Перейти к содержимому

Живой памятник

Василий Каменский

Комитрагический моей души вой Разливен будто на Каме пикник Долго ли буду стоять я — Живой Из ядрёного мяса Памятник.Пожалуйста — Громче смотрите Во все колокола и глаза — Это я — ваш покоритель (Пожал в уста) Воспевающий жизни против и за. А вы — эй публика — только Капут Пригвождали на чугунные памятники. Сегодня иное — Живой гляжу на толпу — Я нарочно приехал с Каменки.Довольно обманывать Великих Поэтов Чья жизнь пчелы многотрудней — Творящих тропическое лето Там — где вы стынете от стужи будней. Пора возносить песнебойцев При жизни на пьедестал — Пускай таланты еще утроятся Чтобы каждый чудом стал.Я верю — когда будем покойниками Вы удивитесь Святой нашей скромности — А теперь обзываете футуроразбойниками Гениальных Детей Современности. Чтить и славить привыкли вы мертвых Оскорбляя академьями памятниками — С галками. А живых нас — Истинных, Вольных и Гордых Готовы измолотить скалками.Какая вы публика — злая да каменная Не согретая огнем футуризма Ведь пророк — один пламенный я Обожгу до идей Анархизма. Какая вы публика — странная да шершавая Знаю что Высотой вам наскучу — На аероплане взнесенный в Варшаве я Часто видел внизу муравьиную кучу. И никому не было дела До футуриста-летчика Толпа на базарах — в аллее Галдела Или на юбилее Заводчика. Разве нужна гениальность наживам — Бакалейно-коммерческим клубам. Вот почему перед вами Живым Я стою одиноким Колумбом.Вся Судьба моя — Призрак на миг — Как звено пролетающей Птицы — Пусть Василью Каменскому Памятник Только Любимой приснится.

Похожие по настроению

Недостроенный памятник

Алексей Апухтин

Однажды снилось мне, что площадь русской сцены Была полна людей. Гудели голоса, Огнями пышными горели окна, стены, И с треском падали ненужные леса. И из-за тех лесов, в сиянии великом, Явилась женщина. С высокого чела Улыбка светлая на зрителей сошла, И площадь дрогнула одним могучим криком. Волненье усмирив движением руки, Промолвила она, склонив к театру взоры:«Учитесь у меня, российские актеры, Я роль свою сыграла мастерски. Принцессою кочующей и бедной, Как многие, явилася я к вам, И так же жизнь моя могла пройти бесследно, Но было иначе угодно небесам! На шаткие тогда ступени трона Ступила я бестрепетной ногой — И заблистала старая корона Над новою, вам чуждой, головой. Зато как высоко взлетел орел двуглавый! Как низко перед ним склонились племена! Какой немеркнущею славой Покрылись ваши знамена! С дворянства моего оковы были сняты, Без пыток загремел святой глагол суда, В столицу Грозного сзывались депутаты, Из недр степей вставали города… Я женщина была — и много я любила… Но совесть шепчет мне, что для любви своей Ни разу я отчизны не забыла И счастьем подданных не жертвовала ей. Когда Тавриды князь, наскучив пылом страсти, Надменно отошел от сердца моего, Не пошатнула я его могучей власти, Гигантских замыслов его. Мой пышный двор блистал на удивленье свету В стране безлюдья и снегов; Но не был он похож на стертую монету, На скопище бесцветное льстецов. От смелых чудаков не отвращая взоров, Умела я ценить, что мудро иль остро: Зато в дворец мой шли скитальцы, как Дидро, И чудаки такие, как Суворов; Зато и я могла свободно говорить В эпоху диких войн и казней хладнокровных, Что лучше десять оправдать виновных, Чем одного невинного казнить,- И не было то слово буквой праздной! Однажды пасквиль мне решилися подать: В нем я была — как женщина, как мать — Поругана со злобой безобразной… Заныла грудь моя от гнева и тоски; Уж мне мерещились допросы, приговоры… Учитесь у меня, российские актеры! Я роль свою сыграла мастерски: Я пасквиль тот взяла — и написала с краю: Оставить автора, стыдом его казня,- Что здесь — как женщины — касается меня, Я — как Царица — презираю! Да, управлять подчас бывало нелегко! Но всюду — дома ли, в Варшаве, в Византии — Я помнила лишь выгоды России — И знамя то держала высоко. Хоть не у вас я свет увидела впервые,- Вам громко за меня твердят мои дела: Я больше русская была, Чем многие цари, по крови вам родные! Но время шло, печальные следы Вокруг себя невольно оставляя… Качалася на мне корона золотая, И ржавели в руках державные бразды… Когда случится вам, питомцы Мельпомены, Творенье гения со славой разыграть И вами созданные сцены Заставят зрителя смеяться иль рыдать, Тогда — скажите, ради Бога!- Ужель вам не простят правдивые сердца Неловкость выхода, неровности конца И даже скуку эпилога?»Тут гул по площади пошел со всех сторон, Гремели небеса, людскому хору вторя; И был сначала я, как будто ревом моря, Народным воплем оглушен. Потом все голоса слилися воедино, И ясно слышал я из говора того: «Живи, живи, Екатерина, В бессмертной памяти народа твоего!»

Мастера

Андрей Андреевич Вознесенский

Первое посвящение Колокола, гудошники… Звон. Звон… Вам, Художники Всех времен! Вам, Микеланджело, Барма, Дант! Вас молниею заживо Испепелял талант. Ваш молот не колонны И статуи тесал — Сбивал со лбов короны И троны сотрясал. Художник первородный Всегда трибун. В нем дух переворота И вечно — бунт. Вас в стены муровали. Сжигали на кострах. Монахи муравьями Плясали на костях. Искусство воскресало Из казней и из пыток И било, как кресало, О камни Моабитов. Кровавые мозоли. Зола и пот, И Музу, точно Зою, Вели на эшафот. Но нет противоядия Ее святым словам — Воители, ваятели, Слава вам! Второе посвящение Москва бурлит, как варево, Под колокольный звон… Вам, Варвары Всех времен! Цари, тираны, В тиарах яйцевидных, В пожарищах-сутанах И с жерлами цилиндров! Империи и кассы Страхуя от огня, Вы видели в Пегасе Троянского коня. Ваш враг — резец и кельма. И выжженные очи, Как Клейма, Горели среди ночи. Вас мое слово судит. Да будет — срам, Да Будет Проклятье вам! I Жил-был царь. У царя был двор. На дворе был кол. На колу не мочало — Человека мотало! Хвор царь, хром царь, А у самых ворот ходит вор и бунтарь. Не туга мошна, Да рука мощна! Он деревни мутит. Он царевне свистит. И ударил жезлом и велел государь, Чтоб на площади главной Из цветных терракот Храм стоял семиглавый — Семиглавый дракон. Чтоб царя сторожил. Чтоб народ страшил. II Их было смелых — семеро, Их было сильных — семеро, Наверно, с моря синего, Или откуда с севера, Где Ладога, луга, Где радуга-дуга. Они ложили кладку Вдоль белых берегов, Чтобы взвились, точно радуга, Семь разных городов. Как флаги корабельные, Как песни коробейные. Один — червонный, башенный, Разбойный, бесшабашный. Другой — чтобы, как девица, Был белогруд, высок. А третий — точно деревце, Зеленый городок! Узорные, кирпичные, Цветите по холмам... Их привели опричники, Чтобы построить храм. III Кудри — стружки, Руки — на рубанки. Яростные, русские, Красные рубахи. Очи — ой, отчаянны! При подобной силе — Как бы вы нечаянно Царство не спалили!.. Бросьте, дети бисовы, Кельмы и резцы. Не мечите бисером Изразцы. IV Не памяти юродивой Вы возводили храм, А богу плодородия, Его земных дарам. Здесь купола — кокосы, И тыквы — купола. И бирюза кокошников Окошки оплела. Сквозь кожуру мишурную Глядело с завитков, Что чудилось Мичурину Шестнадцатых веков. Диковины кочанные, Их буйные листы, Кочевников колчаны И кочетов хвосты. И башенки буравами Взвивались по бокам, И купола булавами Грозили облакам! И москвичи молились Столь дерзкому труду — Арбузу и маису В чудовищном саду. V Взглянув на главы-шельмы, Боярин рек: — У, шельмы, В бараний рог! Сплошные перламутры — Сойдешь с ума. Уж больно баламутны Их сурик и сурьма. Купец галантный, Куль голландский, Шипел: — Ишь, надругательство, Хула и украшательство. Нашел уж царь работничков — Смутьянов и разбойничков! У них не кисти, А кистени. Семь городов, антихристы, Задумали они. Им наша жизнь — кабальная, Им Русь — не мать! ...А младший у кабатчика Все похвалялся, тать, Как в ночь перед заутреней, Охальник и бахвал, Царевне Целомудренной Он груди целовал... И дьяки присные, как крысы по углам, В ладони прыснули: — Не храм, а срам!.. ...А храм пылал вполнеба, Как лозунг к мятежам, Как пламя гнева — Крамольный храм! От страха дьякон пятился, В сундук купчишко прятался. А немец, как козел, Скакал, задрав камзол. Уж как ты зол, Храм антихристовый!.. А мужик стоял да подсвистывал, Все посвистывал, да поглядывал, Да топор рукой все поглаживал... VI Холод, хохот, конский топот да собачий звонкий лай. Мы, как дьяволы, работали, а сегодня — пей, гуляй! Гуляй! Девкам юбки заголяй! Эх, на синих, на глазурных да на огненных санях... Купола горят глазуньями на распахнутых снегах. Ах! — Только губы на губах! Мимо ярмарок, где ярки яйца, кружки, караси. По соборной, по собольей, по оборванной Руси — Эх, еси — Только ноги уноси! Завтра новый день рабочий грянет в тысячу ладов. Ой вы, плотнички, пилите тес для новых городов. Го-ро-дов? Может, лучше — для гробов?.. VII Тюремные стены. И нем рассвет. А где поэма? Поэма — нет. Была в семь глав она — Как храм в семь глав. А нынче безгласна — Как лик без глаз. Она у плахи. Стоит в ночи. И руки о рубахи Отерли палачи. Реквием Вам сваи не бить, не гулять по лугам. Не быть, не быть, не быть городам! Узорчатым башням в тумане не плыть. Ни солнцу, ни пашням, ни соснам — не быть! Ни белым, ни синим — не быть, не бывать. И выйдет насильник губить-убивать. И женщины будут в оврагах рожать, И кони без всадников — мчаться и ржать. Сквозь белый фундамент трава прорастет. И мрак, словно мамонт, на землю сойдет. Растерзанным бабам на площади выть. Ни белым, ни синим, ни прочим — не быть! Ни в снах, ни воочию — нигде, никогда... Врете, сволочи, Будут города! Сверкнут меж холмов Семицветьем всем Не семь городов, А семижды семь! Над ширью вселенской В лесах золотых Я, Вознесенский, Воздвигну их! Я — парень с Калужской, Я явно не промах, В фуфайке колючей, С хрустящим дипломом. Я той же артели, Что семь мастеров. Бушуйте в артериях, двадцать веков! Я тысячерукий — руками вашими, Я тысячеокий — очами вашими. Я осуществляю в стекле и металле, О чем вы мечтали, о чем — не мечтали... Я со скамьи студенческой Мечтою, чтобы зданья ракетой стоступенчатой взвивались в мирозданье! И завтра ночью тряскою в 0.45 я еду Братскую осуществлять! ...А вслед мне из ночи Окон и бойниц Уставились очи Безглазых глазниц.

Допотопная кость

Аполлон Николаевич Майков

Я с содроганием смотрел На эту кость иного века… И нас такой же ждет удел: Пройдет и время человека…Умолкнет славы нашей шум; Умрут о людях и преданья; Всё, чем могуч и горд наш ум, В иные не войдет созданья.Оледенелою звездой Или потухнувшим волканом Помчится, как корабль пустой, Земля небесным океаном.И, странствуя между миров, Воссядет дух мимолетящий На остов наших городов, Как на гранит неговорящий…Так разум в тайнах бытия Читает нам… Но сердце бьется, Надежду робкую тая — Авось он, гордый, ошибется!

Мечтание

Иван Козлов

Бросая на державы гром, Он, не страшась судьбы удара, Исчез в бореньи роковом, Как дым московского пожара; Но прежних бита победный шум, Быть может, — дерзость тайных дум, Им удивленные, скрижали Неслись чрез дальний океан К нему на гробовой курган — И тень колосса утешали; Теперь он безотраден стал, Теперь в могиле он узнал, Как бедный сын его увял, Как молвил он, стеснен тоскою, Потомство ведя пред собою: «Увы! лишь скажут про меня, Что родился — что умер я!»

Баллада о танке «Т-34», который стоит в чужом городе

Михаил Анчаров

Впереди колонн Я летел в боях, Я сам нащупывал цель, Я железный слон, И ярость моя Глядит в смотровую щель.Я шел как гром, Как перст судьбы, Я шел, поднимая прах, И автострады Кровавый бинт Наматывался на тракт.Я разбил тюрьму И вышел в штаб, Безлюдный, как новый гроб, Я шел по минам, Как по вшам, Мне дзоты ударили в лоб.Я давил эти панцири Черепах, Пробиваясь в глубь норы, И дзоты трещали, Как черепа, И лопались, как нарыв.И вот среди раздолбанных кирпичей, среди разгромленного барахла я увидел куклу. Она лежала, раскинув ручки,- символ чужой любви… чужой семьи… Она была совсем рядом.Зарево вспухло, Колпак летит, Масло, как мозг, кипит, Но я на куклу Не смог наступить И потом убит.И занял я тихий Свой престол В весеннем шелесте трав, Я застыл над городом, Как Христос, Смертию смерть поправ.И я застыл, Как застывший бой. Кровенеют мои бока. Теперь ты узнал меня? Я ж любовь, Застывшая на века.

У мавзолея Ленина

Михаил Исаковский

Проходит ночь. И над землей все шире Заря встает, светла… Не умер он: повсюду в этом мире Живут его дела.И если верен ты его заветам — Огням большой весны,— В своей стране ты должен стать поэтом, Творцом своей страны.На стройке ль ты прилаживаешь камень,— Приладь его навек, Чтобы твоими умными руками Гордился человек.Растишь ли сад, где вечный голод плакал, Идешь ли на поля,— Работай так, чтоб от плодов и злаков Ломилась вся земля.Услышишь гром из вражеского стана У наших берегов,— Иди в поход, сражайся неустанно И будь сильней врагов!Какое б ты ни делал в жизни дело, Запомни — цель одна: Гори, дерзай, чтоб вечно молодела Великая страна; Чтобы, когда в холодные потемки Уйдешь ты — слеп и глух, Твое бы имя понесли потомки Как песню,— вслух.

Памятник

Валерий Яковлевич Брюсов

Преисполнись гордости… Гораций Мой памятник стоит, из строф созвучных сложен. Кричите, буйствуйте, — его вам не свалить! Распад певучих слов в грядущем невозможен, — Я есмь и вечно должен быть. И станов всех бойцы, и люди разных вкусов, В каморке бедняка, и во дворце царя, Ликуя, назовут меня — Валерий Брюсов, О друге с дружбой говоря. В сады Украйны, в шум и яркий сон столицы, К преддверьям Индии, на берег Иртыша, — Повсюду долетят горящие страницы, В которых спит моя душа. За многих думал я, за всех знал муки страсти, Но станет ясно всем, что эта песнь — о них, И, у далеких грез в неодолимой власти, Прославят гордо каждый стих. И в новых звуках зов проникнет за пределы Печальной родины, и немец, и француз Покорно повторят мой стих осиротелый, Подарок благосклонных Муз. Что слава наших дней? — случайная забава! Что клевета друзей? — презрение хулам! Венчай мое чело, иных столетий Слава, Вводя меня в всемирный храм.

Могила

Владимир Бенедиктов

Рассыпано много холмов полевых Из длани природы обильной; Холмы те люблю я; но более их Мне холм полюбился могильный. В тоске не утешусь я светлым цветком, Не им обновлю мою радость: Взгляну на могилу — огнистым клубком По сердцу прокатится сладость. Любви ли сомнение в грудь залегло, На сладостный холм посмотрю я — И чище мне кажется девы чело, И ярче огонь поцелуя. Устану ли в тягостной с роком борьбе, Изранен, избит исполином, Лишь взгляну в могилу — и в очи судьбе Взираю с могуществом львиным. Я в мире боец; да, я биться хочу. Смотрите: я бросил уж лиру; Я меч захватил и открыто лечу Навстречу нечистому миру. И бог да поможет мне зло поразить, И в битве глубоко, глубоко, Могучей рукою сталь правды вонзить В шипучее сердце порока! Не бойтесь, друзья, не падет ваш певец! Пусть грозно врагов ополченье! Как лев я дерусь; как разумный боец, Упрочил себе отступленье. Могила за мною, как гений, стоит И в сердце вливает отвагу; Когда же боренье меня истомит, Туда — и под насыпью лягу. И пламенный дух из темницы своей Торжественным крыльев размахом К отцу возлетит, а ползучих гостей Земля угостит моим прахом. Но с миром не кончен кровавый расчет! Нет, — в бурные силы природы Вражда моя в новой красе перейдет, И в воздух, и в пламя, и в воды. На хладных людей я вулканом дохну, Кипящею лавой нахлыну; Средь водной равнины волною плесну — Злодея ладью опрокину! Порою злым вихрем прорвусь на простор, И вихрей — собратий накличу, И прахом засыплю я хищника взор, Коварно следящий добычу! Чрез горы преград путь свободный найду; Сквозь камень стены беспредельной К сатрапу в чертоги заразой войду И язвою лягу смертельной!

Пепел

Владимир Луговской

Твой голос уже относило. Века Входили в глухое пространство меж нами. Природа в тебе замолчала, И только одна строка На бронзовой вышке волос, как забытое знамя, вилась И упала, как шелк, в темноту. Тут подпись и росчерк. Всё кончено, Лишь понемногу в сознанье въезжает вагон, идущий, как мальчик, не в ногу с пехотой столбов телеграфных, агония храпа артистов эстрады, залегших на полках, случайная фраза: «Я рада»… И ряд безобразных сравнений, эпитетов и заготовок стихов.И всё это вроде любви. Или вроде прощанья навеки. На веках лежит ощущенье покоя (причина сего — неизвестна). А чинно размеренный голос в соседнем купе читает о черном убийстве колхозника:— Наотмашь хруст топора и навзничь — четыре ножа, в мертвую глотку сыпали горстью зерна. Хату его перегрыз пожар, Там он лежал пепельно-черный.—Рассудок — ты первый кричал мне: «Не лги». Ты первый не выполнил своего обещанья. Так к чертовой матери этот психологизм! Меня обнимает суровая сила прощанья.Ты поднял свои кулаки, побеждающий класс. Маячат обрезы, и полночь беседует с бандами. «Твой пепел стучит в мое сердце, Клаас. Твой пепел стучит в мое сердце, Клаас»,— Сказал Уленшпигель — дух восстающей Фландрии. На снежной равнине идет окончательный бой. Зияют глаза, как двери, сбитые с петель, И в сердце мое, переполненное судьбой, Стучит и стучит человеческий пепел.Путь человека — простой и тяжелый путь. Путь коллектива еще тяжелее и проще. В окна лачугами лезет столетняя жуть; Всё отрицая, качаются мертвые рощи.Но ты зацветаешь, моя дорогая земля. Ты зацветешь (или буду я трижды проклят…) На серых болванках железа, на пирамидах угля, На пепле сожженной соломенной кровли.Пепел шуршит, корни волос шевеля. Мужество вздрагивает, просыпаясь, Мы повернем тебя в пол-оборота, земля. Мы повернем тебя круговоротом, земля. Мы повернем тебя в три оборота, земля, Пеплом и зернами посыпая.

Памятник юноше Пушкину

Всеволод Рождественский

Распахнув сюртук свой, на рассвете Он вдыхал все запахи земли. Перед ним играли наши дети, Липы торжествующе цвели. Бабочки весенние порхали Над его курчавой головой. Светлая задумчивость печали Шла к нему, и был он как живой. Вот таким с собою унесли мы И хранили в фронтовой семье Образ нам родной, неповторимый,— Юношу на бронзовой скамье. И когда в дыму врага, в неволе Задыхался мирный городок, Ни один боец без тайной боли Вспомнить об оставшемся не мог. Где теперь он? Что в плену с ним сталось? Может быть, распилен на куски? Увезен?.. И не глухая жалость — Злоба нам сжимала кулаки. Пробил час наш. Мы пришли с боями. Смял врага неудержимый вал. В парке нас, где бушевало пламя, Встретил опустевший пьедестал. Но легенд светлей иные были! Словно клад бесценный в глубь земли, Руки друга памятник зарыли И от поруганья сберегли. Мы копали бережно, не скоро, Только грудь вздымалась горячо. Вот он! Под лопатою сапера Показалось смуглое плечо. Голова с веселыми кудрями, Светлый лоб — и по сердцам людским, Словно солнце, пробежало пламя, Пушкин встал — и жив и невредим.

Другие стихи этого автора

Всего: 29

Я-ли тебе та-ли

Василий Каменский

Я-ли тебе та-ли Не вонь энтакая На семой версте мотали Переэнтакая. Харым-ары-згаль-волчоночный Занеси под утро в сердце Окаянной разлюбовницы Нож печеночный.

Солнцачи

Василий Каменский

Стая славных, солнцевеющих — Хор весенних голосов — На ступенях дней алеющих Наши зовы — гимн лесов.Зовью зовной, Перезовной, Изумрудью в изумрудь, Бирюзовью бирюзовной Раскрыляем свою грудь.На! Звени! Сияй нечаянная Радость солнечной земли — Наша воля — даль отчаянная Гонит бурно корабли.Шире! Глубже! Выше! Ярче! В океане голоса.Чайки, рыбы, волны, ветер, Песни, снасти, паруса.С нами — все. И все — за нами.Стаю славных не бросай! Эй, держи на руль, На взвейность, Напрямик, На красный путь,Чтоб игруль, Чтоб огнелейность, Чтобы все твердили: Будь! Существуй! Живи! Раздайся!Слушай наши голоса: Это — горы, звезды, люди, Это — птицы и леса.Мы поем — И ты пой с нами. Мы кричим — И ты кричи.Все мы стали песней. Знамя: Утровые СОЛНЦАЧИ.Наше дело — всеединое — Все дороженьки ясны. Будто стая лебединая Мы из крыльев и весныНаш прилет — Раздоль звучальная; А глаза, как бирюза. Жизнь раскачена встречальная. Создавай! Гори! Дерзай!Я бросаю слово: ЮНОСТЬ! Я ловлю, как мяч: СИЯРЧ! Славлю струны: СЛОВОСТРУЙНОСТЬ! И кую железо: ЖАРЧ!Словом — в слово! В словобойне Хватит быстрых искрых искр.Словом — в слово! Все мы — знойны В дни, когда куется диск — К жизни новой, Кумачовой, К солнцу, к сердцу кровный риск.Наше дело всеединое — Все дороженьки ясны. Будто стая лебединая Мы из крыльев и весны.

Гимн 40-летним юношам

Василий Каменский

Мы в 40 лет — тра-та — Живем, как дети: Фантазии и кружева У нас в глазах. Мы все еще — тра-та та-та — В сияющем расцвете Живем три четверти На конструктивных небесах. В душе без пояса, С заломленной фуражкой, Прищелкивая языком, Работаем, Свистим. И ухаем до штата Иллинойса. И этот штат Как будто нам знаком По детской географии за пряжкой. Мы в 40 лет — ой-ой! Совсем еще мальчишки: И девки все от нас Спасаются гурьбой, Чтоб не нарваться в зной На буйные излишки. Ну, берегись! Куда девать нам силы, — Волнует кровь Стихийный искромет: Медведю в бок, шутя, Втыкаем вилы, Не зная куда деть 40-летний мед! Мы, Право же, совсем молокососы. Мы учимся, Как надо с толком жить, Как разрешать хозяйские вопросы: Полезней кто — тюлени аль моржи. С воображеньем Мы способны Верхом носится на метле Без всякого резона. И мы читаем в 40 лет В картинках Робинзона. Мы в 40 лет — бам-бум — Веселые ребята. С опасностями наобум Шалим с судьбой — огнем. Куда и где нас ни запрятай, — Мы все равно не пропадем. Нам молодость Дана была недаром И не зря была нам дорога: Мы ее схватили за рога И разожгли отчаянным пожаром. Нна! Ххо! Да! Наделали делов! Заворотили кашу Всяческих затей. Вздыбили на дыбы Расею нашу. Ешь! Пей! Смотри! И удивляйся! Вчерашние рабы — Сегодня все — Взъерошенный репей. Эй, хабарда! На головах, на четвереньках, На стертых животах ползем. С гармошкой в наших деревеньках Вывозим на поля назем. Фарабанста! И это наше ДЕТСТВО — прелесть! И это наше счастье — рай. Да! В этом наш Апрель есть. Весна в цветах — Кувыркайся! Играй! Эль-ля! Эль-ле! Милента! Взвей на вольность! Лети на всех раздутых парусах, Ты встретишь впереди Таких же, У кого фантазии, конструкции в глазах.Эль-ля! Эль-ле! Мы в 40 лет — ЮНЦАИ Вертим футбол, хоккей, плюс абордаж. А наши языки Поют такие бой-бряцай, — Жизнь за которые отдашь! Эль-ля! Эль-ле!

Вызов авиатора

Василий Каменский

Какофонию душ Ффррррррр Моторов симфонию Это Я — это Я — Футурист-песнебоец И пилот-авиатор Василий Каменский Эластичным пропеллером Взметнул в облака Кинув там за визит Дряблой смерти-кокотке Из жалости сшитое Танговое манто и Чулки С панталонами.

Моя молитва

Василий Каменский

Господи Меня помилуй И прости. Я летал на аероплане. Теперь в канаве Хочу крапивой Расти. Аминь.

Крестьянская

Василий Каменский

Дай бог здоровья себе да коням! Я научу тебя землю пахать. Знай, брат, держись, как мы погоним. И недосуг нам будет издыхать. Чего схватился за поясницу? Ишь ты — лентяй — ядрено ешь, — Тебе бы к девкам на колесницу Вертеться, леший, на потешь. Дай бог здоровья себе да коням! Я те заставлю пни выворачивать. Мы с тобой силы зря не оброним, Станем кулаками тын заколачивать, Чего когтями скребешь затылок? Разминай-ко силы проворнее, Да сделай веселым рыжее рыло. Хватайся — ловись — жми задорнее. Дай бог здоровья себе да коням! Мы на работе загрызем хоть кого! Мы не сгорим, на воде не утонем, Станем — два быка — вво!

Чурлю-журль

Василий Каменский

Звенит и смеется, Солнится, весело льется Дикий лесной журчеек. Своевольный мальчишка Чурлю-журль. Звенит и смеется. И эхо живое несется Далеко в зеленой тиши Корнистой глуши: Чурлю-журль, Чурлю-журль! Звенит и смеется: «Отчего никто не проснется И не побежит со мной Далеко, далеко… Вот далеко!» Чурлю-журль, Чурлю-журль! Звенит и смеется, Песню несет свою. Льется. И не видит: лесная Белинка Низко нагнулась над ним. И не слышит лесная цветинка Песню отцветную, поет и зовет… Все зовет еще: «Чурлю-журль… А чурлю-журль?.»

Наследство ржавое

Василий Каменский

На утроутесе устья Камы Серебропарчовой — Чья разделится отчаянная голова? А стой и слушай: Это я в рубахе кумачовой Распеваю песни, засучив рукава. На четыре вольностороны. Чаятся чайки. Воронятся вороны. Солнится солнце. Заятся зайки. По воде на солнцепути Веселится душа И разгульнодень Деннится невтерпеж. Смотри и смей, За поясом кистень Из Жигулей. За голенищем нож — Ржавое наследство Стеньки Разина.

Маяковский

Василий Каменский

Радиотелеграфный столб гудящий, Встолбленный на материке, Опасный — динамитный ящик, Пятипудовка — в пятерике. И он же — девушка расстроенная Перед объяснением с женихом, И нервноликая, и гибкостройная, Воспетая в любви стихом. Или капризный вдруг ребенок, Сын современности — сверх-неврастеник, И жружий — ржущий жеребенок, Когда в кармане много денег. И он — Поэт, и Принц, и Нищий, Колумб, Острило, и Апаш, Кто в Бунте Духа смысла ищет — Владимир Маяковский наш.

Вода вечерняя

Василий Каменский

С крутого берега смотрю Вечернюю зарю, И сердцу весело внимать Лучей прощальных ласку, И хочется скорей поймать Ночей весенних сказку. Тиха вода и стройно лес Затих завороженный, И берег отраженный Уносит в мир чудес. И ветер заплетающий Узоры кружев верб — На синеве сияющий Золоторогий серп.

Девушки босиком

Василий Каменский

Девушки босиком — Это стихи мои, Стаи стихийные.На плечах с золотыми кувшинами Это черкешенки В долине Дарьяльской На камнях у Терека.Девушки босиком — Деревенские за водой с расписными Ведрами — коромыслами На берегу Волги (А мимо идет пароход).Девушки босиком — На сборе риса загарные, Напевно-изгибные индианки С глазами тигриц, С движеньями первоцветных растений.Девушки босиком — Стихи мои перезвучальные От сердца к сердцу. Девушки босиком — Грустинницы солнцевстальные, Проснувшиеся утром Для любви и Трепетных прикосновений.Девушки босиком — О, поэтические возможности — Как северное сияние — Венчающие Ночи моего одиночества.Все девушки босиком — Все на свете — Все возлюбленные невесты мои.

Улетан

Василий Каменский

В разлетинности летайно Над Грустинией летан Я летайность совершаю В залетайный стан Раскрыленность укрыляя Раскаленный метеор Моя песня крыловая Незамолчный гул — мотор Дух летивый Лбом обветренным Лет летисто крыл встречать Перелетностью крылисто В небе на орлов кричать Эйт! дорогу! С вниманием ястреба-тетеревятника С улыбкой облака следить Как два медведя-стервятника Косолапят в берлогу Выев вымя коровы и осердие Где искать на земле милосердия Летокеан, Летокеан. В летинных крылованиях Ядрено взмахи дрогнуты Шеи — змеи красных лебедей В отражениях изогнуты Пусть — долины — живот Горы — груди земли Окрыленные нас укрылят корабли Станем мы небовать, крыловать А на нелюдей звонко плевать.