История государства российского
1
Послушайте, ребята, Что вам расскажет дед. Земля наша богата, Порядка в ней лишь нет.
2
А эту правду, детки, За тысячу уж лет Смекнули наши предки: Порядка-де, вишь, нет.
3
И стали все под стягом, И молвят: «Как нам быть? Давай пошлем к варягам: Пускай придут княжить.
4
Ведь немцы тороваты, Им ведом мрак и свет, Земля ж у нас богата, Порядка в ней лишь нет».
5
Посланцы скорым шагом Отправились туда И говорят варягам: «Придите, господа!
6
Мы вам отсыплем злата, Что киевских конфет; Земля у нас богата, Порядка в ней лишь нет».
7
Варягам стало жутко, Но думают: «Что ж тут? Попытка ведь не шутка — Пойдем, коли зовут!»
8
И вот пришли три брата, Варяги средних лет, Глядят — земля богата, Порядка ж вовсе нет.
9
«Ну, — думают, — команда! Здесь ногу сломит черт, Es ist ja eine Schande, Wir müssen wieder fort».
10
Но братец старший Рюрик «Постой, — сказал другим, — Fortgeh’n wär’ ungebührlich, Vielleicht ist’s nicht so schlimm
11
Хоть вшивая команда, Почти одна лишь шваль; Wir bringen’s schon zustande, Versuchen wir einmal».
12
И стал княжить он сильно, Княжил семнадцать лет, Земля была обильна, Порядка ж нет как нет!
13
За ним княжил князь Игорь, А правил им Олег, Das war ein großer Krieger[4] И умный человек.
14
Потом княжила Ольга, А после Святослав; So ging die Reihenfolge Языческих держав.
15
Когда ж вступил Владимир На свой отцовский трон, Da endigte für immer Die alte Religion.
16
Он вдруг сказал народу: «Ведь наши боги дрянь, Пойдем креститься в воду!» И сделал нам Иордань.
17
«Перун уж очень гадок! Когда его спихнем, Увидите, порядок Какой мы заведем!»
18
Послал он за попами В Афины и Царьград, Попы пришли толпами, Крестятся и кадят,
19
Поют себе умильно И полнят свой кисет; Земля, как есть, обильна, Порядка только нет.
20
Умре Владимир с горя, Порядка не создав. За ним княжить стал вскоре Великий Ярослав.
21
Оно, пожалуй, с этим Порядок бы и был, Но из любви он к детям Всю землю разделил.
22
Плоха была услуга, А дети, видя то, Давай тузить друг друга: Кто как и чем во что!
23
Узнали то татары: «Ну, — думают, — не трусь!» Надели шаровары, Приехали на Русь.
24
«От вашего, мол, спора Земля пошла вверх дном, Постойте ж, мы вам скоро Порядок заведем».
25
Кричат: «Давайте дани!» (Хоть вон святых неси.) Тут много всякой дряни Настало на Руси.
26
Что день, то брат на брата В орду несет извет; Земля, кажись, богата — Порядка ж вовсе нет.
27
Иван явился Третий; Он говорит: «Шалишь! Уж мы теперь не дети!» Послал татарам шиш.
28
И вот земля свободна От всяких зол и бед И очень хлебородна, А всё ж порядка нет.
29
Настал Иван Четвертый, Он Третьему был внук; Калач на царстве тертый И многих жен супруг.
30
Иван Васильич Грозный Ему был имярек За то, что был серьезный, Солидный человек.
31
Приемыми не сладок, Но разумом не хром; Такой завел порядок, Хоть покати шаром!
32
Жить можно бы беспечно При этаком царе; Но ах! — ничто не вечно — И царь Иван умре!
33
За ним царить стал Федор, Отцу живой контраст; Был разумом не бодор, Трезвонить лишь горазд.
34
Борис же, царский шурин, Не в шутку был умен, Брюнет, лицом недурен, И сел на царский трон.
35
При нем пошло все гладко, Не стало прежних зол, Чуть-чуть было порядка В земле он не завел.
36
К несчастью, самозванец, Откуда ни возьмись, Такой задал нам танец, Что умер царь Борис.
37
И, на Бориса место Взобравшись, сей нахал От радости с невестой Ногами заболтал.
38
Хоть был он парень бравый И даже не дурак, Но под его державою Стал бунтовать поляк.
39
А то нам не по сердцу; И вот однажды в ночь Мы задали им перцу И всех прогнали прочь.
40
Взошел на трон Василий, Но вскоре всей землей Его мы попросили, Чтоб он сошел долой.
41
Вернулися поляки, Казаков привели; Пошел сумбур и драки: Поляки и казаки,
42
Казаки и поляки Нас паки бьют и паки; Мы ж без царя как раки Горюем на мели.
43
Прямые были страсти — Порядка ж ни на грош. Известно, что без власти Далёко не уйдешь.
44
Чтоб трон поправить царский И вновь царя избрать, Тут Минин и Пожарский Скорей собрали рать.
45
И выгнала их сила Поляков снова вон, Земля же Михаила Взвела на русский трон.
46
Свершилося то летом; Но был ли уговор — История об этом Молчит до этих пор.
47
Варшава нам и Вильна Прислали свой привет; Земля была обильна — Порядка ж нет как нет.
48
Сев Алексей на царство, Тогда роди Петра. Пришла для государства Тут новая пора.
49
Царь Петр любил порядок, Почти как царь Иван, И так же был не сладок, Порой бывал и пьян.
50
Он молвил: «Мне вас жалко, Вы сгинете вконец; Но у меня есть палка, И я вам всем отец!
51
Не далее как к святкам Я вам порядок дам!» И тотчас за порядком Уехал в Амстердам.
52
Вернувшися оттуда, Он гладко нас обрил, А к святкам, так что чудо, В голландцев нарядил.
53
Но это, впрочем, в шутку, Петра я не виню: Больному дать желудку Полезно ревеню.
54
Хотя силён уж очень Был, может быть, прием; А всё ж довольно прочен Порядок стал при нем.
55
Но сон объял могильный Петра во цвете лет, Глядишь, земля обильна, Порядка ж снова нет.
56
Тут кротко или строго Царило много лиц, Царей не слишком много, А более цариц.
57
Бирон царил при Анне; Он сущий был жандарм, Сидели мы как в ванне При нем, daß Gott erbarm!
58
Веселая царица Была Елисавет: Поет и веселится, Порядка только нет.
59
Какая ж тут причина И где же корень зла, Сама Екатерина Постигнуть не могла.
60
«Madame, при вас на диво Порядок расцветет, — Писали ей учтиво Вольтер и Дидерот, —
61
Лишь надобно народу, Которому вы мать, Скорее дать свободу, Скорей свободу дать».
62
«Messieurs, — им возразила Она, — vous me comblez», — И тотчас прикрепила Украинцев к земле.
63
За ней царить стал Павел, Мальтийский кавалер, Но не совсем он правил На рыцарский манер.
64
Царь Александр Первый Настал ему взамен, В нем слабы были нервы, Но был он джентльмен.
65
Когда на нас в азарте Стотысячную рать Надвинул Бонапарте, Он начал отступать.
66
Казалося, ну, ниже Нельзя сидеть в дыре, Ан глядь: уж мы в Париже, С Louis le D’esir’e.
67
В то время очень сильно Расцвел России цвет, Земля была обильна, Порядка ж нет как нет.
68
Последнее сказанье Я б написал мое, Но чаю наказанье, Боюсь monsieur Velliot.
69 Ходить бывает склизко По камешкам иным, Итак, о том, что близко, Мы лучше умолчим.
70
Оставим лучше троны, К министрам перейдем. Но что я слышу? стоны, И крики, и содом!
71
Что вижу я! Лишь в сказках Мы зрим такой наряд; На маленьких салазках Министры все катят.
72
С горы со криком громким In corpore, сполна, Скользя, свои к потомкам Уносят имена.
73
Се Норов, се Путятин, Се Панин, се Метлин, Се Брок, а се Замятин, Се Корф, се Головнин.
74
Их много, очень много, Припомнить всех нельзя, И вниз одной дорогой Летят они, скользя.
75
Я грешен: летописный Я позабыл свой слог; Картине живописной Противостать не мог.
76
Лиризм, на всё способный, Знать, у меня в крови; О Нестор преподобный, Меня ты вдохнови.
77
Поуспокой мне совесть, Мое усердье зря, И дай мою мне повесть Окончить не хитря.
78
Итак, начавши снова, Столбец кончаю свой От рождества Христова В год шестьдесят восьмой.
79
Увидя, что всё хуже Идут у нас дела, Зело изрядна мужа Господь нам ниспосла.
80
На утешенье наше Нам, аки свет зари, Свой лик яви Тимашев — Порядок водвори.
81
Что аз же многогрешный На бренных сих листах Не дописах поспешно Или переписах,
82
То, спереди и сзади Читая во все дни, Исправи правды ради, Писанья ж не кляни.
83
Составил от былинок Рассказ немудрый сей Худый смиренный инок, Раб божий Алексей.
Похожие по настроению
О худых рифмотворцах
Александр Петрович Сумароков
Одно ли дурно то на свете, что грешно? И то нехорошо, что глупостью смешно. Пиит, который нас стихом не утешает, — Презренный человек, хотя не согрешает, Но кто от скорби сей нас может исцелить, Коль нас бесчестие стремится веселить? Когда б учились мы, исчезли б пухлы оды И не ломали бы языка переводы. Невеже никогда нельзя переводить: Кто хочет поплясать, сперва учись ходить. Всему положены и счет, и вес, и мера, Сапожник кажется поменее Гомера; Сапожник учится, как делать сапоги, Пирожник учится, как делать пироги; А повар иногда, коль стряпать он умеет, Доходу более профессора имеет; В поэзии ль одной уставы таковы, Что к ним не надобно ученой головы? В других познаниях текли бы мысли дружно, А во поэзии еще и сердце нужно. В иной науке вкус не стоит ничего, А во поэзии не можно без него. Не все к науке сей рожденны человеки: Расин и Молиер во все ль бывают веки? Кинольт, Руссо, Вольтер, Депро, Де-Лафонтен — Плоды ль во естестве обычны всех времен? И, сколько вестно нам, с начала сама света, Четыре раза шли драги к Парнасу лета: Тогда, когда Софокл и Еврипид возник, Как римский стал Гомер с Овидием велик, Как после тяжкого поэзии ущерба Европа слышала и Тасса и Мальгерба, Как жил Депро и, жив, он бредни осуждал И против совести Кинольта охуждал. Не можно превзойти великого пиита, Но тщетность никогда величием не сыта. Лукан Виргилия превесити хотел, Сенека до небес с Икаром возлетел, «Евгении» ли льзя превесить «Мизантропа», И с «Ипермнестрою» сравнительна ль «Меропа»? Со Мельпоменою вкус Талию сопряг, Но стал он Талии и Мельпомене враг; Нельзя ни сей, ни той театром обладати, Коль должно хохотать и тотчас зарыдати. Хвалителю сего скажу я: «Это ложь!» Расинов говорит, француз, совместник то ж: «Двум разным музам быть нельзя в одном совете». И говорит Вольтер ко мне в своем ответе: «Когда трагедии составить силы нет, А к Талии речей творец не приберет, Тогда с трагедией комедию мешают И новостью людей безумно утешают. И, драматический составя род таков, Лишенны лошадей, впрягают лошаков». И сам я игрище всегда возненавижу, Но я в трагедии комедии не вижу. Умолкни тот певец, кому несвойствен лад, Покинь перо, когда его невкусен склад, И званья малого не преходи границы. Виргилий должен петь в дни сей императрицы, Гораций возгласит великие дела: Екатерина век преславный нам дала. Восторга нашего пределов мы не знаем: Трепещет оттоман, уж россы за Дунаем. Под Бендером огнем покрылся горизонт, Колеблется земля и стонет Геллеспонт, Сквозь тучи молния в дыму по сфере блещет, Там море корабли турецки в воздух мещет, И кажется с брегов: морски валы горят, А россы бездну вод во пламень претворят. Российско воинство везде там ужас сеет, Там знамя росское, там флаг российский веет. Подсолнечныя взор империя влечет. Нева со славою троякою течет, — На ней прославлен Петр, на ней Екатерина, На ней достойного она взрастила сына. Переменится Кремль во новый нам Сион, И сердцем северна зрим будет Рима он: И Тверь, и Искорест, я многи грады новы Ко украшению России уж готовы; Дом сирых, где река Москва струи лиет, В веселии своем на небо вопиет: Сим бедным сиротам была бы смерть судьбиной, Коль не был бы живот им дан Екатериной. А ты, Петрополь, стал совсем уж новый град — Где зрели тину мы, там ныне зрим Евфрат. Брег невский, каменем твердейшим украшенный И наводнением уже не устрашенный, Величье новое показывает нам; Величье вижу я по всем твоим странам, Великолепные зрю домы я повсюду, И вскоре я, каков ты прежде был, забуду. В десятилетнее ты время превращен, К Эдему новый путь по югу намощен. Иду между древес прекрасною долиной Во украшенный дом самой Екатериной, Который в месте том взвела Елисавет. А кто ко храму здесь Исакия идет, Храм для рождения узрит Петрова пышный: Изобразится им сей день, повсюду слышный. Узрит он зрак Петра, где был сожженный храм; Сей зрак поставила Екатерина там. Петрополь, возгласи с великой частью света: Да здравствует она, владея, многи лета.
Воспитание души
Александр Введенский
Мы взошли на, Боже, этот тихий мост где сиянье любим православных мест и озираем озираем кругом идущий забор залаяла собачка в кафтане и чехле её все бабкою зовут и жизненным бочком ну чтобы ей дряхлеть снимает жирны сапоги ёлки жёлтые растут расцветают и расцветают все смеются погиб вот уж… лет бросают шапки тут здесь повара сидят в седле им музыка играла и увлечённо все болтали вольно францусскому коту не наш ли это лагерь цыгане гоготали а фрачница легла патронами сидят им словно кум кричит макар а он ей говорит и в можжевелевый карман обратный бой кладёт меж тем на снег садится куда же тут бежать но русские стреляют фролов егор свисток альфред кровать листают МОНАХИ ЭТО ЕСТЬ пушечна тяжба зачем же вам бежатьмолочных молний осязуем гром пустяком трясёт пускаючи слезу и мужиком горюет вот это непременноно в ту же осень провожает горсточку их было восемьдесят нет с петром кружит волгу ласточку лилейный патрон сосет лебяжью косточку на мутной тропинке встречает ясных ангелов и молча спит болотосадятся на приступку порхая семеро вдвоёми видят. финкель окрест лежит орлом о чем ты кормишь плотно садятся на весы он качается он качается пред галантною толпою в которой публика часы и все мечтали перед этими людьми она на почки падает никто ничего не сознаёт стремится Бога умолить а дождик льёт и льёт и стенку это радует тогда францусские чины выходят из столовой давайте братцы начинать молвил пениеголовый и вышиб дверь плечом на мелочь все садятся и тыкнувшись ногой в штыки сижу кудрявый хвост горжусь о чем же плачешь ты их девушка была брюхата пятнашкой бреются они и шепчет душкой оближусь и в револьвер стреляет и вся страна теперь богата но выходил из чрева сын и ручкой бил в своё решето тогда щекотал часы и молча гаркнул: на здоровье! стали прочие вестись кого они желали снять печонка лопнула. смеются и все-таки теснятся гремя двоюродным рыдают тогда привстанет царь немецкий дотоль гуляющий под веткой поднявши нож великосветский его обратно вложит ваткой но будет это время — печь температурка и клистирь францусская царица стала петь обводит всё двояким взглядом голландцы дремлют молодцы вялый памятник влекомый летал двоякий насекомый очки сгустились затрещали ладошками уж повращали пора и спать ложитьсяи все опять садятся ОРЛАМИ РАССУЖДАЮТ и думаю что нету их васильев так вот и затих
Поток-богатырь
Алексей Константинович Толстой
1 Зачинается песня от древних затей, От веселых пиров и обедов, И от русых от кос, и от черных кудрей, И от тех ли от ласковых дедов, Что с потехой охотно мешали дела; От их времени песня теперь повела, От того ль старорусского краю, А чем кончится песня — не знаю. 2 У Владимира Солнышка праздник идет, Пированье идет, ликованье, С молодицами гридни ведут хоровод, Гуслей звон и кимвалов бряцанье. Молодицы что светлые звезды горят, И под топот подошв, и под песенный лад, Изгибаяся, ходят красиво, Молодцы выступают на диво. 3 Но Поток-богатырь всех других превзошел: Взглянет — искрами словно обмечет: Повернется направо — что сизый орел, Повернется налево — что кречет; Подвигается мерно и взад и вперед, То притопнет ногою, то шапкой махнет, То вдруг станет, тряхнувши кудрями, Пожимает на месте плечами. 4 И дивится Владимир на стройную стать, И дивится на светлое око: «Никому,— говорит,— на Руси не плясать Супротив молодого Потока!» Но уж поздно, встает со княгинею князь, На три стороны в пояс гостям поклонясь, Всем желает довольным остаться — Это значит: пора расставаться. 5 И с поклонами гости уходят домой, И Владимир княгиню уводит, Лишь один остается Поток молодой, Подбочася, по-прежнему ходит, То притопнет ногою, то шапкой махнет, Не заметил он, как отошел хоровод, Не слыхал он Владимира ласку, Продолжает по-прежнему пляску. 6 Вот уж месяц из-за лесу кажет рога, И туманом подернулись балки, Вот и в ступе поехала баба-яга, И в Днепре заплескались русалки, В Заднепровье послышался лешего вой, По конюшням дозором пошел домовой, На трубе ведьма пологом машет, А Поток себе пляшет да пляшет. 7 Сквозь царьградские окна в хоромную сень Смотрят светлые звезды, дивяся, Как по белым стенам богатырская тень Ходит взад и вперед, подбочася. Перед самой зарей утомился Поток, Под собой уже резвых не чувствует ног, На мостницы как сноп упадает, На полтысячи лет засыпает. 8 Много снов ему снится в полтысячи лет: Видит славные схватки и сечи, Красных девиц внимает радушный привет И с боярами судит на вече; Или видит Владимира вежливый двор, За ковшами веселый ведет разговор, Иль на ловле со князем гуторит, Иль в совете настойчиво спорит. 9 Пробудился Поток на Москве на реке, Пред собой видит терем дубовый; Под узорным окном, в закутно́м цветнике, Распускается розан махровый; Полюбился Потоку красивый цветок, И понюхать его норовится Поток, Как в окне показалась царевна, На Потока накинулась гневно: 10 «Шеромыжник, болван, неученый холоп! Чтоб тебя в турий рог искривило! Поросенок, теленок, свинья, эфиоп, Чертов сын, неумытое рыло! Кабы только не этот мой девичий стыд, Что иного словца мне сказать не велит, Я тебя, прощелыгу, нахала, И не так бы еще обругала!» 11 Испугался Поток, не на шутку струхнул: «Поскорей унести бы мне ноги!» Вдруг гремят тулумбасы; идет караул, Гонит палками встречных с дороги; Едет царь на коне, в зипуне из парчи, А кругом с топорами идут палачи,— Его милость сбираются тешить, Там кого-то рубить или вешать. 12 И во гневе за меч ухватился Поток: «Что за хан на Руси своеволит?» Но вдруг слышит слова: «То земной едет бог, То отец наш казнить нас изволит!» И на улице, сколько там было толпы, Воеводы, бояре, монахи, попы, Мужики, старики и старухи — Все пред ним повалились на брюхи. 13 Удивляется притче Поток молодой: «Если князь он, иль царь напоследок, Что ж метут они землю пред ним бородой? Мы честили князей, но не эдак! Да и полно, уж вправду ли я на Руси? От земного нас бога Господь упаси! Нам Писанием велено строго Признавать лишь небесного Бога!» 14 И пытает у встречного он молодца: «Где здесь, дядя, сбирается вече?» Но на том от испугу не видно лица: «Чур меня,— говорит,— человече!» И пустился бежать от Потока бегом; У того ж голова заходила кругом, Он на землю как сноп упадает, Лет на триста еще засыпает. 15 Пробудился Поток на другой на реке, На какой? не припомнит преданье. Погуляв себе взад и вперед в холодке, Входит он во просторное зданье, Видит: судьи сидят, и торжественно тут Над преступником гласный свершается суд. Несомненны и тяжки улики, Преступленья ж довольно велики: 16 Он отца отравил, пару теток убил, Взял подлогом чужое именье Да двух братьев и трех дочерей задушил — Ожидают присяжных решенья. И присяжные входят с довольным лицом: «Хоть убил,— говорят,— не виновен ни в чем!» Тут платками им слева и справа Машут барыни с криками: браво! 17 И промолвил Поток: «Со присяжными суд Был обычен и нашему миру, Но когда бы такой подвернулся нам шут, В триста кун заплатил бы он виру!» А соседи, косясь на него, говорят: «Вишь, какой затесался сюда ретроград! Отсталой он, то видно по платью, Притеснять хочет меньшую братью!» 18 Но Поток из их слов ничего не поймет, И в другое он здание входит; Там какой-то аптекарь, не то патриот, Пред толпою ученье проводит: Что, мол, нету души, а одна только плоть И что если и впрямь существует Господь, То он только есть вид кислорода, Вся же суть в безначалье народа. 19 И, увидя Потока, к нему свысока Патриот обратился сурово: «Говори, уважаешь ли ты мужика?» Но Поток вопрошает: «Какого?» «Мужика вообще, что смиреньем велик!» Но Поток говорит: «Есть мужик и мужик: Если он не пропьет урожаю, Я тогда мужика уважаю!» 20 «Феодал!— закричал на него патриот,— Знай, что только в народе спасенье!» Но Поток говорит: «Я ведь тоже народ, Так за что ж для меня исключенье?» Но к нему патриот: «Ты народ, да не тот! Править Русью призван только черный народ! То по старой системе всяк равен, А по нашей лишь он полноправен!» 21 Тут все подняли крик, словно дернул их бес, Угрожают Потоку бедою. Слышно: почва, гуманность, коммуна, прогресс, И что кто-то заеден средою. Меж собой вперерыв, наподобье галчат, Все об общем каком-то о деле кричат, И Потока с язвительным тоном Называют остзейским бароном. 22 И подумал Поток: «Уж, Господь борони, Не проснулся ли слишком я рано? Ведь вчера еще, лежа на брюхе, они Обожали московского хана, А сегодня велят мужика обожать! Мне сдается, такая потребность лежать То пред тем, то пред этим на брюхе На вчерашнем основана духе!» 23 В третий входит он дом, и объял его страх: Видит, в длинной палате вонючей, Все острижены вкруг, в сюртуках и в очках, Собралися красавицы кучей. Про какие-то женские споря права, Совершают они, засуча рукава, Пресловутое общее дело: Потрошат чье-то мертвое тело. 24 Ужаснулся Поток, от красавиц бежит, А они восклицают ехидно: «Ах, какой он пошляк! ах, как он неразвит! Современности вовсе не видно!» Но Поток говорит, очутясь на дворе: «То ж бывало у нас и на Лысой Горе, Только ведьмы хоть голы и босы, Но, по крайности, есть у них косы!» 25 И что видеть и слышать ему довелось: И тот суд, и о Боге ученье, И в сиянье мужик, и девицы без кос — Все приводит его к заключенью: «Много разных бывает на свете чудес! Я не знаю, что значит какой-то прогресс, Но до здравого русского веча Вам еще, государи, далече!» 26 И так сделалось гадко и тошно ему, Что он наземь как сноп упадает И под слово прогресс, как в чаду и дыму, Лет на двести еще засыпает. Пробужденья его мы теперь подождем; Что, проснувшись, увидит, о том и споем, А покудова он не проспится, Наудачу нам петь не годится.
По поводу юбилея Петра Первого
Алексей Апухтин
Двести лет тому назад Соизволил царь родиться… Раз, приехавши в Карлсбад, Вздумал шпруделя напиться. Двадцать восемь кружек в ряд В глотку царственную влились… Вот как русские лечились Двести лет тому назад. Много натворив чудес, Он процарствовал счастливо… «Борода не curgemass»,- Раз решил за кружкой пива. С треском бороды летят… Пытки, казни… Все в смятеньи!.. Так вводилось просвещенье Двести лет тому назад! А сегодня в храм святой, Незлопамятны, смиренны, Валят русские толпой И, коленопреклоненны, Все в слезах, благодарят Вседержителя благого, Что послал царя такого Двести лет тому назад.
Встреча
Аполлон Григорьев
*Рассказ в стихах Посвящается А.Фету* 1. Опять Москва, — опять былая Мелькает жизнь передо мной, Однообразная, пустая, Но даже в пустоте самой Хандры глубоко безотрадной В себе таящая залог — Хандры, которой русский бог Души, до жизни слишком жадной, Порывы дерзкие сковал, — Зачем? Он лучше, верно, знал, Предвидя гордую замашку Жить чересчур уж нараспашку, Перехвативши налету И пережив почти за даром, Что братья старшие в поту Чела, с терпением и жаром, Века трудились добывать, 2. Одни верхушки, как известно, Достались нам от стран чужих. И что же делать? Стало тесно Нам в гранях, ими отлитых. Мы переходим эти грани, Но не уставши, как они: От их борьбы, от их страданий Мы взяли следствие одни. И русский ум понять не может, Что их и мучит, и тревожит, Чего им рушить слишком жаль… Ему, стоящему на гранях, С желаньем жизни, с мощью в дланях, Ясней неведомая даль, И видит он орлиным оком В своём грядущем недалеком Мету совсем иной борьбы — Иракла новые столбы. 3. Теперь же — зритель равнодушный Паденья старых пирамид — С зевотой праздною и скучной На мир с просонья он глядит, Как сидень Муромец, от скуки Лежит да ждёт, сложивши руки… Зачем лежит? чего он ждёт? То знает бог… Он воззовёт К работе спящий дух народа, Когда урочный час придёт! Недаром царственного рода Скалы недвижней в нём оплот… Недаром бдят неспящим оком Над ним преемники Петра! — Придёт та славная пора, Когда в их подвиге высоком Заветы господа поймёт Избранный господом народ! 4. И пусть покамест он зевает, В затылке роется подчас, Хандрит, лениво протирает Спросонья пару мутных глаз. Так много сил под ленью праздной Затаено, как клад, лежит, И в той хандре однообразной Залог грядущего сокрыт, И в песни грустно-полусонной, Ленивой, вялой, монотонной Порыв размашисто-живой Сверкает молнией порой. То жажда лесу, вольной воли, Размеров новых бытия — Та песнь, о родина моя, Предчувствие великой доли!.. Проснёшься ты, — твой час пробьёт, Избранный господом народ! 5. С тебя спадут оковы лени, Сонливость праздной пустоты; Вождём племён и поколений К высокой цели встанешь ты. И просияет светом око, Зане, кто зрак раба принял, Тебя над царствами высоко, О Русь, поставить предызбрал. И воспарит орёл державный, 6. Но в срок великого призванья, Всё так же степь свою любя, Ты помянешь, народ избранья, Хандру, вскормившую тебя, Как нянька старая, бывало… Ты скажешь: «Добрая хандра За мною по пятам бежала, Гнала, бывало со двора В цыганский табор, в степь родную Иль в европейский Вавилон, Размыкать грусть-кручину злую, Рассеять неотвязный сон». Тогда тебе хандры старинной, Быть может, будет даже жаль — Так степняка берёт печаль По стороне своей пустынной; Так первый я — люблю хандру И, вероятно, с ней умру. 7. Люблю хандру, люблю Москву я, Хотел бы снова целый день Лежать с сигарою, тоскуя, Браня родную нашу лень; Или, без дела и без цели, Пуститься рыскать по домам, Где все мне страшно надоели, Где надоел я страшно сам И где, приличную осанку Принявши, с повестью в устах О политических делах, Всегда прочтённых на изнанку, Меня встречали… или вкось И вкривь — о вечном Nichts и Alles Решали споры. Так велось В Москве, бывало, — но остались В ней, вероятно, скука та ж, Вопросы те же, та же блажь. 8. Опять проходят предо мною Теней китайских длинный ряд, И снова брошен я хандрою На театральный маскарад. Театр кончается: лакеи, Толчками все разбужены, Ленивы, вялы и сонны, Ругая барские затеи, Тихонько в двери лож глядят И карт засаленных колоды В ливреи прячут… Переходы И лестницы уже кипят Толпой, бегущею заране Ко входу выбираться, — она Уж насладилася сполна И только щупает в кармане, Еще ль футляр покамест цел Или сосед его поддел? 9. А между тем на сцене шумно Роберта-Дьявола гремит Трио последнее: кипит Страданием, тоской безумной, Борьбою страшной… Вот и (он), Проклятьем неба поражен И величав, как образ медный, Стоит недвижимый и бледный, И, словно вопль, несется звук: Gieb mir mein Kind, mein Kind zuruck! И я… как прежде, я внимаю С невольной дрожью звукам тем И, снова полон, болен, нем, Рукою трепетной сжимаю Другую руку… И готов Опять лететь в твои объятья — Ты, с кем мы долго были братья, Певец хандры, певец снегов!.. 10. О, где бы ни был ты и что бы С тобою ни было, но нам, Я твердо верю, пополам Пришлось на часть душевной злобы, Разубеждения в себе, Вражды ко псам святого храма, И, знаю, веришь ты борьбе И добродетели Бертрама, Как в годы прежние… И пусть Нас разделили эти годы, Но в час, когда больная грусть Про светлые мечты свободы Напомнит нам, я знаю, вновь Тогда явится перед нами Былая, общая любовь С ее прозрачными чертами, С сияньем девственным чела, Чиста, как луч, как луч, светла! 11. Но вот раздался хор финальный, Его не слушает никто, Пустеют ложи; занято Вниманье знати театральной Совсем не хором: бал большой В известном доме; торопливо Спешат кареты все домой Иль подвигаются лениво. Пустеет кресел первый ряд, Но страшно прочие шумят… Стоят у рампы бертрамисты И не жалеют бедных рук, И вновь усталого артиста Зовет их хлопанье и стук, И вас (о страшная измена!) Вас, петербургская Елена, С восторгом не один зовет Московской сцены патриот. 12. О да! Склонился перед вами, Искусством дивным увлечен, Патриотизм; он был смешон, Как это знаете вы сами. Пред вами в страх и строгий суд Парижа пал — … Так что же вам до черни праздной, До местных жалких всех причуд? Когда, волшебница, в Жизели Эфирным духом вы летели Или Еленою — змеей Вились с вакхническим забвеньем, Своей изваянной рукой Зовя Роберта к наслажденьям, То с замирающей тоской, То с диким страсти упоеньем, — Вы были жрицей! Что для вас Нетрезвой черни праздный глас? 13. Смолкают крики постепенно, Всё тихо в зале, убрались И бертрамисты, но мгновенно От кресел очищают низ, Партер сливается со сценой, Театр не тот уж вовсе стал — И декораций переменой Он обращен в громадный зал, И отовсюду облит светом, И самый пол его простой, Хоть не совсем глядит паркетом, Но всё же легкою ногой По нем скользить, хоть в польке шумной, Сумеют дамы… Но увы! Не знать красавицам Москвы Парижа оргии безумной. 14. Уж полночь било… масок мало, Зато — довольно много шляп… Вот он, цыганский запевало И атаман — son nom mechappe. Одно я знаю: все именье Давно растратив на цыган, Давно уж на чужой карман Живет, по общему он мненью; А вот — философ и поэт В кафтане, в мурмолке старинной… С физиономиею длинной, Иссохший весь во цвете лет, И целомудренный, и чинный… Но здесь ему какая стать? Увы — он ходит наблюдать: Забавы умственной, невинной Пришел искать он на балу, И для того засел в углу. 15. Вот гегелист — филистер вечный, Славянофилов лютый враг, С готовой речью на устах, Как Nichts и Alles бесконечной, В которой четверть лишь ему Ясна немного самому. А вот — глава славянофилов Евтихий Стахьевич Панфилов, С славянски-страшною ногой, Со ртом кривым, с подбитым глазом, И весь как бы одной чертой Намазан русским богомазом. С ним рядом маленький идет Московский мистик, пожимая Ему десницу, наперед Перчатку, впрочем, надевая… Но это кто, как властелин, Перед толпой прошел один?
Современная песня
Денис Васильевич Давыдов
Был век бурный, дивный век: Громкий, величавый; Был огромный человек, Расточитель славы. То был век богатырей! Но смешались шашки, И полезли из щелей Мошки да букашки. Всякий маменькин сынок, Всякий обирала, Модных бредней дурачок, Корчит либерала. Деспотизма супостат, Равенства оратор, — Вздулся, слеп и бородат, Гордый регистратор. Томы Тьера и Рабо Он на память знает И, как ярый Мирабо, Вольность прославляет. А глядишь: наш Мирабо Старого Гаврило За измятое жабо Хлещет в ус да в рыло. А глядишь: наш Лафает Брут или Фабриций Мужиков под пресс кладет Вместе с свекловицей. Фраз журнальных лексикон, Прапорщик в отставке, Для него Наполеон — Вроде бородавки. Для него славнее бой Карбонаров бледных, Чем когда наш шар земной От громов победных Колыхался и дрожал, И народ в смятенье, Ниц упавши, ожидал Мира разрушенье. Что ж? — Быть может, наш герой Утомил свой гений И заботой боевой, И огнём сражений?.. Нет, он в битвах не бывал — Шаркал по гостиным И по плацу выступал Шагом журавлиным. Что ж? — Быть может, он богат Счастьем семьянина, Заменя блистанье лат Тогой гражданина?.. Нет, нахально подбочась, Он по дачам рыщет И в театрах, развалясь, Всё шипит да свищет. Что ж? — Быть может, старины Он бежал приманок? Звёзды, ленты и чины Презрел спозаранок? Нет, мудрец не разрывал С честолюбьем дружбы И теперь бы крестик взял… Только чтоб без службы. Вот гостиная в лучах: Свечи да кенкеты, На столе и на софах Кипами газеты; И превыспренний конгресс Двух графинь оглохших И двух жалких баронесс, Чопорных и тощих; Всё исчадие греха, Страстное новинкой; Заговорщица-блоха С мухой-якобинкой; И козявка-егоза — Девка пожилая, И рябая стрекоза — Сплетня записная; И в очках сухой паук — Длинный лазарони, И в очках плюгавый жук, Разноситель вони; И комар, студент хромой, В кучерской причёске, И сверчок, крикун ночной, Друг Крылова Моськи; И мурашка-филантроп, И червяк голодный, И Филипп Филиппыч — клоп, Муж… женоподобный, — Все вокруг стола — и скок В кипеть совещанья Утопист, идеолог, Президент собранья, Старых барынь духовник, Маленький аббатик, Что в гостиных бить привык В маленький набатик. Все кричат ему привет С аханьем и писком, А он важно им в ответ: Dominus vobiscum! И раздолье языкам! И уж тут не шутка! И народам и царям — Всем приходит жутко! Всё, что есть,— всё пыль и прах! Всё, что процветает, — С корнем вон! — Ареопаг Так определяет. И жужжит он, полн грозой, Царства низвергая… А России — Боже мой! — Таска… да какая! И весь размежёван свет Без войны и драки! И России уже нет, И в Москве поляки! Но назло врагам она Всё живет и дышит, И могуча, и грозна, И здоровьем пышет, Насекомых болтовни Внятием не тешит, Да и место, где они, Даже не почешет. А когда во время сна Моль иль таракашка Заползёт ей в нос, — она Чхнёт — и вон букашка!
По поводу юбилея Петра Первого
Иннокентий Анненский
Двести лет тому назад Соизволил царь родиться… Раз, приехавши в Карлсбад, Вздумал шпруделя напиться. Двадцать восемь кружек в ряд В глотку царственную влились… Вот как русские лечились Двести лет тому назад.Много натворив чудес, Он процарствовал счастливо… «Борода не curgemass»,- Раз решил за кружкой пива. С треском бороды летят… Пытки, казни… Все в смятеньи!.. Так вводилось просвещенье Двести лет тому назад!А сегодня в храм святой, Незлопамятны, смиренны, Валят русские толпой И, коленопреклоненны, Все в слезах, благодарят Вседержителя благого, Что послал царя такого Двести лет тому назад.30 мая 1872
Китеж
Максимилиан Александрович Волошин
[B]1[/B] Вся Русь — костер. Неугасимый пламень Из края в край, из века в век Гудит, ревёт… И трескается камень. И каждый факел — человек. Не сами ль мы, подобно нашим предкам, Пустили пал? А ураган Раздул его, и тонут в дыме едком Леса и села огнищан. Ни Сергиев, ни Оптина, ни Саров — Народный не уймут костер: Они уйдут, спасаясь от пожаров, На дно серебряных озер. Так, отданная на поток татарам, Святая Киевская Русь Ушла с земли, прикрывшись Светлояром… Но от огня не отрекусь! Я сам — огонь. Мятеж в моей природе, Но цепь и грань нужны ему. Не в первый раз, мечтая о свободе, Мы строим новую тюрьму. Да, вне Москвы — вне нашей душной плоти, Вне воли медного Петра — Нам нет дорог: нас водит на болоте Огней бесовская игра. Святая Русь покрыта Русью грешной, И нет в тот град путей, Куда зовет призывный и нездешной Подводный благовест церквей. [B]2[/B] Усобицы кромсали Русь ножами. Скупые дети Калиты Неправдами, насильем, грабежами Ее сбирали лоскуты. В тиши ночей, звездяных и морозных, Как лютый крестовик-паук, Москва пряла при Темных и при Грозных Свой тесный, безысходный круг. Здесь правил всем изветчик и наушник, И был свиреп и строг Московский князь — «постельничий и клюшник У Господа», — помилуй Бог! Гнездо бояр, юродивых, смиренниц — Дворец, тюрьма и монастырь, Где двадцать лет зарезанный младенец Чертил круги, как нетопырь. Ломая кость, вытягивая жилы, Московский строился престол, Когда отродье Кошки и Кобылы Пожарский царствовать привел. Антихрист-Петр распаренную глыбу Собрал, стянул и раскачал, Остриг, обрил и, вздернувши на дыбу, Наукам книжным обучал. Империя, оставив нору кротью, Высиживалась из яиц Под жаркой коронованною плотью Своих пяти императриц. И стала Русь немецкой, чинной, мерзкой. Штыков сияньем озарен, В смеси кровей Голштинской с Вюртембергской Отстаивался русский трон. И вырвались со свистом из-под трона Клубящиеся пламена — На свет из тьмы, на волю из полона — Стихии, страсти, племена. Анафем церкви одолев оковы, Повоскресали из гробов Мазепы, Разины и Пугачевы — Страшилища иных веков. Но и теперь, как в дни былых падений, Вся омраченная, в крови, Осталась ты землею исступлений — Землей, взыскующей любви. [B]3[/B] Они пройдут — расплавленные годы Народных бурь и мятежей: Вчерашний раб, усталый от свободы, Возропщет, требуя цепей. Построит вновь казармы и остроги, Воздвигнет сломанный престол, А сам уйдет молчать в свои берлоги, Работать на полях, как вол. И, отрезвясь от крови и угара, Цареву радуясь бичу, От угольев погасшего пожара Затеплит ярую свечу. Молитесь же, терпите же, примите ж На плечи крест, на выю трон. На дне души гудит подводный Китеж — Наш неосуществимый сон!
Еще 13 восьмистиший
Наталья Горбаневская
Станция метро какого-то святого, имени чьего не вычесть, ни прочесть. Утро — как ситро до дна загазирова- но — но ничего, была бы только честь. Отлипни от компьютера и выйди вся, чтоб мир обнять пятью стира- ющимися… Чтоб лист и куст под дождичком и зреть, и есть, и ощупью, как ножичком, насквозь пролезть. Сантиметрика стиха и квадратная — стихов, не лузга, не шелуха, соло, соло, а не хор, соло, соло — значит, соль, соле мио, посоли шелестящую юдоль шелушащейся земли. Сократ, ты доблестный муж, но дурной супруг, твоя Ксантиппа оклеветана в веках стократ, и незаслуженно, да и к тому ж однажды вдруг ее имя как щит на руках суфражетки воздвигнут… Так вот за что ты испил цикуту, за девятнадцатый-двадцатый век нашей эры. Человек без сил на пиру говорит Платону: «За какую чушь я умру». Как цитату из графа Толстого, миллионы шептали: «За что?» А за то, что растленное слово над убогой вселенной взошло. Ослепленные жаром и яром, лбы и выи послушно клоня… И остались за кругом Полярным — не шепча, никого не кляня. Пафос переходит в патетику, этика теснит эстетику. Спасительная ирония? — Нет, пожалуйста, кроме меня. На берегах идиллии, на пастбищах буколики, давай ищи иди меня, отыщешь ли? Нисколько. Синее море, белый пароход. Белое горе, последний поход. Ты не плачь, Маруся, приезжай в Париж, «поэтами воспетый от погребов до крыш». Хруст. Это хворосту воз из лесу медленно в гору. Значит: «Постой, паровоз». Значит: груженому фору. Груз. Это гравий хрустит на тормознувшей платформе. Стрелочник ждет, анархист, с бомбою при семафоре. Наглости, дерзости, натиска или и впрямь наплевательства неистощимый родник… Да над водой не поник тополь ли, клен ли классический, вычленен, вычищен, вычислен, вычитан до запятых — чёрта ли лысого в них? Вытекая из устья и впадая в исток, все твержу наизусть я: «Дайте срок — дали срок». Из потьмы захолустья заглянуть на чаек в ваши кущи. И пусть я не река, ручеек. Ручья вода — вода ничья, безумец, пей, и пей, мудрец, и только очередь с плеча положит пьющему конец. И будет пить полдневный жар и видеть сам себя во сне, как он бежал — не добежал, лицом к ручью или к стене. Ни драмы, ни трагедии, билет в руке зажми. Уедете, приедете и будете людьми. Но за столом обеденным пустой зияет стул. На паперти в Обыденном патруль ли, караул… Ничего себе неделька начинается: новогодняя индейка в печи мается, всё в чаду — летосчисленье, хлеб и маятник, и возводит населенье себе памятник.
Принцип параллелизма тем
Вадим Шершеневич
Были месяцы скорби, провала и смуты. Ордами бродила тоска напролет, Как деревья пылали часов минуты, И о боге мяукал обезумевший кот. В этот день междометий, протяжный и душный, Ты охотилась звонким гременьем труб, И слетел с языка мой сокол послушный, На вабило твоих покрасневших губ. В этот день обреченный шагом иноверца, Как поклониик легких тревожных страстей, На престол опустевшего сердца Лжедимитрий любви моей, Он взошел горделиво, под пышные марши, Когда залили луны томящийся час, Как мулаты обстали престол монарший Две пары скользских и карих глаз. Лишь испуганно каркнул, как ворон полночный, Громкий хруст моих рук в этот бешенный миг, За Димитрием вслед поцелуй твой порочный, Как надменная панна Марина, возник. Только разум мой кличет к восстанью колонны, Ополчает и мысли, и грезы, и сны, На того, кто презрел и нарушил законы, Вековые заветы безвольной страны. Вижу помыслы ринулись дружною ратью, Эти слезы из глаз — под их топотом пыль, Ты сорвешься с престола, словно с губ проклятье, Только пушка твой пепел повыкинет в быль. Все исчезнет; как будто ты не был на свете, Не вступал в мое сердце владеть и царить. Все пройдет в никуда, лишь стихи, мои дети, Самозванца не смогут никогда позабыть.
Другие стихи этого автора
Всего: 220Вот уж снег последний в поле тает
Алексей Константинович Толстой
Вот уж снег последний в поле тает, Теплый пар восходит от земли, И кувшинчик синий расцветает, И зовут друг друга журавли.Юный лес, в зеленый дым одетый, Теплых гроз нетерпеливо ждет; Всё весны дыханием согрето, Всё кругом и любит и поет;Утром небо ясно и прозрачно. Ночью звезды светят так светло; Отчего ж в душе твоей так мрачно И зачем на сердце тяжело?Грустно жить тебе, о друг, я знаю, И понятна мне твоя печаль: Отлетела б ты к родному краю И земной весны тебе не жаль…
Грядой клубится белою
Алексей Константинович Толстой
Грядой клубится белою Над озером туман; Тоскою добрый молодец И горем обуян. Не довеку белеется Туманная гряда, Рассеется, развеется, А горе никогда!
Замолкнул гром, шуметь гроза устала
Алексей Константинович Толстой
Замолкнул гром, шуметь гроза устала, Светлеют небеса, Меж черных туч приветно засияла Лазури полоса; Еще дрожат цветы, полны водою И пылью золотой, — О, не топчи их с новою враждою Презрительной пятой!
То было раннею весной
Алексей Константинович Толстой
То было раннею весной, Трава едва всходила, Ручьи текли, не парил зной, И зелень рощ сквозила; Труба пастушья поутру Еще не пела звонко, И в завитках еще в бору Был папоротник тонкий. То было раннею весной, В тени берез то было, Когда с улыбкой предо мной Ты очи опустила. То на любовь мою в ответ Ты опустила вежды — О жизнь! о лес! о солнца свет! О юность! о надежды! И плакал я перед тобой, На лик твой глядя милый,- То было раннею весной, В тени берез то было! То было утро наших лет — О счастие! о слезы! О лес! о жизнь! о солнца свет! О свежий дух березы!
Клонит к лени полдень жгучий
Алексей Константинович Толстой
Из Крымских очерковКлонит к лени полдень жгучий, Замер в листьях каждый звук, В розе пышной и пахучей, Нежась, спит блестящий жук; А из камней вытекая, Однозвучен и гремуч, Говорит, не умолкая, И поет нагорный ключ.
Я задремал, главу понуря
Алексей Константинович Толстой
Я задремал, главу понуря, И прежних сил не узнаю; Дохни, господь, живящей бурей На душу сонную мою.Как глас упрека, надо мною Свой гром призывный прокати, И выжги ржавчину покоя, И прах бездействия смети.Да вспряну я, тобой подъятый, И, вняв карающим словам, Как камень от удара млата, Огонь таившийся издам!
Я вас узнал, святые убежденья
Алексей Константинович Толстой
Я вас узнал, святые убежденья, Вы спутники моих минувших дней, Когда, за беглой не гоняясь тенью, И думал я и чувствовал верней, И юною душою ясно видел Всe, что любил, и всe, что ненавидел! Средь мира лжи, средь мира мне чужого, Не навсегда моя остыла кровь; Пришла пора, и вы воскресли снова, Мой прежний гнев и прежняя любовь! Рассеялся туман и, слава богу, Я выхожу на старую дорогу! По-прежнему сияет правды сила, Ее сомненья боле не затмят; Неровный круг планета совершила И к солнцу снова катится назад, Зима прошла, природа зеленеет, Луга цветут, весной душистой веет!
Что ты голову склонила
Алексей Константинович Толстой
Что ты голову склонила? Ты полна ли тихой ленью? Иль грустишь о том, что было? Иль под виноградной сенью Начертания сквозные Разгадать хотела б ты, Что на землю вырезные Сверху бросили листы? Но дрожащего узора Нам значенье непонятно — Что придет, узнаешь скоро, Что прошло, то невозвратно! Час полуденный палящий, Полный жизни огневой, Час веселый настоящий, Этот час один лишь твой! Не клони ж печально взора На рисунок непонятный — Что придет, узнаешь скоро, Что прошло, то невозвратно!
Что ни день, как поломя со влагой
Алексей Константинович Толстой
Что ни день, как поломя со влагой, Так унынье борется с отвагой, Жизнь бежит то круто, то отлого, Вьется вдаль неровною дорогой, От беспечной удали к заботам Переходит пестрым переплетом, Думы ткут то в солнце, то в тумане Золотой узор на темной ткани.
Что за грустная обитель
Алексей Константинович Толстой
Что за грустная обитель И какой знакомый вид! За стеной храпит смотритель, Сонно маятник стучит!Стукнет вправо, стукнет влево, Будит мыслей длинный ряд; В нем рассказы и напевы Затверженные звучат.А в подсвечнике пылает Догоревшая свеча, Где-то пес далеко лает, Ходит маятник, стуча;Стукнет влево, стукнет вправо, Все твердит о старине; Грустно так! Не знаю, право, Наяву я иль во сне?Вот уж лошади готовы — Сел в кибитку и скачу,- Полно, так ли? Вижу снова Ту же сальную свечу,Ту же грустную обитель, И кругом знакомый вид, За стеной храпит смотритель, Сонно маятник стучит…
Хорошо, братцы, тому на свете жить
Алексей Константинович Толстой
Хорошо, братцы, тому на свете жить, У кого в голове добра не много есть, А сидит там одно-одинешенько, А и сидит оно крепко-накрепко, Словно гвоздь, обухом вколоченный. И глядит уж он на свое добро, Всё глядит на него, не спуская глаз, И не смотрит по сторонушкам, А знай прет вперед, напролом идет, Давит встречного-поперечного.А беда тому, братцы, на свете жить, Кому бог дал очи зоркие, Кому видеть дал во все стороны, И те очи у него разбегаются; И кажись, хорошо, а лучше есть! А и худо, кажись, не без доброго! И дойдет он до распутьица, Не одну видит в поле дороженьку, И он станет, призадумается, И пойдет вперед, воротится, Начинает идти сызнова; А дорогою-то засмотрится На луга, на леса зеленые, Залюбуется на божьи цветики И заслушается вольных пташечек. И все люди его корят, бранят: «Ишь идет, мол, озирается, Ишь стоит, мол, призадумался, Ему б мерить всё да взвешивать, На все боки бы поворачивать. Не бывать ему воеводою, Не бывать ему посадником, Думным дьяком не бывать ему. Ни торговым делом не правити!»
Ходит Спесь, надуваючись
Алексей Константинович Толстой
Ходит Спесь, надуваючись, С боку на бок переваливаясь. Ростом-то Спесь аршин с четвертью, Шапка-то на нем во целу сажень, Пузо-то его все в жемчуге, Сзади-то у него раззолочено. А и зашел бы Спесь к отцу, к матери, Да ворота некрашены! А и помолился б Спесь во церкви божией, Да пол не метен! Идет Спесь, видит: на небе радуга; Повернул Спесь во другую сторону: Не пригоже-де мне нагибатися!