Час от часу
Час от часу. Год от году. Про Россию, про свободу, Про последнего царя.Как в него прицеливали, — Как его расстреливали. Зря. Все зря.Помолиться? Что ж молиться. Только время длится, длится Да горит заря.Как ребята баловали, Как штыком прикалывали — Зря. Все зря.
Похожие по настроению
Что за кочевья чернеются…
Александр Одоевский
Что за кочевья чернеются Средь пылающих огней? — Идут под затворы молодцы За святую Русь. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Дикие кони стреножены Дремлет дикий их пастух; В юртах засыпая, узники Видят Русь во сне. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Шепчут деревья над юртами, Стража окликает страж, — Вещий голос сонным слышится С родины святой. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Зыблется светом объятая Сосен цепь над рядом юрт. Звезды светлы, как видения, Под навесом юрт. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Спите, равнины угрюмые! Вы забыли, как поют. Пробудитесь!.. Песни вольные Оглашают вас. Славим нашу Русь, в неволе поем Вольность святую. Весело ляжем живые В могилу за святую Русь.
Воспитание души
Александр Введенский
Мы взошли на, Боже, этот тихий мост где сиянье любим православных мест и озираем озираем кругом идущий забор залаяла собачка в кафтане и чехле её все бабкою зовут и жизненным бочком ну чтобы ей дряхлеть снимает жирны сапоги ёлки жёлтые растут расцветают и расцветают все смеются погиб вот уж… лет бросают шапки тут здесь повара сидят в седле им музыка играла и увлечённо все болтали вольно францусскому коту не наш ли это лагерь цыгане гоготали а фрачница легла патронами сидят им словно кум кричит макар а он ей говорит и в можжевелевый карман обратный бой кладёт меж тем на снег садится куда же тут бежать но русские стреляют фролов егор свисток альфред кровать листают МОНАХИ ЭТО ЕСТЬ пушечна тяжба зачем же вам бежатьмолочных молний осязуем гром пустяком трясёт пускаючи слезу и мужиком горюет вот это непременноно в ту же осень провожает горсточку их было восемьдесят нет с петром кружит волгу ласточку лилейный патрон сосет лебяжью косточку на мутной тропинке встречает ясных ангелов и молча спит болотосадятся на приступку порхая семеро вдвоёми видят. финкель окрест лежит орлом о чем ты кормишь плотно садятся на весы он качается он качается пред галантною толпою в которой публика часы и все мечтали перед этими людьми она на почки падает никто ничего не сознаёт стремится Бога умолить а дождик льёт и льёт и стенку это радует тогда францусские чины выходят из столовой давайте братцы начинать молвил пениеголовый и вышиб дверь плечом на мелочь все садятся и тыкнувшись ногой в штыки сижу кудрявый хвост горжусь о чем же плачешь ты их девушка была брюхата пятнашкой бреются они и шепчет душкой оближусь и в револьвер стреляет и вся страна теперь богата но выходил из чрева сын и ручкой бил в своё решето тогда щекотал часы и молча гаркнул: на здоровье! стали прочие вестись кого они желали снять печонка лопнула. смеются и все-таки теснятся гремя двоюродным рыдают тогда привстанет царь немецкий дотоль гуляющий под веткой поднявши нож великосветский его обратно вложит ваткой но будет это время — печь температурка и клистирь францусская царица стала петь обводит всё двояким взглядом голландцы дремлют молодцы вялый памятник влекомый летал двоякий насекомый очки сгустились затрещали ладошками уж повращали пора и спать ложитьсяи все опять садятся ОРЛАМИ РАССУЖДАЮТ и думаю что нету их васильев так вот и затих
Алой кровью истекая в час всемирного томленья
Федор Сологуб
Алой кровью истекая в час всемирного томленья, С лёгким звоном злые звенья разжимает лютый Змей. Умирает с тихим стоном Царь полдневного творенья. Кровью Змея пламенея, ты жалеть его не смей. Близок срок заворожённый размышленья и молчанья. Умирает Змей багряный, Царь безумного сиянья. Он царил над небосклоном, но настал печальный час, И с протяжным, тихим стоном Змей пылающий погас. И с бессильною тревогой окровавленной дорогой, Все ключи свои роняя, труп Царя влечёт Заря, И в томленьи грусти строгой месяц бледный и двурогий Сеет мглистые мечтанья, не грозя и не горя. Если страшно, если больно, если жизни жаль невольно, — Что твой ропот своевольный! Покоряйся, — жить довольно. Все лучи померкли в небе и в ночной росе ключи, — И опять Она с тобою. Слушай, слушай и молчи.
Китеж
Максимилиан Александрович Волошин
[B]1[/B] Вся Русь — костер. Неугасимый пламень Из края в край, из века в век Гудит, ревёт… И трескается камень. И каждый факел — человек. Не сами ль мы, подобно нашим предкам, Пустили пал? А ураган Раздул его, и тонут в дыме едком Леса и села огнищан. Ни Сергиев, ни Оптина, ни Саров — Народный не уймут костер: Они уйдут, спасаясь от пожаров, На дно серебряных озер. Так, отданная на поток татарам, Святая Киевская Русь Ушла с земли, прикрывшись Светлояром… Но от огня не отрекусь! Я сам — огонь. Мятеж в моей природе, Но цепь и грань нужны ему. Не в первый раз, мечтая о свободе, Мы строим новую тюрьму. Да, вне Москвы — вне нашей душной плоти, Вне воли медного Петра — Нам нет дорог: нас водит на болоте Огней бесовская игра. Святая Русь покрыта Русью грешной, И нет в тот град путей, Куда зовет призывный и нездешной Подводный благовест церквей. [B]2[/B] Усобицы кромсали Русь ножами. Скупые дети Калиты Неправдами, насильем, грабежами Ее сбирали лоскуты. В тиши ночей, звездяных и морозных, Как лютый крестовик-паук, Москва пряла при Темных и при Грозных Свой тесный, безысходный круг. Здесь правил всем изветчик и наушник, И был свиреп и строг Московский князь — «постельничий и клюшник У Господа», — помилуй Бог! Гнездо бояр, юродивых, смиренниц — Дворец, тюрьма и монастырь, Где двадцать лет зарезанный младенец Чертил круги, как нетопырь. Ломая кость, вытягивая жилы, Московский строился престол, Когда отродье Кошки и Кобылы Пожарский царствовать привел. Антихрист-Петр распаренную глыбу Собрал, стянул и раскачал, Остриг, обрил и, вздернувши на дыбу, Наукам книжным обучал. Империя, оставив нору кротью, Высиживалась из яиц Под жаркой коронованною плотью Своих пяти императриц. И стала Русь немецкой, чинной, мерзкой. Штыков сияньем озарен, В смеси кровей Голштинской с Вюртембергской Отстаивался русский трон. И вырвались со свистом из-под трона Клубящиеся пламена — На свет из тьмы, на волю из полона — Стихии, страсти, племена. Анафем церкви одолев оковы, Повоскресали из гробов Мазепы, Разины и Пугачевы — Страшилища иных веков. Но и теперь, как в дни былых падений, Вся омраченная, в крови, Осталась ты землею исступлений — Землей, взыскующей любви. [B]3[/B] Они пройдут — расплавленные годы Народных бурь и мятежей: Вчерашний раб, усталый от свободы, Возропщет, требуя цепей. Построит вновь казармы и остроги, Воздвигнет сломанный престол, А сам уйдет молчать в свои берлоги, Работать на полях, как вол. И, отрезвясь от крови и угара, Цареву радуясь бичу, От угольев погасшего пожара Затеплит ярую свечу. Молитесь же, терпите же, примите ж На плечи крест, на выю трон. На дне души гудит подводный Китеж — Наш неосуществимый сон!
Царская ставка
Михаил Зенкевич
Ваше Величество, раз вы сели В дьявольский автомобиль, уймите нервы. Представьте, что вы едете на маневры Гвардии около Красного Села… Алые груди надрывая в ура, Лихо в равнении заломив кивера, С музыкой молодцевато и весело Проносят преображенцы штыков острия. На кровных лошадях красуясь гордо, Палашами молнии струя, Пылают золотом лат Кавалергарды, Словно готовые в конном строю Захватить неприятельскую батарею. Какой великолепный парад! В безоблачном северном небе рея, Фарманы и Блерио парят… Манифест об отреченье — страшный сон. Мчится автомобиль в ночь, и рядом Шепчет испуганно прижавшийся сын: — Папа, папа, куда же мы едем? А помните Ходынку и на Дворцовой площади Иконы в крови и виселиц помост. Как Людовику XVI-ому, вам не будет пощады, Народ ничего не забывает и мстит… Что за зверские лица! Почему впопыхах Они грузят в запас с бензином бидоны? Какие приказанья им отданы?Куда повезут? Не спросить никого… Пустые спасенья за судьбы трона. Вы не спали ночь, измучились за день. Помазанника божия кто смеет тронуть? Оглянитесь — вы видите — скачет сзади С винтовками в чехлах, в черкесках, в папахах Лейб-атаманского полка конвой… Забыть про это дурацкое царство, Все утопить хоть на миг в коньяке На полковом празднике среди офицерства И улизнуть незамеченным никем Проветриться у Кшесинской в особняке. Что это за казармы, черт подери! Не солдаты, а пьяные мародеры. Ваше Величество, повелите Этим мерзавцам убраться отсюда, Отдать их под военно-полевой суд… Поздно! Из дома любовницы не выкинешь Засевшие революционные броневики… Последний раз всей семьей вы в сборе На погребенье. Как долго митрополит служит! В мраморных саркофагах в Петропавловском соборе Ни вам, ни императрице, ни наследнику не лежать. Опять в Петрограде рабочие забастовки. Георгиевских кавалеров послан отряд. Досадно, пожалуй, придется из ставки Выехать в Царское. Что за народ! Нет, Ваше Величество, двуглавый орел Насмерть подбит. Последняя ставка Ваша бита и платеж — расстрел. Только бы выбраться с семьей отсюда. В зеленой Англии виллу купить. Скрывшись от всех, за оградой в саду Подбивать деревья, грядки копать… От дождя разбухают скрипучие барки. Студеный и желтый течет Тобол. Опять переезд. Теперь в Екатеринбурге. Нет! Никогда не уймется та боль, Что осталась от отреченья, и не уйти от суда… Услужливо открыли автомобиля дверцу, Злобные лица в усмешку скривив: Ваше Величество, мы прибыли ко дворцу, Осторожней слезайте, не измажьтесь в крови. Последний раз обнимите сына, Жену и дочерей. Как руки дрожат! Соблюдайте достоинство вашего сана, Здесь нет камергеров вас поддержать… На костер волочите их вместо падали. Ничего, если царская кровь обольет. У княжон и царицы задирайте подолы, Щупая, нет ли бриллиантов в белье. Валите валежник. Не поленитесь, Лейте бензин,— золотом затопить Последнюю царскую ставку — поленницу Дров, огневеющих ночью в степи.
Элегия (Свободы гордой вдохновенье.)
Николай Языков
Свободы гордой вдохновенье! Тебя не слушает народ: Оно молчит, святое мщенье, И на царя не восстает. Пред адской силой самовластья, Покорны вечному ярму, Сердца не чувствуют несчастья И ум не верует уму. Я видел рабскую Россию: Перед святыней алтаря, Гремя цепьми, склонивши выю, Она молилась за царя.
Восстание
Николай Алексеевич Заболоцкий
Стругали радугу рубанки В тот день испуганный, когда Артиллерийские мустанги О камни рвали повода, И танки, всеми четырьмя Большими банками гремя, Валились. . . . . . . . . . . . . . . . В мармеладный дом Въезжал под знаменем закон, Кроил портреты палашом, Срывал рубашечки с икон,— Закон брадат, священна власть, Как пред Законом не упасть? . . . . . . . . . . . . . . . Цари проехали по крыше, Цари катали катыши, То издалёка, то поближе, И вот у самой подлой мыши Поперло матом из души... Цари запрятывались в кадку, Грызут песок, едят помадку, То выпивают сладкий квас, То замыкают на ночь глаз,— Совсем заснули. Ночь кружится Между корон, между папах; И вот к царю идет царица. . . . . . . . . . . . . . . . Они запрятывались в кадку, Грызут песок, едят помадку, То ищут яблоки в штанах, Читают мрачные альбомы, Вокруг династии гремят, А радуга стоит над домом И тоже, всеми четырьмя Большими танками гремя, Вдруг опустилась. . . . . . . . . . . . . . . . На заре Трещал Колчак в паникадило, И панихиду по царе Просвирня в дырку говорила, Она тряслась, клубилась, выла, Просила выдать ей мандат,— И многое другое было. . . . . . . . . . . . . . . . В аэроплане жил солдат, Живет-живет,— вдруг заиграет, По переулку полетит,— Ему кричат, а он порхает И ручку весело вертит,— Все это ставлю вам на вид. . . . . . . . . . . . . . . . Принц Вид, албанский губернатор, И пляской Витта одержим, Поехал ночью на экватор. Глядит: Албания бежит, Сама трясется не своя, И вот на кончике копья, Чулочки сдернув, над Невою, Перепотевшею от бою, На перевернутый гранит Вознесся Губернатор Вид. И это ставлю вам на вид. . . . . . . . . . . . . . . . И видит он: стоят дозоры, На ружьях крылья отогрев, И вдоль чугунного забора Застекленевшая «Аврора» Играет жерлами наверх, И вдруг завыла. День мотался Между корон, между папах, Брюхатых залпов, венских вальсов, Мотался, падал, спотыкался, Искал царя — встречал попа, Искал попа — встречал солдата, Солдат завел аэроплан, И вот последняя граната, Нерасторопна и брюхата, Разорвалась... . . . . . . . . . . . . . Россия взвыла, Копыта встали,— день ушел, И царские мафусаилы, Надев на голову мешок, Вдоль по карнизам и окошкам Развесились по всем гвоздям. Царь закачался и нарочно Кричал, что все это — пустяк, Что все пройдет и все остынет, И что отныне и навек На перекошенной Неве И потревоженной пустыне Его прольется благостыня. . . . . . . . . . . . . . . Но уж корона вкруг чела Другие надписи прочла. Все.
Что миг, то новые удары
Сергей Дуров
Что миг — то новые удары, Что день — то новая беда: Там мятежи, а здесь пожары, Повсюду ропот и вражда…Недаром вызваны явленья, Но до поры молчит судьба, — Начатки ль это возрожденья Или предсмертная борьба?Быть может, вспыхнет дух народный Любовью к правде и труду, И мы стезею благородной Пойдем со всеми на ряду.А может быть, на повороте С дороги сбившись, мы опять Завязнем по уши в болоте И не вперед пойдем, а вспять…Нет, прочь сомненья! Горькой доле Настал теперь последний час. Для пышных жатв готово ноле, И пахарь добрый есть у нас…
Часы
Всеволод Рождественский
Неудержимо и неумолимо Они текут — часы ночей и дней — И, как река, всегда проходят мимо Тех берегов, что сердцу всех родней. «Река времен»… О ней еще Державин Писал строфу на грифельной доске, Когда был спор со смертью уж неравен И лира слишком тяжела руке. Но времени жестокую поэму Возможно ли с надменностью тупой Вместить в колес зубчатую систему, Замкнуть в футляр и завести «на бой»? Как будто измеряется часами И вложено в повторный мерный круг Живых страстей, живого чувства пламя, Высоких дум спасительный недуг! В моей стране часы иначе бьются, Идут, не ошибаясь никогда, Предвидя час, когда они сольются На всей земле для мирного труда. Неугасимой верой в человека, В его свершенья этот мерный звон Звучит на величайшей башне века Для всех народов и для всех времен!
Петр и Алексей
Ярослав Смеляков
Петр, Петр, свершились сроки. Небо зимнее в полумгле. Неподвижно бледнеют щеки, и рука лежит на столе —та, что миловала и карала, управляла Россией всей, плечи женские обнимала и осаживала коней.День — в чертогах, а год — в дорогах, по-мужицкому широка, в поцелуях, в слезах, в ожогах императорская рука.Слова вымолвить не умея, ужасаясь судьбе своей, скорбно вытянувшись, пред нею замер слабостный Алексей.Знает он, молодой наследник, но не может поднять свой взгляд: этот день для него последний — не помилуют, не простят.Он не слушает и не видит, сжав безвольно свой узкий рот. До отчаянья ненавидит все, чем ныне страна живет.Не зазубренными мечами, не под ядрами батарей — утоляет себя свечами, любит благовест и елей.Тайным мыслям подвержен слишком, тих и косен до дурноты. «На кого ты пошел, мальчишка, с кем тягаться задумал ты?Не начетчики и кликуши, подвывающие в ночи,- молодые нужны мне души, бомбардиры и трубачи.Это все-таки в нем до муки, через чресла моей жены, и усмешка моя, и руки неумело повторены.Но, до боли души тоскуя, отправляя тебя в тюрьму, по-отцовски не поцелую, на прощанье не обниму.Рот твой слабый и лоб твой белый надо будет скорей забыть. Ох, нелегкое это дело — самодержцем российским быть!..»Солнце утренним светит светом, чистый снег серебрит окно. Молча сделано дело это, все заранее решено…Зимним вечером возвращаясь по дымящимся мостовым, уважительно я склоняюсь перед памятником твоим.Молча скачет державный гений по земле — из конца в конец. Тусклый венчик его мучений, императорский твой венец.
Другие стихи этого автора
Всего: 614Как древняя ликующая слава
Георгий Иванов
Как древняя ликующая слава, Плывут и пламенеют облака, И ангел с крепости Петра и Павла Глядит сквозь них — в грядущие века.Но ясен взор — и неизвестно, что там — Какие сны, закаты города — На смену этим блеклым позолотам — Какая ночь настанет навсегда?
Я тебя не вспоминаю
Георгий Иванов
Я тебя не вспоминаю, Для чего мне вспоминать? Это только то, что знаю, Только то, что можно знать. Край земли. Полоска дыма Тянет в небо, не спеша. Одинока, нелюдима Вьется ласточкой душа. Край земли. За синим краем Вечности пустая гладь. То, чего мы не узнаем, То, чего не нужно знать. Если я скажу, что знаю, Ты поверишь. Я солгу. Я тебя не вспоминаю, Не хочу и не могу. Но люблю тебя, как прежде, Может быть, еще нежней, Бессердечней, безнадежней В пустоте, в тумане дней.
Я не любим никем
Георгий Иванов
Я не любим никем! Пустая осень! Нагие ветки средь лимонной мглы; А за киотом дряхлые колосья Висят, пропылены и тяжелы. Я ненавижу полумглу сырую Осенних чувств и бред гоню, как сон. Я щеточкою ногти полирую И слушаю старинный полифон. Фальшивит нежно музыка глухая О счастии несбыточных людей У озера, где, вод не колыхая, Скользят стада бездушных лебедей.
Я научился
Георгий Иванов
Я научился понемногу Шагать со всеми — рядом, в ногу. По пустякам не волноваться И правилам повиноваться.Встают — встаю. Садятся — сяду. Стозначный помню номер свой. Лояльно благодарен Аду За звёздный кров над головой.
Я люблю эти снежные горы
Георгий Иванов
Я люблю эти снежные горы На краю мировой пустоты. Я люблю эти синие взоры, Где, как свет, отражаешься ты. Но в бессмысленной этой отчизне Я понять ничего не могу. Только призраки молят о жизни; Только розы цветут на снегу, Только линия вьется кривая, Торжествуя над снежно-прямой, И шумит чепуха мировая, Ударяясь в гранит мировой.
Я в жаркий полдень разлюбил
Георгий Иванов
Я в жаркий полдень разлюбил Природы сонной колыханье, И ветра знойное дыханье, И моря равнодушный пыл. Вступив на берег меловой, Рыбак бросает невод свой, Кирпичной, крепкою ладонью Пот отирает трудовой. Но взору, что зеленых глыб Отливам медным внемлет праздно, Природа юга безобразна, Как одурь этих сонных рыб. Прибоя белая черта, Шар низкорослого куста, В ведре с дымящейся водою Последний, слабый всплеск хвоста!.. Ночь! Скоро ли поглотит мир Твоя бессонная утроба? Но длится полдень, зреет злоба, И ослепителен эфир.
Цвета луны и вянущей малины
Георгий Иванов
Цвета луны и вянущей малины — Твои, закат и тление — твои, Тревожит ветр пустынные долины, И, замерзая, пенятся ручьи. И лишь порой, звеня колокольцами, Продребезжит зеленая дуга. И лишь порой за дальними стволами Собачий лай, охотничьи рога. И снова тишь… Печально и жестоко Безмолвствует холодная заря. И в воздухе разносится широко Мертвящее дыханье октября.
Эмалевый крестик в петлице
Георгий Иванов
Эмалевый крестик в петлице И серой тужурки сукно… Какие печальные лица И как это было давно. Какие прекрасные лица И как безнадежно бледны — Наследник, императрица, Четыре великих княжны…
В широких окнах сельский вид
Георгий Иванов
В широких окнах сельский вид, У синих стен простые кресла, И пол некрашеный скрипит, И радость тихая воскресла. Вновь одиночество со мной… Поэзии раскрылись соты, Пленяют милой стариной Потертой кожи переплеты. Шагаю тихо взад, вперед, Гляжу на светлый луч заката. Мне улыбается Эрот С фарфорового циферблата. Струится сумрак голубой, И наступает вечер длинный: Тускнеет Наварринский бой На литографии старинной. Легки оковы бытия… Так, не томясь и не скучая, Всю жизнь свою провёл бы я За Пушкиным и чашкой чая.
Хорошо, что нет Царя
Георгий Иванов
Хорошо, что нет Царя. Хорошо, что нет России. Хорошо, что Бога нет. Только желтая заря, Только звезды ледяные, Только миллионы лет. Хорошо — что никого, Хорошо — что ничего, Так черно и так мертво, Что мертвее быть не может И чернее не бывать, Что никто нам не поможет И не надо помогать.
Последний поцелуй холодных губ
Георгий Иванов
Уже бежит полночная прохлада, И первый луч затрепетал в листах, И месяца погасшая лампада Дымится, пропадая в облаках.Рассветный час! Урочный час разлуки! Шумит влюбленных приютивший дуб, Последний раз соединились руки, Последний поцелуй холодных губ.Да! Хороши классические зори, Когда валы на мрамор ступеней Бросает взволновавшееся море И чайки вьются и дышать вольней!Но я люблю лучи иной Авроры, Которой расцветать не суждено: Туманный луч, позолотивший горы, И дальний вид в широкое окно.Дымится роща от дождя сырая, На кровле мельницы кричит петух, И, жалобно на дудочке играя, Бредет за стадом маленький пастух.
Увяданьем еле тронут
Георгий Иванов
Увяданьем еле тронут Мир печальный и прекрасный, Паруса плывут и тонут, Голоса зовут и гаснут. Как звезда — фонарь качает. Без следа — в туман разлуки. Навсегда?— не отвечает, Лишь протягивает руки — Ближе к снегу, к белой пене, Ближе к звездам, ближе к дому… …И растут ночные тени, И скользят ночные тени По лицу уже чужому.