Цыганские песни

Алексей Константинович Толстой

Из Индии дальной На Русь прилетев, Со степью печальной Их свыкся напев, Свободные звуки, Журча, потекли, И дышат разлукой От лучшей земли. Не знаю, оттуда ль Их нега звучит, Но русская удаль В них бьет и кипит; В них голос природы, В них гнева язык, В них детские годы, В них радости крик; Желаний в них знойный Я вихрь узнаю, И отдых спокойный В счастливом краю, Бенгальские розы, Свет южных лучей, Степные обозы, Полет журавлей, И грозный шум сечи, И шепот струи, И тихие речи, Маруся, твои!

Похожие по настроению

Цыганка

Александр Петрович Сумароков

Цыганку женщина дарила, И говорила: Рабѣнка я имѣть хочу, Ты здѣлай мнѣ, я ето заплачу- Цыганка говоритъ на ету рѣчь погану: Поди къ цыгану.

Ночлег чумаков

Алексей Кольцов

Вблизи дороги столбовой Ночует табор кочевой Сынов Украины привольной. В степи и пасмурно и темно: Ни звезд блестящих, ни луны На небе нет; и тишины Ночной ничто не нарушает; Порой проезжий лишь играет, И колокольчик почтовой, Звеня над тройкой удалой, На миг молчанье прерывает. Между возов огонь горит; На тагане котел висит; Чумак раздетый, бородатый, Поджавшись на ногах, сидит И кашу с салом кипятит. За табором невдалеке Волы усталые пасутся; Они никем не стерегутся. Беспечно пред огнем в кружке Хохлы чумазые, седые, С усами хлопцы молодые, Простершись на траве, лежат И вдаль невесело глядят. Чем чумаков прогнать дремоту? Давно ль утратили охоту Они петь песни старины? Чем ныне так развлечены? Бывало, часто, ночью темной, Я с ними время разделял И, помню, песням их внимал С какой-то радостью невольной… Но вот во тьме игра свирели, Вот тихо под свирель запели Они про жизнь своих дедов, Украйны вольныя сынов… И как те песни сердцу милы, Как выразительны, унылы, Протяжны, звучны и полны Преданьями родной страны!..

Скоморохи

Алексей Толстой

Из болот да лесов мы идем, Озираемся, песни поем; Нехорошие песни – бирючьи, Будто осенью мокрые сучья Раскачала и плачется ель, В гололедицу свищет метель, Воет пес на забытом кургане, Да чернеется яма в бурьяне, Будто сына зарезала мать… Мы на свадьбу идем пировать: Пированье – браги нет, Целованье – бабы нет, И без песни пиво – квас, Принимай, хозяин, нас. Хозяину, хозяюшке – слава! Невесте да молодцу – слава! Всем бородам поклон да слава! А нам, дуракам, у порога сидеть, В бубенцы звенеть да песни петь, Песни петь, на гуслях играть, Под гуслярный звон весело плясать… Разговаривай звончее, бубенцы! Ходу, ходу, руки, ноги, – лопатцы… Напоил, хозяин, допьяна вином, Так покажь, где до рассвета отдохнем; Да скажи-ка, где лежит твоя казна, Чтоб ошибкою не взять ее со сна. Да укажь-ка, где точило мы найдем, – Поточить ножи булатные на нем; Нож булатный скажет сказку веселей… Наливай-ка брагу красную полней… Скоморохи, скоморохи, удальцы! Стоном-стонут скоморошьи бубенцы!

Пара лошадей

Габдулла Мухамедгарифович Тукай

Лошадей в упряжке пара, на Казань лежит мой путь, И готов рукою крепкой кучер вожжи натянуть. Свет вечерний тих и ласков, под луною всё блестит, Ветерок прохладный веет и ветвями шевелит. Тишина кругом, и только мысли что-то шепчут мне, Дрема мне глаза смыкает, сны витают в тишине. Вдруг, открыв глаза, я вижу незнакомые поля, — Что разлукою зовется, то впервые вижу я. Край родной, не будь в обиде, край любимый, о, прости, Место, где я жил надеждой людям пользу принести! О, прощай, родимый город, город детства моего! Милый дом во мгле растаял — словно не было его. Скучно мне, тоскует сердце, горько думать о своем. Нет друзей моих со мною, я и дума — мы вдвоем. Как на грех, еще и кучер призадумался, притих, Ни красавиц он не славит, ни колечек золотых. Мне недостает чего-то, иль я что-то потерял? Всем богат я, нет лишь близких, сиротой я нынче стал. Здесь чужие все: кто эти Мингали и Бикмулла, Биктимир? Кому известны их поступки и дела? Я с родными разлучился, жить несносно стало мне, И по милым я скучаю, как по солнцу, по луне. И от этих дум тяжелых головою я поник, И невольно слезы льются — горя горького родник. Вдруг ушей моих коснулся голос звонкий, молодой: «Эй, шакирд, вставай скорее! Вот Казань перед тобой!» Вздрогнул я, услышав это, и на сердце веселей. «Ну, айда, быстрее, кучер! Погоняй своих коней!» Слышу я: призыв к намазу будит утреннюю рань. О, Казань, ты грусть и бодрость! Светозарная Казань! Здесь деянья дедов наших, здесь священные места, Здесь счастливца ожидают милой гурии уста. Здесь науки, здесь искусства, просвещения очаг, Здесь живет моя подруга, райский свет в ее очах. перевод: А.Ахматова

Цыганская песня (я вновь пред тобою…)

Иннокентий Анненский

Я вновь пред тобою стою очарован…О, пой, моя милая, пой, не смолкая, Любимую песню мою О том, как, тревожно той песне внимая, Я вновь пред тобою стою!Та песня напомнит мне время былое, Которым душа так полна, И страх, что щемит мое сердце больное, Быть может, рассеет она.Боюсь я, что голос мой, скорбный и нежный, Тебя своей страстью смутит, Боюсь, что от жизни моей безнадежной Улыбка твоя отлетит.Мне жизнь без тебя словно полночь глухая В чужом и безвестном краю… О, пой, моя милая, пой, не смолкая, Любимую песню мою!1870-е годы.

Песня-быль

Иван Суриков

Ох, сторонка, ты, сторонка, Сторона степная! Едешь, едешь — хоть бы хата… В небе ночь глухая.Задремал ямщик — и кони Мелкою рысцою Чуть трусят, и колокольчик Смолкнул под дугою.По степным оврагам волки Бродят, завывая, В тростниках свою добычу Зорко выжидая.«Эй, ямщик! ты дремлешь, малый?. Эдак поневоле На зубах волков придется Нам остаться в поле».Встрепенулся парень, вскинул Кверху кнут ременный И стегнул им коренного: «Эх ты, забубённый!»И взвились степные кони — Бешено несутся, Колокольчика по степи Звуки раздаются…Едем, едем, — хоть бы хата… Огонечек в поле… Отдохнул бы на ночлеге, — Рад бы этой доле!Вдруг мне молвил, обернувшись, Мой ямщик удалый: «Эдак ехать, то в трясину Угодим, пожалуй!Здесь, лишь чуть свернешь с дороги — И затонешь живо». Он сдержал коней — и песню Затянул тоскливо:«Ах ты, молодость, Моя молодость! Ах ты, буйная, Ты, разгульная!Ты зачем рано Прокатилася — И пришла старость, Не спросилася?Как женил меня Родной батюшка, Говорила мне Родна матушка:«Ты женись, женись, Моя дитятко, Ты женись, женись, Бесталанный сын!»И женился я, Бесталанный сын — Молода жена Не в любовь пришла,Не в любовь пришла И не по сердцу, Не по нраву мне Молодецкому.На руке лежит, Что колодинка, А в глаза глядит, Что змея шипит…Ах, не то была Красна девица, Моя прежняя Полюбовница:На руке лежит, Будто перышко; А в глаза глядит — Целовать велит…»Ох, сторонка, ты, сторонка Сторона степная! У тебя родилась песня, Песня былевая.Глубока она, кручинна, Глубока, как море… Пережита эта песня, Выстрадана в горе…И встает в глазах печальный Парень предо мною, Загубивший свою долю Волею чужою.Слышу тихие слова я Матери скорбящей, И рабы безвольной мужа, Робкой, все сносящей:«Ты женись, женись, мой милый, Дорогой, желанный! Ты женись, женись, родимый Сын мой бесталанный!»И женился бесталанный… Сгибло счастье-доля: Что любил он, разлучила С тем отцова воля.Ох, сторонка, ты, сторонка, Сторона степная! У тебя кручины-горя Нет конца и края!

Искушение

Валентин Берестов

К братишке на базаре цыганка подошла, По волосам кудрявым рукою провела: «Пойдёшь ли, кучерявенький, в мой табор кочевой?» А мне и не сказала цыганка ничего. А мне бы стук телеги, тугой палатки кров, Дороги без дороги, ночлеги у костров. Гадалка недогадлива, наверное, была И главного бродягу с собой не позвала. А может, догадалась, но звать не стала в путь: «Побудь ещё с братишкой и с матерью побудь».

Московские цыганы

Владимир Бенедиктов

Хор готов. Вожатый ярый Вышел; волю ждал плечу: Заиграло; вспыхнул старый! Стал, моргнул, качнул гитарой, Топнул, брякнул; — тише! чу! Груша поёт: голосок упоительный Тонкой серебряной нитью дрожит, Как замирает он в неге мучительной… Чу!.. Гром!.. Взрыв!.. Буря шумит. Грянул хор, сверкнули брызги От каскада голосов. Пламя молний! Ветра взвизги! Моря вой и шум лесов! Град ударов звонкой сечи! Перекрёстная гроза! Огнь из уст! Из глаз картечи! Пышут груди; ноют плечи; Рыщут дикие глаза. Вот запевает Лебедь — чародейка: Звонкий напев её душу сквозит, Льётся, как струйка, и вьётся, как змейка. Ластится к сердцу и сладко язвит. Чу!.. Свист!.. Вопль!.. Пожар трескучий! Гармоническая брань! То разинул хор гремучий Полну бешеных созвучий Раскалённую гортань! Вот разгульный крик несётся: ‘Мы живём среди полей! ‘ Весь в огне Илья трясётся, Размахнётся, развернётся: ‘Живо! Веселей! ‘ А вот ‘В тёмном лесе’ — Матрёна колотит. Колотит, молотит, кипит и дробит, Кипит и колотит, дробит и молотит. И вот — поднялась, и взвилась, и дрожит… Врозь руками размахнула — Хочет целый мир обнять. Вот плывёт… скользит… вздрогнула, Кости старые тряхнула, Повернулась — да опять! Чудо — ведьма ты, злодейка! Вне себя Илья стучит, Рвётся, свищет и кричит: ‘Жизнь для нас — копейка! ‘

Памяти Александра Блока

Всеволод Рождественский

Обернулась жизнь твоя цыганкою, А в ее мучительных зрачках Степь, закат да с горькою тальянкою Поезда на запасных путях.Ты глазами, словно осень, ясными Пьешь Россию в первый раз такой — С тройкой, с колокольцами напрасными, С безысходной девичьей тоской.В пламенное наше воскресение, В снежный вихрь — за голенищем нож — На высокое самосожжение Ты за ней, красавицей, пойдешь.Довелось ей быть твоей подругою, Роковою ночью, без креста, В первый раз хмельной крещенской вьюгою Навсегда поцеловать в уста…Трех свечей глаза мутно-зеленые, Дождь в окне, и острые, углом, Вижу плечи — крылья преломленные — Под измятым черным сюртуком.Спи, поэт! Колокола да вороны Молчаливый холм твой стерегут, От него на все четыре стороны Русские дороженьки бегут.Не попам за душною обеднею Лебедей закатных отпевать… Был ты нашей песнею последнею, Лучшей песней, что певала Мать. Стихи Александра Блока

Кочевники Красоты

Вячеслав Всеволодович

Кочевники Красоты — вы, художники. «Пламенники»Вам — пращуров деревья И кладбищ теснота! Вам вольные кочевья Сулила Красота. Вседневная измена, Вседневный новый стан: Безвыходного плена Блуждающий обман. О, верьте далей чуду И сказке всех завес, Всех весен изумруду, Всей широте небес! Художники, пасите Грез ваших табуны; Минуя, всколосите — И киньте — целины! И с вашего раздолья Низриньтесь вихрем орд На нивы подневолья, Где раб упрягом горд. Топчи их рай, Аттила,— И новью пустоты Взойдут твои светила, Твоих степей цветы.