Восьмидесятники
Среди шатания в умах и общей смуты, Чтобы внимание подростков поотвлечь И наложить на пагубные мысли путы, Понадобилась нам классическая речь. Грамматики народов мертвых изучая, Недаром тратили вечерние часы И детство резвое, и юность удалая В прилежном изученьи стройной их красы. < b >Хирели груди их, согнутые над книгой,< /b > < i >Слабели зоркие, пытливые глаза,< /i > < u >Слабели мускулы, как будто под веригой,< /u > < a >И гнулся хрупкий стан, как тонкая лоза.< /a > < p >И вышли скромные, смиренные людишки.< /p > < p >Конечно, уж они не будут бунтовать:< /p > < i >Им только бы читать печатные коврижки< /i > < u >Да вкусный пирожок казенный смаковать.< /u >
Похожие по настроению
Отцы и дети
Андрей Дементьев
Приходят во власть Молодые ребята… Им кажется – жизнь Начинается с них. А все, что свершалось Без них и когда-то, Пусть даже вчера, — Это надо в архив. Они в свою избранность Веруют свято, Хотя ни успехов пока, Ни имен. А мы перед ними Кругом виноваты За то, что мы старше. Но тоже живем. Поэтому самым крутым Захотелось Создать из апломба Свой собственный стиль, Чтоб опыт чужой И житейскую зрелость Отправить на свалку Иль скинуть в утиль. Прочтите Рокфеллера — Мудрого деда. Он как-то сказал, Словно дал вам под дых, Что если нужны ему Грузчики где-то, Для этой работы Он брал молодых. А зрелые люди — Для важного дела. И вряд ли получится Что-то без них. Любуйтесь собою, В надежде, что лица Прикроют убожество Душ и идей… Когда же опять с вами Глупость случится, — Уж вы не спешите, Пожалуйста, с ней.
Героям нашего времени
Аполлон Григорьев
Нет, нет — наш путь иной… И дик, и страшен вам, Чернильных жарких битв копеечным бойцам, Подъятый факел Немезиды; Вам низость по душе, вам смех страшнее зла, Вы сердцем любите лишь лай из-за угла Да бой петуший за обиды! И где же вам любить, и где же вам страдать Страданием любви распятого за братий? И где же вам чело бестрепетно подъять Пред взмахом топора общественных понятий? Нет, нет — наш путь иной, и крест не вам нести: Тяжел, не по плечам, и вы па полпути Сробеете пред общим криком, Зане на трапезе божественной любви Вы не причастники, не ратоборцы вы О благородном и великом. И жребий жалкий ваш, до пошлости смешной, Пророки ваши вам воспели… За сплетни праздные, за эгоизм больной, В скотском бесстрастии и с гордостью немой, Без сожаления и цели, Безумно погибать и завещать друзьям Всю пустоту души и весь печальный хлам Пустых и детских грез, да шаткое безверье; Иль целый век звонить досужим языком О чуждом вовсе вам великом и святом С богохуленьем лицемерья!.. Нет, нет — наш путь иной! Вы не видали их, Египта древнего живущих изваянии, С очами тихими, недвижных и немых, С челом, сияющим от царственных венчаний. Вы не видали их,- в недвижных их чертах Вы жизни страшных тайн бесстрашного сознанья С надеждой не прочли: им книга упованья По воле вечного начертана в звездах. Но вы не зрели их, не видели меж нами И теми сфинксами таинственную связь… Иль, если б видели,- нечистыми руками С подножий совлекли б, чтоб уравнять их с вами, В демагогическую грязь!
Вдруг вспомнятся восьмидесятые…
Борис Рыжий
Вдруг вспомнятся восьмидесятые с толпою у кинотеатра «Заря», ребята волосатые и оттепель в начале марта. В стране чугун изрядно плавится и проектируются танки. Житуха-жизнь плывет и нравится, приходят девочки на танцы. Привозят джинсы из Америки и продают за пол-зарплаты определившиеся в скверике интеллигентные ребята. А на балконе комсомолочка стоит немножечко помята, она летала, как Дюймовочка, всю ночь в объятьях депутата. Но все равно, кино кончается, и все кончается на свете: толпа уходит, и валяется сын человеческий в буфете.
Я ль буду в роковое время
Кондратий Рылеев
Я ль буду в роковое время Позорить гражданина сан И подражать тебе, изнеженное племя Переродившихся славян? Нет, неспособен я в объятьях сладострастья, В постыдной праздности влачить свой век младой И изнывать кипящею душой Под тяжким игом самовластья. Пусть юноши, своей не разгадав судьбы, Постигнуть не хотят предназначенье века И не готовятся для будущей борьбы За угнетенную свободу человека. Пусть с хладною душой бросают хладный взор На бедствия своей отчизны И не читают в них грядущий свой позор И справедливые потомков укоризны. Они раскаются, когда народ, восстав, Застанет их в объятьях праздной неги И, в бурном мятеже ища свободных прав, В них не найдет ни Брута, ни Риеги.
С.М. Соловьёву
Константин Аксаков
Не страшись квартального, Приходи ко мне Из предела дальнего Пеш иль на коне. И занятье сладкое, Труд оставив свой, Кинь на время краткое Город Земляной. Расправляй-кa ноженьки, Полно, не пиши, С улицы Остоженки В Бел-город спеши! Пусть первоначальные Рюрик и Олег Твой чрез стогны дальние Провождают бег, Мономах, избранная Руси красота, И Мстиславов бранная Удалых чета. ) Устремим прилежнее В старину свой взгляд: Вспомним время прежнее И былой наряд. В жизнь былую втянемся Миг забвенья быстр, — На себя оглянемся: Ты и я — магистр. В платье мы немецкое Облекшись, сидим, Время молодецкое Учено следим. Хроники штудируем, Логикой идём, Жизнь анализируем, — Жизнью не живём. Наше поколение Ценит мысль одну; Все мы тем не менее Любим старину. Чтоб преданья длинные Вместе повторять, Грамоты старинные Вместе почитать, Русский старый, ярого Заложив коня, Русского ты старого Посети меня. P.S. Бросьте, не коснея, вы Нынче всякий труд, Ибо вас Свербеевы На вечер зовут.
Этот галдёж
Наталья Горбаневская
Игорю БулатовскомуЭтот галдёж… Голодай, молодёжь-голодёжь, на острове Декабристов. Глотай белые камушки от нянюшки-мамушки, на горле монистом. Не моностих – многостих тих, как тиха тишина после взрыва. Ребята ушастые наследили, нашастали, наша полынь, да наша крапива,да наши обрывки строк, барщина и оброк, и рок во всех смыслах слова. Жаждай и голодай, только не отдай своего, живого.
Солнце Осьмнадцатого года
Николай Клюев
Солнце Осьмнадцатого года, Не забудь наши песни, дерзновенные кудри! Славяно-персидская природа Взрастила злаки и розы в тундре.Солнце Пламенеющего лета, Не забудь наши раны и угли-кровинки, Как старого мира скрипучая карета Увязла по дышло в могильном суглинке!Солнце Ослепительного века, Не забудь Праздника великой коммуны!.. В чертоге и в хижине дровосека Поют огнеперые Гамаюны.О шапке Мономаха, о царьградских бармах Их песня? О, Солнце,— скажи!.. В багряном заводе и в красных казармах Роятся созвучья-стрижи.Словить бы звенящих в построчные сети, Бураны из крыльев запрячь в корабли… Мы — кормчие мира, мы — боги и дети, В пурпурный Октябрь повернули рули.Плывем в огнецвет, где багрец и рябина, Чтоб ран глубину с океанами слить; Суровая пряха — бессмертных судьбина Вручает лишь Солнцу горящую нить.
Новый быт
Николай Алексеевич Заболоцкий
Восходит солнце над Москвой. Старухи бегают с тоской: Куда, куда идти теперь? Уж Новый Быт стучится в дверь! Младенец, выхолен и крупен, Сидит в купели, как султан. Прекрасный поп поет, как бубен, Паникадилом осиян. Прабабка свечку зажигает, Младенец крепнет и мужает И вдруг, шагая через стол, Садится прямо в комсомол.И время двинулось быстрее, Стареет папенька-отец, И за окошками в аллее Играет сваха в бубенец. Ступни младенца стали шире, От стали ширится рука. Уж он сидит в большой квартире, Невесту держит за рукав. Приходит поп, тряся ногами, В ладошке мощи бережет, Благословить желает стенки, Невесте крестик подарить. «Увы,— сказал ему младенец,— Уйди, уйди, кудрявый поп, Я — новой жизни ополченец, Тебе ж один остался гроб!» Уж поп тихонько плакать хочет, Стоит на лестнице, бормочет, Не зная, чем себе помочь. Ужель идти из дома прочь? Но вот знакомые явились, Завод пропел: «Ура! Ура!» И Новый Быт, даруя милость, В тарелке держит осетра. Варенье, ложечкой носимо, Шипит и падает в боржом. Жених, проворен нестерпимо, К невесте лепится ужом. И председатель на отвале, Чете играя похвалу, Приносит в выборгском бокале Вино солдатское, халву, И, принимая красный спич, Сидит на столике кулич.«Ура! Ура!» — поют заводы, Картошкой дым под небеса. И вот супруги, выпив соды, Сидят и чешут волоса. И стало все благоприятно: Явилась ночь, ушла обратно, И за окошком через миг Погасла свечка-пятерик.
Как весело
Сергей Дуров
Как весело… идти вослед толпы, Не разделяя с ней душевных убеждений, Брать от нее колючие шипы Ее пристрастных осуждений…Как весело… на помощь призывать Пустых надежд звенящие гремушки, Чтоб после их с презреньем разбивать, Как бьет дитя свои игрушки…Как весело… оковы наложа На каждый шаг, на все движенья сердца, Бояться вырваться потом из рубежа, С предубежденьем староверца…Как весело… увлекшися мечтой, Приискивать в несбыточном возможность, Чтоб после с горькою насмешкой над собой Признать вполне ума ничтожность…Как весело… не веря ничему, Прикрыв лицо двусмысленною маской. Наперекор душе, всем чувствам и уму, Платить коварству мнимой лаской…Как весело… глубоко полюбя И пламенно желая чувств обмены, — Предвидеть нехотя, что ждут в конце тебя Обыкновенные измены…Как весело… измучась от борьбы, По мелочам растратив жизнь и силы, Просить, как милости, у ветреной судьбы Себе безвременной могилы…Зачем забвенья не дано Сердцам, алкающим забвенья, Зачем нам помнить суждено Ошибки наши и волненья?.Зачем прошедшее, от нас На быстрых крыльях улетевши. Не может скрыть от наших глаз Былого плод, давно созревший?Когда б не опыт прежних лет. Мы шли б по свету без оглядки, И нас обманывал бы свет… И жизнь была б полна загадки…А ныне — знаний и трудов Неся тяжелую веригу, Мы бьемся все из пустяков — Читаем читанную книгу…
Тип
Владимир Владимирович Маяковский
По улицам,      посредине садов, меж сияющих клубных тетерей хулиганов       различных сортов больше,       чем сортов бактерий.   * По окончании          рабочего дня, стакан кипяченой зажав в кулачике, под каждой крышей Союза бубня, докладывают докладчики. Каждая тема —         восторг и диво — вмиг выясняет вопросы бытья. Новость —      польза от кооператива, последняя новость —           вред от питья. Пустые места        называются — дыры; фиги   растут        на Лиге наций; дважды два        по книгам — четыре; четырежды четыре —            кругом шестнадцать. Устав,     отходят ко сну культпросветчики и видят      сквозь музыку храпа мерненького: Россия,     затеплив          огарок свечки, читает    взасос       политграмоту Бердникова. Сидит,      читает,         делает выписки до блеска       зари         на лысине шара. А сбоку     пишет с него Либединский, стихи     с него      сочиняет Жаров. Иди и гляди —          не жизнь,            а лилия. Идиллия.   * А пока    докладчики преют, народ почему-то           прет к Левенбрею. Еле в стул вмещается парень, один кулак —        четыре кило. Парень взвинчен.           Парень распарен. Волос штопором.          Нос лилов. Мозг его     чист от мыслей сора. Жить бы     ему         не в Москве,               а на Темзе. Парень,       возможно,            стал бы боксером, нос бы расшиб        Карпантье и Демпси. Что     для него         докладчиков сонм? Тоже     сласть         в наркомпросной доле! Что он     Маркс        или Эдисон? Ему     телефоны выдумывать,              что ли? Мат,   а не лекции          соки корней его. Он   не обучен         драться планово. Спорт —     по башке бутылкой Корнеева, доклад —       этажом обложить у Горшанова. Парень выходит,         как в бурю на катере. Тесен фарватер.           Тело намокло. Парнем разосланы           к чертовой матери бабы,     деревья,         фонарные стекла. В полтротуара болтаются клёши, рубашка-апаш          и кепка домиком. Кулак      волосатей, чем лучшая лошадь, и морда —      на зависть циркачьим комикам. Лозунг дня —         вселенной в ухо! — Все, что знает башка его дурья! Бомба    из матершины и ухарств, пива,     глупости          и бескультурья. Надо помнить,        что наше тело дышит     не только тем, что скушано, — надо    рабочей культуры дело делать так,       чтоб не было скушно.
Другие стихи этого автора
Всего: 1147Воцарился злой и маленький
Федор Сологуб
Воцарился злой и маленький, Он душил, губил и жег, Но раскрылся цветик аленький, Тихий, зыбкий огонек. Никнул часто он, растоптанный, Но окрепли огоньки, Затаился в них нашептанный Яд печали и тоски. Вырос, вырос бурнопламенный, Красным стягом веет он, И чертог качнулся каменный, Задрожал кровавый трон. Как ни прячься, злой и маленький, Для тебя спасенья нет, Пред тобой не цветик аленький, Пред тобою красный цвет.
О, жизнь моя без хлеба
Федор Сологуб
О, жизнь моя без хлеба, Зато и без тревог! Иду. Смеётся небо, Ликует в небе бог. Иду в широком поле, В унынье тёмных рощ, На всей на вольной воле, Хоть бледен я и тощ. Цветут, благоухают Кругом цветы в полях, И тучки тихо тают На ясных небесах. Хоть мне ничто не мило, Всё душу веселит. Близка моя могила, Но это не страшит. Иду. Смеётся небо, Ликует в небе бог. О, жизнь моя без хлеба, Зато и без тревог!
О, если б сил бездушных злоба
Федор Сологуб
О, если б сил бездушных злоба Смягчиться хоть на миг могла, И ты, о мать, ко мне из гроба Хотя б на миг один пришла! Чтоб мог сказать тебе я слово, Одно лишь слово,— в нем бы слил Я всё, что сердце жжет сурово, Всё, что таить нет больше сил, Всё, чем я пред тобой виновен, Чем я б тебя утешить мог,— Нетороплив, немногословен, Я б у твоих склонился ног. Приди,— я в слово то волью Мою тоску, мои страданья, И стон горячий раскаянья, И грусть всегдашнюю мою.
О сердце, сердце
Федор Сологуб
О сердце, сердце! позабыть Пора надменные мечты И в безнадежной доле жить Без торжества, без красоты, Молчаньем верным отвечать На каждый звук, на каждый зов, И ничего не ожидать Ни от друзей, ни от врагов. Суров завет, но хочет бог, Чтобы такою жизнь была Среди медлительных тревог, Среди томительного зла.
Ночь настанет, и опять
Федор Сологуб
Ночь настанет, и опять Ты придешь ко мне тайком, Чтоб со мною помечтать О нездешнем, о святом.И опять я буду знать, Что со мной ты, потому, Что ты станешь колыхать Предо мною свет и тьму.Буду спать или не спать, Буду помнить или нет,— Станет радостно сиять Для меня нездешний свет.
Нет словам переговора
Федор Сологуб
Нет словам переговора, Нет словам недоговора. Крепки, лепки навсегда, Приговоры-заклинанья Крепче крепкого страданья, Лепче страха и стыда. Ты измерь, и будет мерно, Ты поверь, и будет верно, И окрепнешь, и пойдешь В путь истомный, в путь бесследный, В путь от века заповедный. Всё, что ищешь, там найдешь. Слово крепко, слово свято, Только знай, что нет возврата С заповедного пути. Коль пошел, не возвращайся, С тем, что любо, распрощайся, — До конца тебе идти..
Никого и ни в чем не стыжусь
Федор Сологуб
Никого и ни в чем не стыжусь, Я один, безнадежно один, Для чего ж я стыдливо замкнусь В тишину полуночных долин? Небеса и земля — это я, Непонятен и чужд я себе, Но великой красой бытия В роковой побеждаю борьбе.
Не трогай в темноте
Федор Сологуб
Не трогай в темноте Того, что незнакомо, Быть может, это — те, Кому привольно дома. Кто с ними был хоть раз, Тот их не станет трогать. Сверкнет зеленый глаз, Царапнет быстрый ноготь, -Прикинется котом Испуганная нежить. А что она потом Затеет? мучить? нежить? Куда ты ни пойдешь, Возникнут пусторосли. Измаешься, заснешь. Но что же будет после? Прозрачною щекой Прильнет к тебе сожитель. Он серою тоской Твою затмит обитель. И будет жуткий страх — Так близко, так знакомо — Стоять во всех углах Тоскующего дома.
Не стоит ли кто за углом
Федор Сологуб
Не стоит ли кто за углом? Не глядит ли кто на меня? Посмотреть не смею кругом, И зажечь не смею огня. Вот подходит кто-то впотьмах, Но не слышны злые шаги. О, зачем томительный страх? И к кому воззвать: помоги? Не поможет, знаю, никто, Да и чем и как же помочь? Предо мной темнеет ничто, Ужасает мрачная ночь.
Не свергнуть нам земного бремени
Федор Сологуб
Не свергнуть нам земного бремени. Изнемогаем на земле, Томясь в сетях пространств и времени, Во лжи, уродстве и во зле. Весь мир для нас — тюрьма железная, Мы — пленники, но выход есть. О родине мечта мятежная Отрадную приносит весть. Поднимешь ли глаза усталые От подневольного труда — Вдруг покачнутся зори алые Прольется время, как вода. Качается, легко свивается Пространств тяжелых пелена, И, ласковая, улыбается Душе безгрешная весна.
Не понять мне, откуда, зачем
Федор Сологуб
Не понять мне, откуда, зачем И чего он томительно ждет. Предо мною он грустен и нем, И всю ночь напролет Он вокруг меня чем-то чертит На полу чародейный узор, И куреньем каким-то дымит, И туманит мой взор. Опускаю глаза перед ним, Отдаюсь чародейству и сну, И тогда различаю сквозь дым Голубую страну. Он приникнет ко мне и ведет, И улыбка на мертвых губах,- И блуждаю всю ночь напролет На пустынных путях. Рассказать не могу никому, Что увижу, услышу я там,- Может быть, я и сам не пойму, Не припомню и сам. Оттого так мучительны мне Разговоры, и люди, и труд, Что меня в голубой тишине Волхвования ждут.
Блажен, кто пьет напиток трезвый
Федор Сологуб
Блажен, кто пьет напиток трезвый, Холодный дар спокойных рек, Кто виноградной влагой резвой Не веселил себя вовек. Но кто узнал живую радость Шипучих и колючих струй, Того влечет к себе их сладость, Их нежной пены поцелуй. Блаженно всё, что в тьме природы, Не зная жизни, мирно спит, — Блаженны воздух, тучи, воды, Блаженны мрамор и гранит. Но где горят огни сознанья, Там злая жажда разлита, Томят бескрылые желанья И невозможная мечта.