки молят о жизни; Только розы цветут на снегу, Только линия вьется кривая, Торжествуя над снежно-прямой, И шумит чепуха мировая, Ударяясь в гранит мировой.
Я в жаркий полдень разлюбил
Георгий Иванов
Я в жаркий полдень разлюбил Природы сонной колыханье, И ветра знойное дыханье, И моря равнодушный пыл. Вступив на берег меловой, Рыбак бросает невод свой, Кирпичной, крепкою ладонью Пот отирает трудовой. Но взору, что зеленых глыб Отливам медным внемлет праздно, Природа юга безобразна, Как одурь этих сонных рыб. Прибоя белая черта, Шар низкорослого куста, В ведре с дымящейся водою Последний, слабый всплеск хвоста!.. Ночь! Скоро ли поглотит мир Твоя бессонная утроба? Но длится полдень, зреет злоба, И ослепителен эфир.
Цвета луны и вянущей малины
Георгий Иванов
Цвета луны и вянущей малины — Твои, закат и тление — твои, Тревожит ветр пустынные долины, И, замерзая, пенятся ручьи. И лишь порой, звеня колокольцами, Продребезжит зеленая дуга. И лишь порой за дальними стволами Собачий лай, охотничьи рога. И снова тишь… Печально и жестоко Безмолвствует холодная заря. И в воздухе разносится широко Мертвящее дыханье октября.
Эмалевый крестик в петлице
Георгий Иванов
Эмалевый крестик в петлице И серой тужурки сукно… Какие печальные лица И как это было давно. Какие прекрасные лица И как безнадежно бледны — Наследник, императрица, Четыре великих княжны…
В широких окнах сельский вид
Георгий Иванов
В широких окнах сельский вид, У синих стен простые кресла, И пол некрашеный скрипит, И радость тихая воскресла. Вновь одиночество со мной… Поэзии раскрылись соты, Пленяют милой стариной Потертой кожи переплеты. Шагаю тихо взад, вперед, Гляжу на светлый луч заката. Мне улыбается Эрот С фарфорового циферблата. Струится сумрак голубой, И наступает вечер длинный: Тускнеет Наварринский бой На литографии старинной. Легки оковы бытия… Так, не томясь и не скучая, Всю жизнь свою провёл бы я За Пушкиным и чашкой чая.
Хорошо, что нет Царя
Георгий Иванов
Хорошо, что нет Царя. Хорошо, что нет России. Хорошо, что Бога нет. Только желтая заря, Только звезды ледяные, Только миллионы лет. Хорошо — что никого, Хорошо — что ничего, Так черно и так мертво, Что мертвее быть не может И чернее не бывать, Что никто нам не поможет И не надо помогать.
Последний поцелуй холодных губ
Георгий Иванов
Уже бежит полночная прохлада, И первый луч затрепетал в листах, И месяца погасшая лампада Дымится, пропадая в облаках.Рассветный час! Урочный час разлуки! Шумит влюбленных приютивший дуб, Последний раз соединились руки, Последний поцелуй холодных губ.Да! Хороши классические зори, Когда валы на мрамор ступеней Бросает взволновавшееся море И чайки вьются и дышать вольней!Но я люблю лучи иной Авроры, Которой расцветать не суждено: Туманный луч, позолотивший горы, И дальний вид в широкое окно.Дымится роща от дождя сырая, На кровле мельницы кричит петух, И, жалобно на дудочке играя, Бредет за стадом маленький пастух.
Увяданьем еле тронут
Георгий Иванов
Увяданьем еле тронут Мир печальный и прекрасный, Паруса плывут и тонут, Голоса зовут и гаснут. Как звезда — фонарь качает. Без следа — в туман разлуки. Навсегда?— не отвечает, Лишь протягивает руки — Ближе к снегу, к белой пене, Ближе к звездам, ближе к дому… …И растут ночные тени, И скользят ночные тени По лицу уже чужому.