Поляк
Бородинские долины Осребрялися луной, Громы на холмах немели, И вдали шатры белели Омраченной полосой! Быстро мчалися поляки Вдоль лесистых берегов, Ива листьями шептала, И в пещерах завывала Стая дикая волков. Вот в развалинах деревня На проталине лежит. Бурные, ночлег почуя, Гривы по ветру волнуя, Искры сыпали с копыт. И стучит поляк в избушку: «Есть ли, есть ли тут жилой?» Кто-то в окнах шевелится, И громчей поляк стучится: «Есть ли, есть ли тут жилой?» — Кто там? — всадника спросила Робко девица-краса. «Эй, пусти в избу погреться, Буря свищет, дождик льется, Тьмой покрыты небеса!» — Сжалься надо мной, служивый! — Девица ему в ответ, — Мать моя, отец убиты, Здесь одна я без защиты, Страшно двери отпереть! — «Что красавице бояться? Ведь поляк не людоед! Стойла конь не искусает Сбруя стопку не сломает, Стол под ранцем не падет Дверь со скрыпом отскочила, Озирается герой; Сняв большую рукавицу, Треплет юную девицу Он могучею рукой. «Сколько лет тебе, голубка?» — Вот семнадцатый к концу! — «А! так скоро со свечами, Поменявшися кольцами, С суженым пойдешь к венцу! Дай же выпить на здоровье Мне невесты с женихом. До краев наполнись чаша, Будь так жизнь приятна ваша! Будь так полон здешний дом!» И под мокрой епанчою Задремал он над ковшом. Вьюга ставнями стучала, И в молчании летала Стража польская кругом. За гремящей самопрялкой Страшно девице одной, Страшно в тишине глубокой Без родных и одинокой Ей беседовать с тоской. Но забылась — сон невольно В деве побеждает страх; Косами чуть-чуть вертится, Голова к плечу клонится, И томление в очах. С треском вспыхнула лучина, Тень мелькнула на стене, В уголку без покрывала Дева юная лежала, Улыбаясь в тихом сне. Глядь поляк — прелестной груди Тихим трепетом дыш’ат; Он невольно взоры мещет, Взор его желаньем блещет, Щеки пламенем горят. Цвет невинности нетронут, Как в долине василек: Часто светлыми косами Меж шумящими снопами Вянет скошенный цветок. Но злодей! чу! треск булата — Слышь — «К ружью!» — знакомый глас, Настежь дверь — как вихрь влетает В избу русский — меч сверкает… Дерзкий, близок мститель-час! Дева трепетна, смятенна, Пробудясь, кидает взгляд; Зрит: у ног поляк сраженный Из груди окровавленной Тащит с скрежетом булат. Зрит, сама себе не верит — Взор восторгом запылал: «Ты ль, мой милый?» — восклицает, Русский меч в ножны бросает, Девицу жених обнял!
Похожие по настроению
Левъ и девушка
Александр Петрович Сумароков
Любовь сильняе всѣхъ страстей, И слаще всѣхъ сластей; Да худо что любовь частенько и обидитъ, А ето отъ того, любовь не ясно видитъ, И мучитъ насъ любовь гораздо иногда; Любовной слѣпоты хранитеся всегда. Влюбился левъ; и львовъ заразы побѣждаютъ, И львицы любятся; они левятъ рождаютъ; Такъ ето ничево; Спросите вы въ ково. Въ дѣвицу. А не во львицу, Влюбился левъ гораздо горячо. Подставилъ дѣвкѣ онъ плѣчо, Подставилъ спину, И хочетъ онъ, Суровый сей Плутонъ, Прекрасную похитить Прозерпину, Отъ нетерпѣнія левъ весь горитъ, А дѣвка говоритъ: Готова я въ твои возлюбленный мой когти, Для цѣлованія твоихъ прелестныхъ губъ; Да только я боюсь ногтей твоихъ и зубъ; Ты вырви зубы вонъ, и вплоть отрежъ ты ногти… Тогда душа моя, Я вся твоя. Къ прекрасной мыслію и сердцемъ прилѣпленный, Чево не здѣлаетъ любовникъ ослѣпленный! Готовъ, сударыня, отвѣтствуетъ ей левъ.. Исполнити я то, любви твоей желая: Разинулъ зевъ, Любовію пылая, И ноги протянулъ. О естьли бы ты левъ тогда воспомянулъ, Не потерявъ разсудка, Что ето вить не шутка! Исполнилъ онъ по прозьбѣ той, И протянулъ поцаловаться губы, А дѣвка говоритъ: постой, Покамѣсть выростутъ твои, любовникъ, зубы, И будешъ ты съ ногтьми опять. А тесть ему сказалъ, нагнувъ колѣно: Зубовъ, ногтей ужъ нѣгдѣ взять: Прости, любезный зять: И взявъ палено, Сказалъ ему еще: домой пора, И проводилъ ево паленомъ со двора.
Алеша Попович
Алексей Константинович Толстой
Кто веслом так ловко правит Через аир и купырь? Это тот Попович славный, Тот Алеша-богатырь!За плечами видны гусли, А в ногах червленый щит, Супротив его царевна Полоненная сидит.Под себя поджала ножки, Летник свой подобрала И считает робко взмахи Богатырского весла.«Ты почто меня, Алеша, В лодку песней заманил? У меня жених есть дома, Ты ж, похитчик, мне не мил!»Но, смеясь, Попович молвит: «Не похитчик я тебе! Ты взошла своею волей, Покорись своей судьбе!Ты не первая попалась В лодку, девица, мою: Знаменитым птицеловом Я слыву в моем краю!Без силков и без приманок Я не раз меж камышей Голубых очеретянок Песней лавливал моей!Но в плену, кого поймаю, Без нужды я не морю; Покорися же, царевна, Сдайся мне, богатырю!»Но она к нему: «Алеша, Тесно в лодке нам вдвоем, Тяжела ей будет ноша, Вместе ко дну мы пойдем!»Он же к ней: «Смотри, царевна, Видишь там, где тот откос, Как на солнце быстро блещут Стаи легкие стрекоз?На лозу когда бы сели, Не погнули бы лозы; Ты же в лодке не тяжеле Легкокрылой стрекозы».И душистый гнет он аир, И, скользя очеретом, Стебли длинные купавок Рвет сверкающим веслом.Много певников нарядных В лодку с берега глядит, Но Поповичу царевна, Озираясь, говорит:«Птицелов ты беспощадный, Иль тебе меня не жаль? Отпусти меня на волю, Лодку к берегу причаль!»Он же, в берег упираясь И осокою шурша, Повторяет только: «Сдайся, Сдайся, девица-душа!Я люблю тебя, царевна, Я хочу тебя добыть! Вольной волей иль неволей Ты должна меня любить!»Он весло свое бросает, Гусли звонкие берет — Дивным пением дрожащий Огласился очерет.Звуки льются, звуки тают… То не ветер ли во ржи? Не крылами ль задевают Медный колокол стрижи?Иль в тени журчат дубравной Однозвучные ключи? Иль ковшей то звон заздравный? Иль мечи бьют о мечи?Пламя ль блещет? Дождь ли льется? Буря ль встала, пыль крутя? Конь ли по полю несется? Мать ли пестует дитя?Или то воспоминанье, Отголосок давних лет? Или счастья обещанье? Или смерти то привет?Песню кто уразумеет? Кто поймет ее слова? Но от звуков сердце млеет И кружится голова.Их услыша, присмирели Пташек резвые четы, На тростник стрекозы сели, Преклонилися цветы:Погремок, пестрец и шильник, И болотная заря К лодке с берега нагнулись Слушать песнь богатыря.Так с царевной по теченью Он уносится меж трав, И она внимает пенью, Руку белую подняв.Что внезапно в ней свершилось? Тоскованье ль улеглось? Сокровенное ль открылось? Невозможное ль сбылось?Любит он иль лицемерит — Для нее то все равно, Этим звукам сердце верит И дрожит, побеждено.И со всех сторон их лодку Обняла речная тишь, И куда ни обернешься, — Только небо да камыш…Словно давние печали Разошлися как туман, Словно все преграды пали Или были лишь обман!Взором любящим невольно В лик его она впилась, Ей и радостно и больно, Слезы капают из глаз.
Роза
Антон Антонович Дельвиг
Роза ль ты, розочка, роза душистая! Всем ты, красавица, роза цветок! Вейся, плетися с лилией и ландышем, Вейся, плетися в мой пышный венок. Нынче я встречу красавицу девицу, Нынче я встречу пастушку мою: «Здравствуй, красавица, красная девица!» Ах!.. и промолвлюся, молвлю: люблю! Вдруг зарумянится красная девица, Вспыхнет младая, как роза цветок. Взглянь в ручеек, пастушка стыдливая, Взглянь: пред тобою ничто мой венок!
Разбойник
Иван Козлов
А. А. ВоейковойМила Брайнгельских тень лесов; Мил светлый ток реки; И в поле много здесь цветов Прекрасным на венки.Туманный дол сребрит луна; Меня конь борзый мчит: В Дальтонской башне у окна Прекрасная сидит.Она поет: «Брайнгельских вод Мне мил приветный шум; Там пышно луг весной цветет, Там рощи полны дум.Хочу любить я в тишине, Не царский сан носить; Там на реке милее мне В лесу с Эдвином жить».— «Когда ты, девица-краса, Покинув замок, свой, Готова в темные леса Бежать одна со мной,Ты прежде, радость, угадай, Как мы в лесах живем; Каков, узнай, тот дикий край, Где мы любовь найдем!»Она поет: «Брайнгельских вод Мне мил приветный шум; Там пышно луг весной цветет, Там рощи полны дум.Хочу любить я в тишине, Не царский сан носить; Там на реке милее мне В лесу с Эдвином жить.Я вижу борзого коня Под смелым ездоком: Ты царский ловчий, — у тебя Рог звонкий за седлом».— «Нет, прелесть! Ловчий в рог трубит Румяною зарей, А мой рожок беду звучит, И то во тме ночной».Она поет: «Брайнгельских вод Мне мил приветный шум; Там пышно луг весной цветет, Там рощи полны дум;Хочу в привольной тишине Тебя, мой друг, любить; Там на реке отрадно мне В лесу с Эдвином жить.Я вижу, путник молодой, Ты с саблей и ружьем; Быть может, ты драгун лихой И скачешь за полком».— «Нет, гром литавр и трубный глас К чему среди степей? Украдкой мы в полночный час Садимся на коней.Приветен шум Брайнгельских вод В зеленых берегах, И мил в них месяца восход. Душистый луг в цветах;Но вряд прекрасной не тужить, Когда придется ей В глуши лесной безвестно жить Подругою моей!Там чудно, чудно я живу, — Так, видно, рок велел; И смертью чудной я умру,И мрачен мой удел.Не страшен так лукавый сам, Когда пред черным днем Он бродит в поле по ночам С блестящим фонарем;И мы в разъездах удалых, Друзья неверной тмы, Уже не помним дней былых Невинной тишины».Мила Брайнгельских тень лесов; Мил светлый ток реки; И много здесь в лугах цветов Прекрасным на венки.
В поле
Иван Суриков
Полдень. Тихо в поле. Ветерок не веет, Точно сон-дремоту Нарушать не смеет. Лишь в траве кузнечик, Спрятавшись, стрекочет, — Слышишь, точно кто-то В поле косу точит. И томит дремота, Душу обнимая… Лег в траву я. Грезит Дума, засыпая… Вот я вижу поле Дальнее, родное — И над ним без тучек Небо голубое. Жарко, воздух душен — Солнце припекает… Девушка-батрачка Сено подгребает. Под лучами солнца Жарится, бедняжка; Липнет к ее телу Белая рубашка. На груди батрачки Ворот распустился, И платочек красный С головы свалился… Тяжело, неровно Грудь, волнуясь, дышит; На щеках горячих Жар-румянец пышет; Распустились косы, Падают на плечи, — И звучат тоскливо Девушкины речи: «Ты вот от жары-то Спрятался, поди-ка; Я же здесь на солнце Жарюсь, горемыка…» Я ей отвечаю: «Бросила б работу, — Под такой жарою Дело не в охоту!» — «Бросила б работу! Да ведь как же бросить? А придет хозяин Да работу спросит? Я не дочь родная, — Девка нанятая; Нанялась — так делай, Устали не зная. Делай, хоть убейся, Не дадут потачки… Тяжела ты доля, — Долюшка батрачки!» Сон одолевает, Дума засыпает… Снится ей, что вечер Тихий наступает. Неба край сияет Золотой зарею; Воздух свеж и пахнет Скошенной травою. Девушка-батрачка, Прислонясь у тына, Смотрит в перелесок, — На лице кручина… Вот из перелеска Песня раздается, В воздухе росистом И звенит, и льется… И из перелеска, Узкою тропою, Вышел в поле парень На плече с косою Подошел он к тыну, Девушку ласкает, — Девушка, целуя, Парня обнимает… Говорит: «Желанный! Долго ли нам биться: От людей украдкой Видеться, сходиться? Нет нам светлой доли, — Нет нам, видно, счастья!.. У людей жизнь — вёдро: А у нас — ненастье… У людей свой угол, У людей есть поле, — А у нас с тобою Ни угла, ни воли…» — «Потерпи, голубка! Не тужи о доле; Будет у нас угол, Будет у нас поле… Потерпи, голубка! Разживусь казною — И в селе избу я Светлую построю. Над избой прилажу Я коньки резные; Сделаю у окон Ставни расписные. Обсажу ветлами У избы крылечко… На крылечко выйдешь Ты, мое сердечко!.. И меня из поля Будешь дожидаться, — Будут на нас люди, Глядя, дивоваться!..» И под эти речи Позабыто горе, — И батрачка верит, Верит светлой доле. Хорошо ей, любо… Смотрит парню в очи… В поле же ложится Тихий сумрак ночи.
Романс
Козьма Прутков
На мягкой кровати Лежу я один. В соседней палате Кричит армянин.Кричит он и стонет, Красотку обняв, И голову клонит; Вдруг слышно: пиф-паф!..Упала девчина И тонет в крови… Донской казачина Клянется в любви…А в небе лазурном Трепещет луна; И с шнуром мишурным Лишь шапка видна.В соседней палате Замолк армянин. На узкой кровати Лежу я один.
Рондолла
Николай Степанович Гумилев
Ребенок, с видом герцогини, Голубка, сокола страшней,- Меня не любишь ты, но ныне Я буду у твоих дверей.И там стоять я буду, струны Щипля и в дерево стуча, Пока внезапно лоб твой юный Не озарит в окне свеча.Я запрещу другим гитарам Поблизости меня звенеть, Твой переулок — мне: недаром Я говорю другим «не сметь».И я отрежу оба уха Нахалу, если только он Куплет свой звонко или глухо Придет запеть под твой балкон.Мой нож шевелится, как пьяный. Ну что ж? Кто любит красный цвет? Кто хочет краски на кафтаны, Гранатов алых для манжет? Ах, крови в жилах слишком скучно, Не вечно ж ей томиться там, А ночь темна, а ночь беззвучна: Спешите, трусы, по домам.Вперед, задиры! Вы без страха, И нет для вас запретных мест, На ваших лбах моя наваха Запечатлеет рваный крест.Пускай идут, один иль десять, Рыча, как бешеные псы,- Я в честь твою хочу повесить Себе на пояс их носы.И чрез канаву, что обычно Марает ткань чулок твоих, Я мост устрою — и отличный — Из тел красавцев молодых.Ах, если саван мне обещан Из двух простынь твоих,- войну Я подниму средь адских трещин, Я нападу на Сатану.Глухая дверь, окно слепое, Ты можешь слышать голос мой: Так бык пронзенный, землю роя Ревет, а вкруг собачий вой. О, хоть бы гвоздь был в этой дверце, Чтоб муки прекратить мои… К чему мне жить, скрывая в сердце Томленье злобы и любви?
С польского
Сергей Дуров
Когда моя радость начнет говорить. Воркуя нежнее голубки, Я, жадный, боюся словцо проронить, Слетевшее с розовой губки, И очи не смея поднять на нее, Всё слушал бы, слушал да слушал ее. Когда же, уставши, умолкнет она И вспыхнет на щечках румянец, Живей на челе молодом белизна И ярче в очах ее глянец. Тогда я отважно гляжу на нее И всё целовал, целовал бы ее.
Бова
Сергей Клычков
С снегов И льдин, С нагих плечей Высоких гор В сырой простор Степей, лугов, Полян, Долин Плывет туман, Ночей Убор — Шатер Седых богатырей. В дальней, дальней стороне, Где светает синева, Где синеет Торова, В красном лисьем зипуне Выезжает на коне Из грозовых туч Бова. Колосится под луной Звезд высоких полоса, Под туманной пеленой Спит приморская коса… Облака как паруса Над вспенённою волной… И стучит студеный ключ В звонком, горном хрустале, И сверкает булава, И, спускаясь по скале, Выезжает из-за туч К морю синему Бова… Над пучиной на волне Диво Дивное сидит, Вдоль по морю на коне Диво новое катит… Озарилися луга, Загорелися леса, И согнулась в небеса Разноцветная дуга… В колесницу бьется вал И среди пучин упал В набегающий прибой Край одежды голубой: Скачет Диво и, гоня Непокорного коня, Отряхает с бороды Волн бушующих ряды И над утренней звездой Машет шелковой уздой… Пролетела бирюзою Стая трепетных зарниц, И серебряной слезою С тихо дремлющих ресниц Голубеющих небес Месяц канул в дальний лес… Вот у царственных палат Море синее стоит, У расписанных ворот Водят волны хоровод И Бова из тяжких лат Коня досыта поит… По хоромам на боках Под туманом темный сад, Облака в саду висят, На пушистых облаках Дуги-радуги горят… Вот у самых у хором Луг зеленый лег ковром; На морские берега Трубят медные рога, Королевна в терему Улыбается ему, Белой ручкою зовет, Манит коня к закрому, Меру зерен подает. Очи — свежая роса, Брови — словно паруса, Накрененные волной Над прозрачной глубиной… Речи — птичьи голоса, Косы — темные леса, И легка, как облака, Белоснежная рука… На пиру Бова сам-друг Головой у белых плеч, Отдал латы, лук и меч, Пьет и ест из белых рук… На шелковом поводу Ходит конь в густом саду, А седые сторожа, Очи старые смежа, Важно гладят у ворот Вдоль серебряных бород… На пиру Бова сам-друг, Пьет и ест из белых рук, Королевна в терему Улыбается ему, Подливает в чашу мед, Тихо песенку поет: — Я царевна-королевна, В терему одна живу… Полонила я недавно Королевича-Бову. Потерял он коня в сече, Меч каленый заковал, Его латами играет Голубой, далекий вал… Широко кругом, богато, Всё одето в синеву, Не скажу, кого люблю я — Королевича-Бову! Где лежит он — золотая В небо выросла гора… Я умру — велю насыпать Рядом гору серебра! Я царевна-королевна, В терему одна живу, Хоронила я недавно Королевича-Бову… Где гаснут звезды на заре, Где рассветает синева, Один в туманном серебре Спит очарованный Бова… Из очарованных кудрей Течет серебряный ручей, С его могучей головы Волна широкая кудрей Лежит в долинах меж травы И стелется по дну морей… Цветут цветы у алых губ, Из сердца вырос крепкий дуб! Высоко в небе дуб стоит, Над ним, прозрачна и светла, Корона звездная горит, А корни омывает мгла И глубина земли таит… В его ветвях станицы сов Жестокой тешатся игрой, Когда вечернею порой Они слетятся из лесов Делить добычу над горой: Так жутко слушать их полет, Следить их медленную тень — С их черных крыльв мрак плывет Над снами дальних деревень, Забывших навсегда Бову И в снах своих, и наяву…
Затворница
Яков Петрович Полонский
В одной знакомой улице — Я помню старый дом, С высокой, темной лестницей, С завешенным окном. Там огонек, как звездочка, До полночи светил, И ветер занавескою Тихонько шевелил. Никто не знал, какая там Затворница жила, Какая сила тайная Меня туда влекла, И что за чудо-девушка В заветный час ночной Меня встречала, бледная, С распущенной косой. Какие речи детские Она твердила мне: О жизни неизведанной, О дальней стороне. Как не по-детски пламенно, Прильнув к устам моим, Она дрожа шептала мне: «Послушай, убежим! Мы будем птицы вольные — Забудем гордый свет… Где нет людей прощающих, Туда возврата нет…» И тихо слезы капали — И поцелуй звучал — И ветер занавескою Тревожно колыхал.
Другие стихи этого автора
Всего: 178Друзьям
Антон Антонович Дельвиг
Вечер осенний сходил на Аркадию. — Юноши, старцы, Резвые дети и девы прекрасные, с раннего утра Жавшие сок виноградный из гроздий златых, благовонных, Все собралися вокруг двух старцев, друзей знаменитых. Славны вы были, друзья Палемон и Дамет! счастливцы! Знали про вас и в Сицилии дальней, средь моря цветущей; Там, на пастушьих боях хорошо искусившийся в песнях, Часто противников дерзких сражал неответным вопросом: Кто Палемона с Даметом славнее по дружбе примерной? Кто их славнее по чудному дару испытывать вина? Так и теперь перед ними, под тенью ветвистых платанов, В чашах резных и глубоких вино молодое стояло, Брали они по порядку каждую чашу — и молча К свету смотрели на цвет, обоняли и думали долго, Пили, и суд непреложный вместе вину изрекали: Это пить молодое, а это на долгие годы Впрок положить, чтобы внуки, когда соизволит Кронион Век их счастливо продлить, под старость, за трапезой шумной Пивши, хвалилися им, рассказам пришельца внимая. Только ж над винами суд два старца, два друга скончали, Вакх, языков разрешитель, сидел уж близ них и, незримый, К дружеской тихой беседе настроил седого Дамета: «Друг Палемон,- с улыбкою старец промолвил,- дай руку! Вспомни, старик, еще я говаривал, юношей бывши: Здесь проходчиво всё, одна не проходчива дружба! Что же, слово мое не сбылось ли? как думаешь, милый? Что, кроме дружбы, в душе сохранил ты? — но я не жалею, Вот Геркулес! не жалею о том, что прошло; твоей дружбой Сердце довольно вполне, и веду я не к этому слово. Нет, но хочу я — кто знает?- мы стары! хочу я, быть может Ныне впоследнее, всё рассказать, что от самого детства В сердце ношу, о чем много говаривал, небо за что я Рано и поздно молил, Палемон, о чем буду с тобою Часто беседовать даже за Стиксом и Летой туманной. Как мне счастливым не быть, Палемона другом имея? Матери наши, как мы, друг друга с детства любили, Вместе познали любовь к двум юношам милым и дружным, Вместе плоды понесли Гименея; друг другу, младые, Новые тайны вверяя, священный обет положили: Если боги мольбы их услышат, пошлют одной дочерь, Сына другой, то сердца их, невинных, невинной любовью Крепко связать и молить Гименея и бога Эрота, Да уподобят их жизнь двум источникам, вместе текущим, Иль виноградной лозе и сошке прямой и высокой. Верной опорою служит одна, украшеньем другая; Если ж две дочери или два сына родятся, весь пламень Дружбы своей перелить в их младые, невинные души. Мы родилися: нами матери часто менялись, Каждая сына другой сладкомлечною грудью питала; Впили мы дружбу, и первое, что лишь запомнил я,- ты был; С первым чувством во мне развилася любовь к Палемону. Выросли мы — и в жизни много опытов тяжких Боги на нас посылали, мы дружбою всё усладили. Скор и пылок я смолоду был, меня всё поражало, Всё увлекало; ты кроток, тих и с терпеньем чудесным, Свойственным только богам, милосердым к Япетовым детям. Часто тебя оскорблял я,- смиренно сносил ты, мне даже, Мне не давая заметить, что я поразил твое сердце. Помню, как ныне, прощенья просил я и плакал, ты ж, друг мой, Вдвое рыдал моего, и, крепко меня обнимая, Ты виноватым казался, не я.- Вот каков ты душою! Ежели все меня любят, любят меня по тебе же: Ты сокрывал мои слабости; малое доброе дело Ты выставлял и хвалил; ты был всё для меня, и с тобою Долгая жизнь пролетела, как вечер веселый в рассказах. Счастлив я был! не боюсь умереть! предчувствует сердце — Мы ненадолго расстанемся: скоро мы будем, обнявшись, Вместе гулять по садам Елисейским, и, с новою тенью Встретясь, мы спросим: «Что на земле? всё так ли, как прежде? Други так ли там любят, как в старые годы любили?» Что же услышим в ответ: по-старому родина наша С новой весною цветет и под осень плодами пестреет, Но друзей уже нет, подобных бывалым; нередко Слушал я, старцы, за полною чашей веселые речи: «Это вино дорогое!- Его молодое хвалили Славные други, Дамет с Палемоном; прошли, пролетели Те времена! хоть ищи, не найдешь здесь людей, им подобных, Славных и дружбой, и даром чудесным испытывать вина».
Дифирамб
Антон Антонович Дельвиг
Други, пусть года несутся, О годах не нам тужить! Не всегда и грозди вьются! Так скорей и пить, и жить! Громкий смех над докторами! При плесканьи полных чаш Верьте мне, Игея с нами, Сам Лиэй целитель наш! Светлый Мозель восхищенье Изливает в нашу кровь! Пейте ж с ним вы мук забвенье И болтливую любовь. Выпили? Еще! Веселье Пышет розой по щекам, И беспечное похмелье Уж манит Эрота к нам.
Эпилог (Любви моей напевы)
Антон Антонович Дельвиг
Так певал без принужденья, Как на ветке соловей, Я живые впечатленья Полной юности моей. Счастлив другом, милой девы Всё искал душою я. И любви моей напевы Долго кликали тебя.
Вдохновение
Антон Антонович Дельвиг
Не часто к нам слетает вдохновенье, И краткий миг в душе оно горит; Но этот миг любимец муз ценит, Как мученик с землею разлученье. В друзьях обман, в любви разуверенье И яд во всем, чем сердце дорожит, Забыты им: восторженный пиит Уж прочитал свое предназначенье. И презренный, гонимый от людей, Блуждающий один под небесами, Он говорит с грядущими веками; Он ставит честь превыше всех частей, Он клевете мстит славою своей И делится бессмертием с богами.
Элегия
Антон Антонович Дельвиг
Когда, душа, просилась ты Погибнуть иль любить, Когда желанья и мечты К тебе теснились жить, Когда еще я не пил слёз Из чаши бытия, — Зачем тогда, в венке из роз, К теням не отбыл я! Зачем вы начертались так На памяти моей, Единый молодости знак, Вы, песни прошлых дней! Я горько долы и леса И милый взгляд забыл, — Зачем же ваши голоса Мне слух мой сохранил! Не возвратите счастья мне, Хоть дышит в вас оно! С ним в промелькнувшей старине Простился я давно. Не нарушайте ж, я молю, Вы сна души моей И слова страшного «люблю» Не повторяйте ей!
Четыре возраста фантазии
Антон Антонович Дельвиг
Вместе с няней фантазия тешит игрушкой младенцев, Даже во сне их уста сладкой улыбкой живит; Вместе с любовницей юношу мучит, маня непрестанно В лучший и лучший мир, новой и новой красой; Мужа степенного лавром иль веткой дубовой прельщает, Бедному ж старцу она тщетным ничем не блестит! Нет! на земле опустевшей кажет печальную урну С прахом потерянных благ, с надписью: в небе найдёшь.
Тихая жизнь
Антон Антонович Дельвиг
Блажен, кто за рубеж наследственных полей Ногою не шагнет, мечтой не унесется; Кто с доброй совестью и с милою своей Как весело заснет, так весело проснется; Кто молоко от стад, хлеб с нивы золотой И мягкую волну с своих овец сбирает, И для кого свой дуб в огне горит зимой, И сон прохладою в день летний навевает. Спокойно целый век проводит он в трудах, Полета быстрого часов не примечая, И смерть к нему придет с улыбкой на устах, Как лучших, новых дней пророчица благая. Так жизнь и Дельвигу тихонько провести. Умру — и скоро все забудут о поэте! Что нужды? Я блажен, я мог себе найти В безвестности покой и счастие в Лилете!
Фани
Антон Антонович Дельвиг
Мне ль под оковами Гимена Все видеть то же и одно? Мое блаженство — перемена, Я дев меняю, как вино. Темира, Дафна и Лилета Давно, как сон, забыты мной, И их для памяти поэта Хранит лишь стих удачный мой. Чем с девой робкой и стыдливой Случайно быть наедине, Дрожать и миг любви счастливой Ловить в ее притворном сне — Не слаще ли прелестной Фани Послушным быть учеником, Платить любви беспечно дани И оживлять восторги сном?
В альбом Б
Антон Антонович Дельвиг
У нас, у небольших певцов, Рука и сердце в вечной ссоре: Одно тебе, без лишних слов, Давно бы несколько стихов Сердечных молвило, на горе Моих воинственных врагов; Другая ж лето всё чертила В стихах тяжелых вялый вздор, А между тем и воды с гор И из чернильницы чернила Рок увлекал с толпой часов. О, твой альбом-очарователь! С ним замечтаться я готов. В теченьи стольких вечеров Он, как старинный мой приятель, Мне о былом воспоминал! С ним о тебе я толковал, Его любезный обладатель! И на листках его встречал Черты людей, тобой любимых И у меня в душе хранимых По доброте, по ласкам их И образованному чувству К свободно-сладкому искусству Сестёр бессмертно-молодых.
Твой друг ушел
Антон Антонович Дельвиг
Твой друг ушел, презрев земные дни, Но ты его, он молит, вспомяни. С одним тобой он сердцем говорил, И ты один его не отравил. Он не познал науки чудной жить: Всех обнимать, всех тешить и хвалить, Чтоб каждого удобней подстеречь И в грудь ловчей воткнуть холодный меч. Но он не мог людей и пренебречь: Меж ними ты, старик отец и мать.
Слёзы любви
Антон Антонович Дельвиг
Сладкие слёзы первой любви, как росы, вы иссохли! — Нет! на бессмертных цветах в светлом раю мы блестим!
Сонет о любви
Антон Антонович Дельвиг
Я плыл один с прекрасною в гондоле, Я не сводил с нее моих очей; Я говорил в раздумье сладком с ней Лишь о любви, лишь о моей неволе. Брега цвели, пестрело жатвой поле, С лугов бежал лепечущий ручей, Все нежилось.- Почто ж в душе моей Не радости, унынья было боле? Что мне шептал ревнивый сердца глас? Чего еще душе моей страшиться? Иль всем моим надеждам не свершиться? Иль и любовь польстила мне на час? И мой удел, не осушая глаз, Как сей поток, с роптанием сокрыться?