Прибежище добродетели, баллет
СТИХОТВОРСТВО и РАСПОЛОЖЕНІЕ ДРАМЫ Г. СУМАРОКОВА. —— Музыка Г. Раупаха; Танцы и основаніе Драмы Г. Гильфердинга; Теятральныя украшенія, Г. Перезинотти. ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА.ДОБРОДѢТЕЛЬ, Г. Елисавета Бѣлоградская. МИНЕРВА, Г. Шарлотта Шлаковская. (Пѣвица ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА камермузыки. ) ГЕНІЙ ЕВРОПЫ, Г. Иванъ Татищевъ. ГЕНІЙ АЗІИ, Г. Степанъ Евстаѳіевъ. ГЕНІЙ АФРИКИ, Г. Степанъ Писаренко. ГЕНІЙ АМЕРИКИ, Г. Григорей Покасъ. (Придворныя ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА пѣвчія.) ЕВРОПЕЕЦЪ, Г. Алексѣй Поповъ. ЕВРОПЕЯНКА, Г. Елисавета Билау. АЗІЯТЕЦЪ, Г. Иванъ Дмитревской. АЗІЯТКА, Г. Аграфена Дмитревская. АФРИКАНЕЦЪ, Г. Григорій Волковъ. АФРИКАНКА, Г. Анна Тихонова. АМЕРИКАНЕЦЪ, Г. Ѳедоръ Волковъ. АМЕРИКАНКА, Г. Марья Волкова. (Придворныя ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА Россійскаго Теятра Комедіанты.)ВЪ ТАНЦАХЪ. Придворныя ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА Танцовщики и Танцовщицы; а музыка Г. Старцера. ПРИБѢЖИЩЕ ДОБРОДѢТЕЛИ.БАЛЛЕТЪ.——ЧАСТЬ І.Теятръ представляетъ чертоги, въ которыхъ видна въ горести сѣдящая Добродѣтель.ХОРЪ.Истинны о дщерь прекрасна! Вся печаль твоя напрасна; Сыщешъ мѣсто ты себѣ.*Во злодѣйство миръ пустился, Но не весь преобратился , Жертвуетъ еще тебѣ.ДОБРОДѢТЕЛЬ.О ты превратный миръ! ты самъ тому свидѣтель, Колико стѣснена тобою Добродѣтель. Уже прибѣжища нигдѣ не вижу я, Скончалась на земли на вѣки власть моя: Лишилась истинна великолѣпна вида; Вездѣ свирѣпости, лукавство и обида, Убійствіе, татьба, насиліе, разбой, Неправосудіе, вдовицъ и сирыхъ вой. Хотя меня уста всемѣстно прославляютъ, Сердца безъ жалости всемѣстно оставляютъ, И мнѣ ругаются не чувствуя стыда: Ожесточилася Европа навсегда.ЕВРОПЕЯНКА.Когда рожденіе родитель забываетъ; Въ тебѣ одной моя надежда пребываетъ: Отъемлетъ у меня, любезнаго отецъ, И радостямъ моимъ онъ дѣлаетъ конецъ: Стенанья моего онъ болѣе не внемлетъ, Богатствомъ ослѣпленъ любовника отъемлетъ: Онъ всѣ на кровь свою свирѣпства устремилъ, И отдаетъ меня тому, кто мнѣ не милъ.ДОБРОДѢТЕЛЬ.Одно сіе тебѣ нещастной отвѣчаю: Хочу тебѣ помочь, но помощи не чаю, Пойду изобличать мучителя сево: Но кто послушаетъ закона моево! (Отходитъ.)ЕВРОПЕЯНКА.Источникъ горести и злой моей напасти, Рушитель пагубный моей спокойной страсти, Прелютый хищникъ всѣхъ моихъ приятныхъ думъ! Богатство! весь тобой смущается мой умъ.ЕВРОПЕЕЦЪ.Сей день меня съ тобой на вѣки разлучаетъ.ЕВРОПЕЯНКА.И наши радости на вѣки окончаетъ.ЕВРОПЕЕЦЪ.Мучительный огонь любовничей крови!ЕВРОПЕЯНКА.Плачевныя плоды нѣжнѣйшія любви!ЕВРОПЕЕЦЪ.Пріятны времена всѣ нынь вы миновались. Минуты щастливы, гдѣ нынѣ вы дѣвались! Почто летаете на мысли вы моей! О небо, для чево я милъ толико ей! Почто я милъ тебѣ! почто — — А ты пылая! Страдай смятенный духъ! О часть моя презлая!ЕВРОПЕЯНКА.Не ради щастія предписано судьбой, Но для лютѣйшихъ бѣдъ спознаться мнѣ съ тобой. Не жить, но мучиться, родилися мы оба: Моя наставша жизнь противняе мнѣ гроба, Разсѣяла мой умъ и поразила грудь. О рокъ, отверзи мнѣ скоряе къ смерти путь!ДОБРОДѢТЕЛЬ.Преодолѣйтеся, и мысли покорите, Въ великодушіе страсть нѣжну претворите. Ко злату твой отецъ почтеніе храня, Что я ни говорю, не слушаетъ меня.ЕВРОПЕЕЦЪ.Лишился я тебя.ЕВРОПЕЯНКА.И я тебя лишилась.ДОБРОДѢТЕЛЬ.Страдайте бѣдныя; часть ваша совершилась. (Европеецъ и Европеянка отходятъ.) Куда ни погляжу, перемѣнился свѣтъ, Отецъ супругой дочь богатству отдаетъ! (Геній приходитъ.) Скажи ты геній мнѣ, еще ли мы въ надеждѣ?ГЕНІЙ.Европа и теперь злодѣйствуетъ какъ прежде.ДОБРОДѢТЕЛЬ.Когда прияла здѣсь неправда полну власть, Пойду въ иную я подсолнечныя часть. Прости страна, гдѣ я сидѣла на престолѣ, И гдѣ народъ моей повиновался волѣ: Простите области, гдѣ жертвенникъ наукъ; Отколѣ проницалъ вселенну славы звукъ, Прости позорище труда умовъ толикихъ. Простите гробы всѣ и прахъ мужей великихъ. Простите вы лѣса, вы горы и луга, И волны моющи Европины брега. Простите озера, источники и рѣки. Не буду зрѣть тебя Европа! я во вѣки.ГЕНІЙ.Тебя отъ нашихъ странъ, Лукавство отсылаетъ. Неправда здѣсь пылаетъ, Вездѣ у насъ обманъ: Ты сира здѣсь и нища; Ищи себѣ жилища.—— ЧАСТЬ ІІ. Теятръ представляетъ чертоги.ДОБРОДѢТЕЛЬ.Когда подсолнечна была почти пуста, Благословенныя природою мѣста, Вы были и тогда народомъ населенны, И къ жительству людей одни опредѣленны! Питалище наукъ, въ тебѣ блаженъ былъ вѣкъ, Въ тебѣ былъ рай, въ тебѣ былъ щастливъ человѣкъ. Великолѣпіе твое сіяло златомъ, Луга твои весь годъ покрыты ароматомъ, Рождаешъ ты жемчугъ въ источникахъ своихъ, Мать злата и сребра и камней дорогихъ! О мать премудрости, Европу забываю, Въ тебѣ я Азія покрова уповаю!Здѣсь зефиръ не знаетъ сна, И о Флорѣ не тоскуетъ, Съ нею завсегда ликуетъ, Вѣчна царствуетъ вссна.(Геній приходитъ.)Скажи, какія въ сихъ народахъ нынѣ нравы: Хранится ль истинна? не рушатся ль уставы?ГЕНІЙ.Всѣ уставы пали здѣсь, Месть и злоба тѣ обычны, Кои аду лишъ приличны, И вездѣ свирѣпство днесь.АЗІЯТКА.Куда сокроюся!ДОБРОДѢТЕЛЬ.О чемъ ты такъ стонаешъ?АЗІЯТКА.О ты, кто ты ни есть, хотя меня не знаешъ, Сокрой невинную, нещастную изъ женъ, Супругъ мой ревностью смертельно ураженъ, И въ преступленіи не зря меня ни маломъ, За мною разъяренъ онъ гонится съ кинжаломъ. (Азіятецъ вбѣгаетъ со слѣдующими ему.)АЗІЯТЕЦЪ.Кончай невѣрну жизнь.ДОБРОДѢТЕЛЬ. (Схвативъ руку ево.)Постой, постой на часъ, И добродѣтели внемли прискорбный гласъ!АЗІЯТЕЦЪ.Когда невинной мщу; мой рокъ того содѣтель: Погибни истинна, погибни добродѣтель.(Добродѣтель отходитъ. Геній остается въ сторонѣ.)АЗІЯТКА. (Ставъ на колѣни.)Умедли казнь мою, и съ жалостью возри, Умедли, и мою невинность разбери, Воспомни, что жила вручась тебѣ судьбою, Въ горячей я любви и въ вѣрности съ тобою, Воспомни ласки всѣ ты сердца моево: Въ себѣ мой жаръ ты могъ узрѣть изо всево, Привычка моея любви не умѣряла, И нѣжностію въ томъ всечасно увѣряла. Превосходилъ мой жаръ изображенье словъ, И пламень мой къ тебѣ всегда былъ въ сердцѣ новъ: Приятностей моихъ не много хоть исчисли, И ахъ, войди, войди въ свои ты прежни мысли!АЗІЯТЕЦЪ.Востань — — — тревожится мой весь тобою духъ. Могу ль любовникъ быть, и быть убійца вдругъ! Я чувствую въ себѣ неизрѣченну муку: О небо отдержи мою отъ казни руку!АЗІЯТКА.Уйми пылающей стремленіе крови. Къ кому ревнуешъ ты, достоинъ тотъ любви, Супруги твоея — — —АЗІЯТЕЦЪ.Еще не отомщаю!АЗІЯТКА.Онъ — —АЗІЯТЕЦЪ.Ты прими мзду. (Ударяетъ киньжаломъ.)АЗІЯТКА.Мой братъ.АЗІЯТЕЦЪ.Братъ! (Упускаетъ изъ рукъ киньжалъ.)АЗІЯТКА.Не ложь вѣщаю.АЗІЯТЕЦЪ.Не громъ ли мя разитъ!АЗІЯТКА.Пришелъ изъ дальныхъ странъ, Нападковъ убѣжавъ сокрыться.АЗІЯТЕЦЪ.Я тиранъ, Я варваръ, напоенъ я кровію твоею,АЗІЯТКА.Спокойся — — Ну прости.АЗІЯТЕЦЪ.Я стражду, каменѣю, Своихъ лишился всѣхъ на свѣтѣ я отрадъ. Не надобно тебѣ мнѣ мукъ готовить адъ, И казни сыскивать излишно безполезной, Тверди лишъ только то: ужъ нѣтъ твоей любезной. (Падетъ въ руки обстоящихъ.)ГЕНІЙ.О ревность лютая! препагубная страсть! (Добродѣтель приходитъ.)ДОБРОДѢТЕЛЬ.Когда свирѣпству здѣсь дается полна власть; Пойду отсель я жить въ другія царства свѣта! Иль буду странствовать во воѣ оставши лѣта.ДОБРОДѢТЕЛЬ.Есть ли въ свѣтѣ гдѣ нибудь! Есть ли щастлива держава!ГЕНІЙ.Шествуй, Азію забудь! Шествуй, здѣсь погибла слава!ОБА.Гдѣ судъ истинный цвѣтетъ, Тамо лишъ нещастья нѣтъ.ДОБРОДѢТЕЛЬ.Тамъ прямыя человѣки.ГЕНІЙ.Тамо золотыя вѣки.ОБА.Тамъ стенаютъ завсегда, Злыя мысли гдѣ вселятся: Гдѣ нѣтъ истиннѣ вреда, Тамо люди веселятся.—— ЧАСТЬ III. Теятръ представляетъ пустыню, въ которой видны песчаныя мѣста, каменныя горы и сухой лѣсъ.ДОБРОДѢТЕЛЬ.Страна, гдѣ солнечныхъ сіяніе лучей Великолѣпствуетъ въ поверхности твоей, Свѣтила дневнаго престолъ изображаетъ, Къ царю небесныхъ тѣлъ почтенье умножаетъ, Подобно ль истинной горящая страна, Какъ раскаленнымъ ты лучемъ освѣщена? (Геній приходитъ.) Скажи, какія здѣсь вмѣстилися народы, Хранится ль здѣсь уставъ всѣмъ данный отъ природы.ГЕНІЙ.Край полонъ весь Здѣсь бѣдъ горчайшихъ. Жилищи здѣсь Звѣрей дичайшихъ. Въ жилищахъ сихъ И люди злобны, Во нравахъ ихъ Звѣрямъ подобны. АФРИКАНЕЦЪ, АФРИКАНКА и СЛѢДУЮЩІЯ ИМЪ.АФРИКАНЕЦЪ.Я страсть мою къ тебѣ преодолѣть хочу, И очи отъ тебя на вѣки отврачу : Исполню, что мнѣ долгъ теперь повелѣваетъ; Предъ разумомъ моимъ любовь ослабѣваетъ.АФРИКАНКА.Увы!ГЕНІЙ.Какое ты днесь дѣло предприялъ?АФРИКАНЕЦЪ.Продать ее.ГЕНІЙ.Продать?АФРИКАНЕЦЪ.Ужъ я и слово далъ.ГЕНІЙ.Жену свою продать ты варваръ предприемлешъ?ДОБРОДѢТЕЛЬ.И обличенія ты совѣсти не внемлешъ?АФРИКАНЕЦЪ.Предписываетъ то убожество мое.ДОБРОДѢТЕЛЬ генію.Пойдемъ; мнѣ жалостно позорище сіе. (Отходятъ.)АФРИКАНКА.На то ли стала я, на то ль тебѣ подвластна? И для сего ли я была тобою страстна? Не левъ ты и не тигръ, не звѣрь, но человѣкъ, Супругъ мой, и клялся любить меня во вѣкъ.АФРИКАНЕЦЪ.Почто имѣніе ты столько мнѣ приятно!АФРИКАНКА.Стенаніе мое уже ему не внятно!АФРИКАНЕЦЪ.Лишаетъ мя мой рокъ, лишаетъ мя жены: Ступай: и отъѣзжай въ полночныя страны.АФРИКАНКА.Когда не колебимъ ты болѣе женою, Когда ты сжалиться не хочешъ надомною; Пренебрегай меня, то время протекло, Которое къ очамъ моимъ тебя влекло: Когда твоя ко мнѣ грудь нѣжность погубила, Не помни, что тебя, какъ душу я любила, Не помни болѣе горячности моей , И мѣста не давай ты вѣрности своей: Не требую къ себѣ любви я въ сей судьбинѣ; Воспомяни однихъ моихъ младенцевъ нынѣ, Воспомяни, что то и плоть и кровь твоя, И что носила ихъ въ своей утробѣ я! Ни кто о нихъ имѣть не будетъ попеченья! И можетъ быть ниже малѣйшаго раченья. Уничтожай то все, что плачу я стеня; (Становится на колѣни.) Надъ ними сжалься ты, для нихъ оставь меня!АФРИКАНЕЦЪ.Сей жалобой своей не проницай мнѣ слуха: Страдай нещастная, и не тревожь мнѣ духа. Отдайте, кто купилъ, скоряй тому ее, И принесите мнѣ сокровище мое. Прости, и отъ меня на вѣки удалися.АФРИКАНКА.Я плачу о тебѣ: прости и веселися!АФРИКАНЕЦЪ.Не обличай меня ядь совѣсти вотще! (Добродѣтель и геній приходятъ.)ДОБРОДѢТЕЛЬ.Тебя о варваръ громъ не поразилъ еще.АФРИКАНЕЦЪ.Молчи; отчаянье мое и такъ велико: На что ни погляжу, все кажется мнѣ дико.ДОБРОДѢТЕЛЬ.Всево дичае ты.АФРИКАНЕЦЪ.Жестоку мнѣ напасть Не злоба принесла, но къ злату тверда страсть. (Отходитъ.)ДОБРОДѢТЕЛЬ.Вселенна древняя наполненна бѣдами; Пойду я въ новую пространными водами; А ежели и тамъ я правды не сыщу; Куда свои стопы направивъ обращу!Неправда побѣдила Пресильно древній свѣтъ, И злобу въ немъ родила, Произвести тмы бѣдъ.ХОРЪ.Монархи прогоняйте Неправду паки въ адъ, Вражду искореняйте , Между вамъ данныхъ чадъ.ГЕНІЙ.Колико здѣсь сіяетъ Прекрасна солнца лучъ, Толико къ намъ зіяетъ Изъ ада темныхъ тучъ.ХОРЪ.Монархи прогоняйте Неправду паки въ адъ. Вражду искореняйте , Между вамъ данныхъ чадъ.ОБА.Исчезли корни славы, Остались имена: Превратны стали нравы, Превратны времена.ХОРЪ.Монархи прогоняйте Неправду паки въ адъ , Вражду искореняйте, Между вамъ данныхъ чадъ.—— ЧАСТЬ ІV. Теятръ представляетъ приятное мѣстоположеніе рощи, луга и источники.ДОБРОДѢТЕЛЬ.Въ тебѣ великая подсолнечная нова; Въ тебѣ вселенная ищу себѣ покрова; Отъ мира древняго обширностію водъ , Твой вѣчно отдѣленъ и отдаленъ народъ. Исполнена ли ты геройска дѣйства славы, Не испорчены ль въ тебѣ какъ тамо нравы?При солнечныхъ травахъ Народы поселенны, Вы жить опредѣленны, Спокойно въ сихъ мѣстахъ:*Зла ложъ не находила Здѣсь истиннѣ враговъ, И лесть не доходила До вашихъ береговъ. (Геній приходитъ.)Противна ли здѣсь ложь? безсильствуетъ ли злоба?ГЕНІЙ.Увы! разверзлася здѣсь адская утроба.ДОБРОДѢТЕЛЬ.Лишилась я теперь уже надежды всей! Скажи мнѣ, горестной вину судьбины сей.ГЕНІЙКакъ жители пришли сюда другой вселенной, И нашу здѣлали, пограбивъ злато, плѣнной, Ввели въ страны сіи они съ собою ложь: Что дѣлаютъ они, и наши нынѣ то жъ. Колико Шпанцы вы неправедны и злобны! Не дикимъ вы звѣрямъ, но фуріямъ подобны!Миновался здѣсь покой, Отошли златыя вѣки, Премѣнились человѣки, Рвутся, мучатся тоской.АМЕРИКАНЕЦЪ, АМЕРИКАНКА и СЛѢДУЮЩІЕ ИМЪ.АМЕРИКАНЕЦЪ.Кончаютъ нашу часть напасти наши люты, Немногія ужъ намъ осталися минуты, Другъ другу говорить, другъ на друга взирать, Пришелъ часъ казней мнѣ и въ казняхъ умирать.АМЕРИКАНКА.Трепещетъ томный духъ, трепещутъ томны ноги: Скончайте и мою съ ево вы жизнью боги!ДОБРОДѢТЕЛЪ.На что готовишся ты къ казни таковой?АМЕРИКАНЕЦЪ.Ни въ чемъ не виненъ я, тиранъ, передъ тобой! Владѣтелемъ я былъ сего пространна града, Градъ отнятъ, вся была она моя отрада: Изъ дома царскаго въ пустыню выгнанъ жить : И безполезно въ вѣкъ подъ стражею служить. Тиранъ узрѣвъ ее, и распалився страстью, Сугбой отягчилъ мя новою напастью: Стремится, вымысливъ, что злато я таю, Отъяти съ жизнію любезную мою.ДОБРОДѢТЕЛЬ.Изъ древня мира сей пришелъ тиранъ?АМЕРИКАНЕЦЪ.Оттолѣ; Сидитъ ево Монархъ въ Европѣ на престолѣ.ДОБРОДѢТЕЛЬ.Къ тебѣ, о небеса! я руки возвожу: Я правды на земли ни гдѣ не нахожу! (Добродѣтель отходитъ, Геній остается въ сторонѣ.)АМЕРИКАНЕЦЪ.Мнѣ сей назначенъ день вкусить жестоки казни; Когда умру, ко мнѣ не истреби приязни; Но много ты не рвись, и тщетно не стени, Лишъ нѣжную любовь ты въ сердцѣ сохрани: Съ умѣренностію оплачь мою ты долю, Довольствуйся, что рокъ скончалъ мою неволю: А я оставшися на памяти твоей, Предстану въ мужествѣ предъ смертію моей.АМЕРИКАНКА.Когда ты въ мужествѣ любезный умираешъ; Почто ты смерть себѣ поносну избираешъ?АМЕРИКАНЕЦЪ.Лишенъ оружія…АМЕРИКАНКА, подавъ ему киньжалъ.Прими послѣдній даръ, Изъ рукъ любезныя, за свой ко мнѣ ты жаръ.АМЕРИКАНЕЦЪ.Прости. (Киньжалъ вонзаетъ въ грудь себѣ.) Уже тебя на вѣки оставляю.АМЕРИКАНКА. (Вырвавъ изъ груди ево киньжалъ.)Прости. (Киньжалъ вонзаетъ въ грудь себѣ.)Люблю ль тебя, я то тебѣ являю.АМЕРИКАНЕЦЪ.Ни что не возмогло оковъ любви претерть.АМЕРИКАНКА.Съ тобою я жила, съ тобой пріемлю смерть.ГЕНІЙ.Мучительница ты Европа всей природы. Безчеловѣчныя въ тебѣ живутъ народы.ДОБРОДѢТЕЛЬ.Несенны зрѣла я любовниковъ тѣла, Я зрѣла здѣшній свѣтъ и всѣ ево дѣла: На землю прорвала изъ ада злоба двери, Вселилася въ людей; и люди стали звѣри. Не буду на земли я больше ни часа: Возмите вы меня обратно небеса!МИНЕРВА ВЪ ОБРАЗѢ РОССІЯНКИ.Поди къ Монархинѣ ты третіяго свѣта, Гдѣ щедро царствуетъ теперь ЕЛИСАВЕТА: Подъ скипетромъ ЕЯ веселія цвѣтутъ: Найдешъ прибѣжище себѣ конечно тутъ. Я жительница странъ и города Петрова.ДОБРОДѢТЕЛЬ.Въ послѣдній разъ иду искать себѣ покрова.*Иду въ полночный свѣтъ.ГЕНІЙ.На западѣ тма бѣдъ.МИНЕРВА.На встокѣ щастья нѣтъ,ВСѢ.Тамъ, гдѣ правды не жалѣли, Искры совѣсти истлѣли.ДОБРОДѢТЕЛЬ.Пойду горами водъ.ГЕНІЙ.Поди горами водъ.МИНЕРВА.Туда, гдѣ щастливъ смертныхъ родь.ВСѢ.Борей не много повреждаетъ. А правда злобу побѣждастъ. Гдѣ смертныя не знаютъ бѣдъ. Нестрашенъ тамо вѣчный ледъ.МИНЕРВА и ГЕНІЙ.Поди въ полночный свѣтъ.ДОБРОДѢТЕЛЬ.На встокѣ щастья нѣтъ, На западѣ тма бѣдъ; Иду въ полночный свѣтъ. (Отходитъ.)ЧАСТЬ V. Во время игранія неотрывно слѣдующей Терцету хоральной музыки, покамѣсть не начнется пѣніе, теятръ перемѣняется, и представляетъ великое пространство моря. Добродѣтель приближается ко брегамъ Россіи. Вдругъ море превращается въ пріятное жилище. Является великолѣпное зданіе на седьми столпахъ, знаменуя утвержденіе седьми свободныхъ наукъ, которьія въ державѣ сей употребительны. Россійскій орелъ огражденный толпою геніевъ въ свѣтлыхъ облакахъ является, и распростертыми крылами изображаетъ наукамъ въ области своей покровительство. Радость и удивленіе владычествуетъ сердцами обитателей, которыя восхищенны ревностнымъ усердіемъ и благодарностію устремляются торжествовать сей благополучный день, и въ совершенномъ щастіи веселятся, что жилище ихъ есть Прибѣжище Добродѣтели.ХОРЪ.Шествуй Добродѣтель, Какова Россія, Океянъ свидѣтель, И внимай въ сей часъ, Громкій многоустный Океяна гласъ!МИНЕРВА ЯВЛЯЕТСЯ.Познай Минерву ты, которая вѣщала, Въ Америкѣ тебѣ, Что сыщешъ ты себѣ Покровъ, который я совѣтомъ обѣщала; Тебя, ЕЛИСАВЕТЪ, Съ щедротою объемлетъ, Народъ священныя твои уставы внемлетъ, И услаждается тобой Россійскій свѣтъ.*Щастливы дни процвѣтайте, Въ славной Россіи во вѣкъ, Радости въ оной летайте, Праведенъ будь человѣкъ.*Злоба сокройся во адѣ, Стиксъ, Ахеронъ преплыви, Къ вѣчной Россіянъ отрадѣ, Здѣсь Добродѣтель живи.ДОБРОДѢТЕЛЬ.Касаяся бреговъ великія державы, Великолѣпія исполненной и славы , Цѣлую тѣ мѣста, цѣлую воздухъ сей, Рожденъ въ которыхъ ПЕТРЪ со ДЩЕРІЮ своею. О царство, коего обширны толь границы! Я зрю высокій тронъ твоей ИМПЕРАТРИЦЫ, И зрю лице ЕЯ, почтеніе храня: Съ щедротою ОНА взираетъ на меня.ХОРЪ. и начало танцовъ.Здравствуй о ЕЛИСАВЕТА, Царствуй нами многи лѣта, Буди щастлива всегда.*Ты намъ мать, ТВОИ мы чада: Небо дай, чтобъ ЕЙ досада Не коснулась ни когда!ХОРЪ и окончаніе танцовъ.Отъ насъ печали удалитесь! Ликуйте Россы веселитесь! Ликуй блаженная страна!*Ищи народъ безсмертной славы: Чти истинну и добры нравы. Вседневно въ вѣчны времена!КОНЕЦЪ БАЛЛЕТА.
Похожие по настроению
Балаганчик (Пьеса)
Александр Александрович Блок
Возможно, вы искали: одноименное стихотворение Блока — Балаганчик.ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦАОбыкновенная театральная комната с тремя стенами, окном и дверью. У освещенного стола с сосредоточенным видом сидят мистики обоего пола — в сюртуках и модных платьях. Несколько поодаль, у окна сидит Пьеро в белом балахоне, мечтательный, расстроенный, бледный, безусый и безбровый, как все Пьеро. Мистики некоторое время молчат.Первый мистикТы слушаешь?Второй мистикДа.Третий мистикНаступит событие.ПьероО, вечный ужас, вечный мрак!Первый мистикТы ждешь?Второй мистикЯ жду.Третий мистикУж близко прибытие: За окном нам ветер подал знак.ПьероНеверная! Где ты? Сквозь улицы сонные Протянулась длинная цепь фонарей, И, пара за парой, идут влюбленные, Согретые светом любви своей. Где же ты? Отчего за последней парою Не вступить и нам в назначенный круг? Я пойду бренчать печальной гитарою Под окно, где ты пляшешь в хоре подруг! Нарумяню лицо мое, лунное, бледное, Нарисую брови и усы приклею, Слышишь ты, Коломбина, как сердце бедное Тянет, тянет грустную песню свою?Пьеро размечтался и оживился. Но из-за занавеса сбоку вылезает обеспокоенный автор.АвторЧто он говорит? Почтеннейшая публика! Спешу уверить, что этот актер жестоко насмеялся над моими авторскими правами. Действие происходит зимой в Петербурге. Откуда же он взял окно и гитару? Я писал мою драму не для балагана… Уверяю вас…Внезапно застыдившись своего неожиданного появления, прячется обратно за занавес.Пьеро (Он не обратил внимания на автора. Сидит и мечтательно вздыхает)Коломбина!Первый мистикТы слушаешь?Второй мистикДа.Третий мистикПриближается дева из дальней страны.Первый мистикО, как мрамор — черты!Второй мистикО, в очах — пустота!Третий мистикО, какой чистоты и какой белизны!Первый мистикПодойдет — и мгновенно замрут голоса.Второй мистикДа. Молчанье наступит.Третий мистикНадолго ли?Первый мистикДа.Второй мистикВся бела, как снега.Третий мистикЗа плечами — коса.Первый мистикКто ж она?Второй наклоняется и что-то шепчет на ухо первому.Второй мистикТы не выдашь меня?Первый мистик (в неподдельном ужасе)Никогда!Автор опять испуганно высовывается, но быстро исчезает, как будто его оттянул кто-то за фалды.Пьеро (по-прежнему, мечтательно)Коломбина! Приди!Первый мистикТише! Слышишь шаги!Второй мистикСлышу шелест и вздохи.Третий мистикО, кто среди нас?Первый мистикКто в окне?Второй мистикКто за дверью?Третий мистикНе видно ни зги.Первый мистикПосвети. Не она ли пришла в этот час?Второй мистик поднимает свечу. Совершенно неожиданно и непонятно откуда, появляется у стола необыкновенно красивая девушка с простым и тихим лицом матовой белизны. Она в белом. Равнодушен взор спокойных глаз. За плечами лежит заплетенная коса. Девушка стоит неподвижно. Восторженный Пьеро молитвенно опускается на колени. Заметно, что слезы душат его. Все для него — неизреченно. Мистики в ужасе откинулись на спинки стульев. У одного беспомощно болтается нога. Другой производит странные движения рукой. Третий выкатил глаза. Через некоторое время очнувшись, громко шепчут:— Прибыла! — Как бела ее одежда! — Пустота в глазах ее! — Черты бледны, как мрамор! — За плечами коса! — Это — смерть!Пьеро услыхал. Медленно поднявшись, он подходит к девушке, берет ее за руку и выводит на средину сцены. Он говорит голосом звонким и радостным, как первый удар колокола.ПьероГоспода! Вы ошибаетесь! Это — Коломбина! Это — моя невеста!Общий ужас. Руки всплеснулись. Фалды сюртуков раскачиваются. Председатель собрания торжественно подходит к Пьеро.ПредседательВы с ума сошли. Весь вечер мы ждали событий. Мы дождались. Она пришла к нам — тихая избавительница. Нас посетила смерть.Пьеро (звонким, детским голосом)Я не слушаю сказок. Я — простой человек. Вы не обманете меня. Это — Коломбина. Это — моя невеста.ПредседательГоспода! Наш бедный друг сошел с ума от страха. Он никогда не думал о том, к чему мы готовились всю жизнь. Он не измерил глубин и не приготовился встретить покорно Бледную Подругу в последний час. Простим великодушно простеца. (Обращается к Пьеро.) Брат, тебе нельзя оставаться здесь. Ты помешаешь нашей последней вечере. Но, прошу тебя, вглядись еще раз в ее черты: ты видишь, как бела ее одежда; и какая бледность в чертах; о, она бела, как снега на вершинах! Очи ее отражают зеркальную пустоту. Неужели ты не видишь косы за плечами? Ты не узнаешь смерти?Пьеро (по бледному лицу бродит растерянная улыбка)Я ухожу. Или вы правы, и я — несчастный сумасшедший. Или вы сошли с ума — и я одинокий, непонятый вздыхатель. Носи меня, вьюга, по улицам! О, вечный ужас! Вечный мрак!Коломбина (идет к выходу вслед за Пьеро)Я не оставлю тебя.Пьеро остановился, растерян. Председатель умоляюще складывает руки.ПредседательЛегкий призрак! Мы всю жизнь ждали тебя! Не покидай нас!Появляется стройный юноша в платье Арлекина. На нем серебристыми голосами поют бубенцы.Арлекин (подходит к Коломбине)Жду тебя на распятьях, подруга, В серых сумерках зимнего дня! Над тобою поет моя вьюга, Для тебя бубенцами звеня!Он кладет руку на плечо Пьеро.- Пьеро свалился навзничь и лежит без движения в белом балахоне. Арлекин уводит Коломбину за руку. Она улыбнулась ему. Общий упадок настроения. Все безжизненно повисли на стульях. Рукава сюртуков вытянулись и закрыли кисти рук, будто рук и не было. Головы ушли в воротники. Кажется, на стульях висят пустые сюртуки. Вдруг Пьеро вскочил и убежал. Занавес сдвигается. В ту же минуту на подмостки перед занавесом выскакивает взъерошенный и взволнованный автор.АвторМилостивые государи и государыни! Я глубоко извиняюсь перед вами, но снимаю с себя всякую ответственность! Надо мной издеваются! Я писал реальнейшую пьесу, сущность которой считаю долгом изложить перед вами в немногих словах: дело идет о взаимной любви двух юных душ! Им преграждает путь третье лицо; но преграды наконец падают, и любящие навеки соединяются законным браком! Я никогда не рядил моих героев в шутовское платье! Они без моего ведома разыгрывают какую-то старую легенду! Я не признаю никаких легенд, никаких мифов и прочих пошлостей! Тем более — аллегорической игры словами: неприлично называть косой смерти женскую косу! Это порочит дамское сословие! Милостивые государи…Высунувшаяся из-за занавеса рука хватает автора за шиворот. Он с криком исчезает за кулисой. Занавес быстро раздергивается. Бал. Маски кружатся под тихие звуки танца. Среди них прогуливаются другие маски, рыцари, дамы, паяцы. Грустный Пьеро сидит среди сцены на той скамье, где обыкновенно целуются Венера и Тангейзер.ПьероЯ стоял меж двумя фонарями И слушал их голоса, Как шептались, закрывшись плащами, Целовала их ночь в глаза.И свила серебристая вьюга Им венчальный перстень-кольцо. И я видел сквозь ночь — подруга Улыбнулась ему в лицо.Ах, тогда в извозчичьи сани Он подругу мою усадил! Я бродил в морозном тумане, Издали за ними следил.Ах, сетями ее он опутал И, смеясь, звенел бубенцом! Но, когда он ее закутал,- Ах, подруга свалилась ничком!Он ее ничем не обидел, Но подруга упала в снег! Не могла удержаться, сидя!.. Я не мог сдержать свой смех!..И, под пляску морозных игол, Вкруг подруги картонной моей — Он звенел и высоко прыгал, Я за ним плясал вкруг саней!И мы пели на улице сонной: «Ах, какая стряслась беда!» А вверху — над подругой картонной — Высоко зеленела звезда.И всю ночь по улицам снежным Мы брели — Арлекин и Пьеро… Он прижался ко мне так нежно, Щекотало мне нос перо!Он шептал мне: «Брат мой, мы вместе, Неразлучны на много дней… Погрустим с тобой о невесте, О картонной невесте твоей!»Пьеро грустно удаляется. Через некоторое время на той же скамье обнаруживается пара влюбленных. Он в голубом, она в розовом, маски — цвета одежд. Они вообразили себя в церкви и смотрят вверх, в купола.ОнаМилый, ты шепчешь — «склонись…» Я, лицом опрокинута, в купол смотрю.ОнЯ смотрю в непомерную высь — Там, где купол вечернюю принял зарю.ОнаКак вверху позолота ветха. Как мерцают вверху образа.ОнНаша сонная повесть тиха. Ты безгрешно закрыла глаза.Поцелуй.Она…Кто-то темный стоит у колонны И мигает лукавым зрачком! Я боюсь тебя, влюбленный! Дай закрыться твоим плащом!Молчание.ОнПосмотри, как тихи свечи, Как заря в куполах занялась.ОнаДа. С тобою сладки нам встречи. Пусть я сама тебе предалась.Прижимается к нему. Первую пару скрывает от зрителей тихий танец масок и паяцов. В средину танца врывается вторая пара влюбленных. Впереди — она в черной маске и вьющемся красном плаще. Позади — он — весь в черном, гибкий, в красной маске и черном плаще. Движения стремительны. Он гонится за ней, то настигая, то обгоняя ее. Вихрь плащей.ОнОставь меня! Не мучь, не преследуй! Участи темной мне не пророчь! Ты торжествуешь свою победу! Снимешь ли маску? Канешь ли в ночь?ОнаИди за мной! Настигни меня! Я страстней и грустней невесты твоей! Гибкой рукой обними меня! Кубок мой темный до дна испей!ОнЯ клялся в страстной любви — другой! Ты мне сверкнула огненным взглядом, Ты завела в переулок глухой, Ты отравила смертельным ядом!ОнаНе я манила,- плащ мой летел Вихрем за мной — мой огненный друг! Ты сам вступить захотел В мой очарованный круг!ОнСмотри, колдунья! Я маску сниму! И ты узнаешь, что я безлик! Ты смела мне черты, завела во тьму, Где кивал, кивал мне — черный двойник!ОнаЯ — вольная дева! Путь мой — к победам! Иди за мной, куда я веду! О, ты пойдешь за огненным следом И будешь со мной в бреду!ОнИду, покорен участи строгой, О, вейся, плащ, огневой проводник! Но трое пойдут зловещей дорогой: Ты — и я — и мой двойник!Исчезают в вихре плащей. Кажется, за ними вырвался из толпы кто-то третий, совершенно подобный влюбленному, весь — как гибкий язык черного пламени. В среде танцующих обнаружилась третья пара влюбленных. Они сидят посреди сцены. Средневековье. Задумчиво склонившись, она следит за его движениями. — Он, весь в строгих линиях, большой и задумчивый, в картонном шлеме,- чертит перед ней на полу круг огромным деревянным мечом.ОнВы понимаете пьесу, в которой мы играем не последнюю роль?Она (как тихое и внятное эхо)Роль.ОнВы знаете, что маски сделали нашу сегодняшнюю встречу чудесной?ОнаЧудесной.ОнТак вы верите мне? О, сегодня вы прекрасней, чем всегда.ОнаВсегда.ОнВы знаете все, что было и что будет. Вы поняли значение начертанного здесь круга.ОнаКруга.ОнО, как пленительны ваши речи! Разгадчица души моей! Как много ваши слова говорят моему сердцу!ОнаСердцу.ОнО, Вечное Счастье! Вечное Счастье!ОнаСчастье.Он (со вздохом облегчения и торжества)Близок день. На исходе — эта зловещая ночь.ОнаНочь.В эту минуту одному из паяцов пришло в голову выкинуть штуку Он подбегает к влюбленному и показывает ему длинный язык Влюбленный бьет с размаху паяца по голове тяжким деревянным мечом. Паяц перегнулся через рампу и повис. Из головы его брыжжет струя клюквенного сока.Паяц (пронзительно кричит)Помогите! Истекаю клюквенным соком!Поболтавшись, удаляется. Шум. Суматоха. Веселые крики: «Факелы! Факелы! Факельное шествие!» Появляется хор с факелами. Маски толпятся, смеются прыгают.ХорВ сумрак — за каплей капля смолы Падает с легким треском! Лица, скрытые облаком мглы, Озаряются тусклым блеском! Капля за каплей, искра за искрой! Чистый, смолистый дождь! Где ты, сверкающий, быстрый, Пламенный вождь!Арлекин выступает из хора, как корифей.АрлекинПо улицам сонным и снежным Я таскал глупца за собой! Мир открылся очам мятежным, Снежный ветер пел надо мной! О, как хотелось юной грудью Широко вздохнуть и выйти в мир! Совершить в пустом безлюдьи Мой веселый весенний пир! Здесь никто понять не смеет, Что весна плывет в вышине!Здесь никто любить не умеет, Здесь живут в печальном сне! Здравствуй, мир! Ты вновь со мною! Твоя душа близка мне давно! Иду дышать твоей весною В твое золотое окно!Прыгает в окно. Даль, видимая в окне, оказывается нарисованной на бумаге. Бумага лопнула. Арлекин полетел вверх ногами в пустоту. В бумажном разрыве видно одно светлеющее небо. Ночь истекает, копошится утро. На фоне занимающейся зари стоит, чуть колеблемая дорассветным ветром, — Смерть, в длинных белых пеленах, с матовым женственным лицом и с косой на плече. Лезвее серебрится, как опрокинутый месяц, умирающий утром. Все бросились в ужасе в разные стороны. Рыцарь споткнулся на деревянный меч. Дамы разроняли цветы по всей сцене. Маски, неподвижно прижавшиеся, как бы распятые у стен, кажутся куклами из этнографического музея. Любовницы спрятали лица в плащи любовников. Профиль голубой маски тонко вырезывается на утреннем небе. У ног ее испуганная, коленопреклоненная розовая маска прижалась к его руке губами. Как из земли выросший Пьеро медленно идет через всю сцену, простирая руки к Смерти. По мере его приближения черты Ее начинают оживать. Румянец заиграл на матовости щек. Серебряная коса теряется в стелющемся утреннем тумане. На фоне зари, в нише окна, стоит с тихой улыбкой на спокойном лице красивая девушка — Коломбина. В ту минуту, как Пьеро подходит и хочет коснуться ее руки своей рукой,- между ним и Коломбиной просовывается торжествующая голова автора.АвторПочтеннейшая публика! Дело мое не проиграно! Права мои восстановлены! Вы видите, что преграды рухнули! Этот господин провалился в окошко! Вам остается быть свидетелями счастливого свиданья двух влюбленных после долгой разлуки! Если они потратили много сил на преодоление препятствий,- то теперь зато они соединяются навек!Автор хочет соединить руки Коломбины и Пьеро. Но внезапно все декорации взвиваются и улетают вверх. Маски разбегаются. Автор оказывается склоненным над одним только Пьеро, который беспомощно лежит на пустой сцене в белом балахоне своем с красными пуговицами. Заметив свое положение, автор убегает стремительно.Пьеро (приподнимается и говорит жалобно и мечтательно)Куда ты завел? Как угадать? Ты предал меня коварной судьбе. Бедняжка Пьеро, довольно лежать, Пойди, поищи невесту себе. (Помолчав.) Ах, как светла — та, что ушла (Звенящий товарищ ее увел). Упала она (из картона была). А я над ней смеяться пришел.Она лежала ничком и бела. Ах, наша пляска была весела! А встать она уж никак не могла. Она картонной невестой была.И вот, стою я, бледен лицом, Но вам надо мной смеяться грешно. Что делать! Она упала ничком… Мне очень грустно. А вам смешно?Пьеро задумчиво вынул из кармана дудочку и заиграл песню о своем бледном лице, о тяжелой жизни и о невесте своей Коломбине.
По праву памяти
Александр Твардовский
Смыкая возраста уроки, Сама собой приходит мысль — Ко всем, с кем было по дороге, Живым и павшим отнестись. Она приходит не впервые. Чтоб слову был двойной контроль: Где, может быть, смолчат живые, Так те прервут меня: — Позволь! Перед лицом ушедших былей Не вправе ты кривить душой, — Ведь эти были оплатили Мы платой самою большой… И мне да будет та застава, Тот строгий знак сторожевой Залогом речи нелукавой По праву памяти живой. [BR] 1. Перед отлетом Ты помнишь, ночью предосенней, Тому уже десятки лет, — Курили мы с тобой на сене, Презрев опасливый запрет. И глаз до света не сомкнули, Хоть запах сена был не тот, Что в ночи душные июня Заснуть подолгу не дает… То вслух читая чьи-то строки, То вдруг теряя связь речей, Мы собирались в путь далекий Из первой юности своей. Мы не испытывали грусти, Друзья — мыслитель и поэт. Кидая наше захолустье В обмен на целый белый свет. Мы жили замыслом заветным, Дорваться вдруг До всех наук — Со всем запасом их несметным — И уж не выпустить из рук. Сомненья дух нам был неведом; Мы с тем управимся добром И за отцов своих и дедов Еще вдобавок доберем… Мы повторяли, что напасти Нам никакие нипочем, Но сами ждали только счастья, — Тому был возраст обучен. Мы знали, что оно сторицей Должно воздать за наш порыв В премудрость мира с ходу врыться, До дна ее разворотив. Готовы были мы к походу. Что проще может быть: Не лгать. Не трусить. Верным быть народу. Любить родную землю-мать, Чтоб за нее в огонь и в воду. А если — То и жизнь отдать. Что проще! В целости оставим Таким завет начальных дней. Лишь от себя теперь добавим: Что проще — да. Но что сложней? Такими были наши дали, Как нам казалось, без прикрас, Когда в безудержном запале Мы в том друг друга убеждали, В чем спору не было у нас. И всласть толкуя о науках, Мы вместе грезили о том, Ах, и о том, в каких мы брюках Домой заявимся потом. Дивись, отец, всплакни, родная, Какого гостя бог нанес, Как он пройдет, распространяя Московский запах папирос. Москва, столица — свет не ближний, А ты, родная сторона, Какой была, глухой, недвижной, Нас на побывку ждать должна. И хуторские посиделки, И вечеринки чередом, И чтоб загорьевские девки Глазами ели нас потом, Неловко нам совали руки, Пылая краской до ушей… А там бы где-то две подруги, В стенах столичных этажей, С упреком нежным ожидали Уже тем часом нас с тобой, Как мы на нашем сеновале Отлет обдумывали свой… И невдомек нам было вроде, Что здесь, за нашею спиной, Сорвется с места край родной И закружится в хороводе Вслед за метелицей сплошной… Ты не забыл, как на рассвете Оповестили нас, дружков, Об уходящем в осень лете Запевы юных петушков. Их голосов надрыв цыплячий Там, за соломенной стрехой, — Он отзывался детским плачем И вместе удалью лихой. В какой-то сдавленной печали, С хрипотцей истовой своей Они как будто отпевали Конец ребячьих наших дней. Как будто сами через силу Обрядный свой тянули сказ О чем-то памятном, что было До нас. И будет после нас. Но мы тогда на сеновале Не так прислушивались к ним, Мы сладко взапуски зевали, Дивясь, что день, а мы не спим. И в предотъездном нашем часе Предвестий не было о том, Какие нам дары в запасе Судьба имела на потом. И где, кому из нас придется, В каком году, в каком краю За петушиной той хрипотцей Расслышать молодость свою. Навстречу жданной нашей доле Рвались мы в путь не наугад, — Она в согласье с нашей волей Звала отведать хлеба-соли. Давно ли? Жизнь тому назад… [B]2. Сын за отца не отвечает[/B] Сын за отца не отвечает — Пять слов по счету, ровно пять. Но что они в себе вмещают, Вам, молодым, не вдруг обнять. Их обронил в кремлевском зале Тот, кто для всех нас был одним Судеб вершителем земным, Кого народы величали На торжествах отцом родным. Вам — Из другого поколенья — Едва ль постичь до глубины Тех слов коротких откровенье Для виноватых без вины. Вас не смутить в любой анкете Зловещей некогда графой: Кем был до вас еще на свете Отец ваш, мертвый иль живой. В чаду полуночных собраний Вас не мытарил тот вопрос: Ведь вы отца не выбирали, — Ответ по-нынешнему прост. Но в те года и пятилетки, Кому с графой не повезло, — Для несмываемой отметки Подставь безропотно чело. Чтоб со стыдом и мукой жгучей Носить ее — закон таков. Быть под рукой всегда — на случай Нехватки классовых врагов. Готовым к пытке быть публичной И к горшей горечи подчас, Когда дружок твой закадычный При этом не поднимет глаз… О, годы юности немилой, Ее жестоких передряг. То был отец, то вдруг он — враг. А мать? Но сказано: два мира, И ничего о матерях… И здесь, куда — за половодьем Тех лет — спешил ты босиком, Ты именуешься отродьем, Не сыном даже, а сынком… А как с той кличкой жить парнишке, Как отбывать безвестный срок, — Не понаслышке, Не из книжки Толкует автор этих строк… Ты здесь, сынок, но ты нездешний, Какой тебе еще резон, Когда родитель твой в кромешный, В тот самый список занесен. Еще бы ты с такой закваской Мечтал ступить в запретный круг. И руку жмет тебе с опаской Друг закадычный твой… И вдруг: Сын за отца не отвечает. С тебя тот знак отныне снят. Счастлив стократ: Не ждал, не чаял, И вдруг — ни в чем не виноват. Конец твоим лихим невзгодам, Держись бодрей, не прячь лица. Благодари отца народов, Что он простил тебе отца Родного — с легкостью нежданной Проклятье снял. Как будто он Ему неведомый и странный Узрел и отменил закон. (Да, он умел без оговорок, Внезапно — как уж припечет — Любой своих просчетов ворох Перенести на чей-то счет; На чье-то вражье искаженье Того, что возвещал завет, На чье-то головокруженье От им предсказанных побед.) Сын — за отца? Не отвечает! Аминь! И как бы невдомек: А вдруг тот сын (а не сынок!), Права такие получая, И за отца ответить мог? Ответить — пусть не из науки, Пусть не с того зайдя конца, А только, может, вспомнив руки, Какие были у отца. В узлах из жил и сухожилий, В мослах поскрюченных перстов — Те, что — со вздохом — как чужие, Садясь к столу, он клал на стол. И точно граблями, бывало, Цепляя ложки черенок, Такой увертливый и малый, Он ухватить не сразу мог. Те руки, что своею волей — Ни разогнуть, ни сжать в кулак: Отдельных не было мозолей — Сплошная. Подлинно — кулак! И не иначе, с тем расчетом Горбел годами над землей, Кропил своим бесплатным потом, Смыкал над ней зарю с зарей. И от себя еще добавлю, Что, может, в час беды самой Его мужицкое тщеславье, О, как взыграло — боже мой! И в тех краях, где виснул иней С барачных стен и потолка, Он, может, полон был гордыни, Что вдруг сошел за кулака. Ошибка вышла? Не скажите, — Себе внушал он самому, — Уж если этак, значит — житель, Хозяин, значит, — потому… А может быть, в тоске великой Он покидал свой дом и двор И отвергал слепой и дикий, Для круглой цифры, приговор. И в скопе конского вагона, Что вез куда-то за Урал, Держался гордо, отчужденно От тех, чью долю разделял. Навалом с ними в той теплушке — В одном увязанный возу, Тянуться детям к их краюшке Не дозволял, тая слезу… (Смотри, какой ты сердобольный, — Я слышу вдруг издалека, — Опять с кулацкой колокольни, Опять на мельницу врага. — Доколе, господи, доколе Мне слышать эхо древних лет: Ни мельниц тех, ни колоколен Давным-давно на свете нет.) От их злорадства иль участья Спиной горбатой заслонясь, Среди врагов советской власти Один, что славил эту власть; Ее помощник голоштанный, Ее опора и боец, Что на земельке долгожданной При ней и зажил наконец, — Он, ею кинутый в погибель, Не попрекнул ее со злом: Ведь суть не в малом перегибе, Когда — Великий перелом… И верил: все на место встанет И не замедлит пересчет, Как только — только лично Сталин В Кремле письмо его прочтет… (Мужик не сметил, что отныне, Проси чего иль не проси, Не Ленин, даже не Калинин Был адресат всея Руси. Но тот, что в целях коммунизма Являл иной уже размах И на газетных полосах Читал республик целых письма — Не только в прозе, но в стихах.) А может быть, и по-другому Решал мужик судьбу свою: Коль нет путей обратных к дому, Не пропадем в любом краю. Решал — попытка без убытка, Спроворим свой себе указ. И — будь добра, гора Магнитка, Зачислить нас в рабочий класс… Но как и где отец причалит, Не об отце, о сыне речь: Сын за отца не отвечает, — Ему дорогу обеспечь. Пять кратких слов… Но год от года На нет сходили те слова, И званье сын врага народа Уже при них вошло в права. И за одной чертой закона Уже равняла всех судьба: Сын кулака иль сын наркома, Сын командарма иль попа… Клеймо с рожденья отмечало Младенца вражеских кровей. И все, казалось, не хватало Стране клейменых сыновей. Недаром в дни войны кровавой Благословлял ее иной: Не попрекнув его виной, Что душу горькой жгла отравой, Война предоставляла право На смерть и даже долю славы В рядах бойцов земли родной. Предоставляла званье сына Солдату воинская часть… Одна была страшна судьбина: В сраженье без вести пропасть. И до конца в живых изведав Тот крестный путь, полуживым — Из плена в плен — под гром победы С клеймом проследовать двойным. Нет, ты вовеки не гадала В судьбе своей, отчизна-мать, Собрать под небом Магадана Своих сынов такую рать. Не знала, Где всему начало, Когда успела воспитать Всех, что за проволокой держала, За зоной той, родная мать… Средь наших праздников и буден Не всякий даже вспомнить мог, С каким уставом к смертным людям Взывал их посетивший бог. Он говорил: иди за мною, Оставь отца и мать свою, Все мимолетное, земное Оставь — и будешь ты в раю. А мы, кичась неверьем в бога, Во имя собственных святынь Той жертвы требовали строго: Отринь отца и мать отринь. Забудь, откуда вышел родом, И осознай, не прекословь: В ущерб любви к отцу народов — Любая прочая любовь. Ясна задача, дело свято, — С тем — к высшей цели — прямиком. Предай в пути родного брата И друга лучшего тайком. И душу чувствами людскими Не отягчай, себя щадя. И лжесвидетельствуй во имя, И зверствуй именем вождя. Любой судьбине благодарен, Тверди одно, как он велик, Хотя б ты крымский был татарин, Ингуш иль друг степей калмык. Рукоплещи всем приговорам, Каких постигнуть не дано. Оклевещи народ, с которым В изгнанье брошен заодно. И в душном скопище исходов — Нет, не библейских, наших дней — Превозноси отца народов: Он сверх всего. Ему видней. Он все начала возвещает И все концы, само собой. Сын за отца не отвечает — Закон, что также означает: Отец за сына — головой. Но все законы погасила Для самого благая ночь. И не ответчик он за сына, Ах, ни за сына, ни за дочь. Там, у немой стены кремлевской, По счастью, знать не знает он, Какой лихой бедой отцовской Покрыт его загробный сон… Давно отцами стали дети, Но за всеобщего отца Мы оказались все в ответе, И длится суд десятилетий, И не видать еще конца. [BR] 3. О памяти Забыть, забыть велят безмолвно, Хотят в забвенье утопить Живую быль. И чтобы волны Над ней сомкнулись. Быль — забыть! Забыть родных и близких лица И стольких судеб крестный путь — Все то, что сном давнишним будь, Дурною, дикой небылицей, Так и ее — поди, забудь. Но это было явной былью Для тех, чей был оборван век, Для ставших лагерною пылью, Как некто некогда изрек. Забыть — о, нет, не с теми вместе Забыть, что не пришли с войны, — Одних, что даже этой чести Суровой были лишены. Забыть велят и просят лаской Не помнить — память под печать, Чтоб ненароком той оглаской Непосвященных не смущать. О матерях забыть и женах, Своей — не ведавших вины, О детях, с ними разлученных, И до войны, И без войны. А к слову — о непосвященных: Где взять их? Все посвящены. Все знают все; беда с народом! — Не тем, так этим знают родом, Не по отметкам и рубцам, Так мимоездом, мимоходом, Не сам, Так через тех, кто сам… И даром думают, что память Не дорожит сама собой, Что ряской времени затянет Любую быль, Любую боль; Что так и так — летит планета, Годам и дням ведя отсчет, И что не взыщется с поэта, Когда за призраком запрета Смолчит про то, что душу жжет… Нет, все былые недомолвки Домолвить ныне долг велит. Пытливой дочке-комсомолке Поди сошлись на свой главлит; Втолкуй, зачем и чья опека К статье закрытой отнесла Неназываемого века Недоброй памяти дела; Какой, в порядок не внесенный, Решил за нас Особый съезд На этой памяти бессонной, На ней как раз Поставить крест. И кто сказал, что взрослым людям Страниц иных нельзя прочесть? Иль нашей доблести убудет И на миру померкнет честь? Иль, о минувшем вслух поведав, Мы лишь порадуем врага, Что за свои платить победы Случалось нам втридорога? В новинку ль нам его злословье? Иль все, чем в мире мы сильны, Со всей взращенной нами новью, И потом политой и кровью, Уже не стоит той цены? И дело наше — только греза, И слава — шум пустой молвы? Тогда молчальники правы, Тогда все прах — стихи и проза, Все только так — из головы. Тогда совсем уже — не диво, Что голос памяти правдивой Вещал бы нам и впредь беду: Кто прячет прошлое ревниво, Тот вряд ли с будущим в ладу… Что нынче счесть большим, что малым — Как знать, но люди не трава: Не обратить их всех навалом В одних непомнящих родства. Пусть очевидцы поколенья Сойдут по-тихому на дно, Благополучного забвенья Природе нашей не дано. Спроста иные затвердили, Что будто нам про черный день Не ко двору все эти были, На нас кидающие тень. Но все, что было, не забыто, Не шито-крыто на миру. Одна неправда нам в убыток, И только правда ко двору! А я — не те уже годочки — Не вправе я себе отсрочки Предоставлять. Гора бы с плеч — Еще успеть без проволочки Немую боль в слова облечь. Ту боль, что скрытно временами И встарь теснила нам сердца И что глушили мы громами Рукоплесканий в честь отца. С предельной силой в каждом зале Они гремели потому, Что мы всегда не одному Тому отцу рукоплескали. Всегда, казалось, рядом был, Свою земную сдавший смену. Тот, кто оваций не любил, По крайней мере знал им цену. Чей образ вечным и живым Мир уберег за гранью бренной, Кого учителем своим Именовал отец смиренно… И, грубо сдвоив имена, Мы как одно их возглашали И заносили на скрижали. Как будто суть была одна. А страх, что всем у изголовья Лихая ставила пора, Нас обучил хранить безмолвье Перед разгулом недобра. Велел в безгласной нашей доле На мысль в спецсектор сдать права, С тех пор — как отзыв давней боли Она для нас — явись едва. Нет, дай нам знак верховной воли, Дай откровенье божества. И наготове вздох особый — Дерзанья нашего предел: Вот если б Ленин встал из гроба, На все, что стало, поглядел… Уж он за всеми мелочами Узрел бы ширь и глубину. А может быть, пожал плечами И обронил бы: — Ну и ну! — Так, сяк гадают те и эти, Предвидя тот иль этот суд, — Как наигравшиеся дети, Что из отлучки старших ждут. Но все, что стало или станет, Не сдать, не сбыть нам с рук своих, И Ленин нас судить не встанет: Он не был богом и в живых. А вы, что ныне норовите Вернуть былую благодать, Так вы уж Сталина зовите — Он богом был — Он может встать. И что он легок на помине В подлунном мире, бог-отец, О том свидетельствует ныне Его китайский образец… …Ну что ж, пускай на сеновале, Где мы в ту ночь отвергли сон, Иными мнились наши дали, — Нам сокрушаться не резон. Чтоб мерить все надежной меркой, Чтоб с правдой сущей быть не врозь, Многостороннюю проверку Прошли мы — где кому пришлось. И опыт — наш почтенный лекарь, Подчас причудливо крутой, — Нам подносил по воле века Его целительный настой. Зато и впредь как были — будем, — Какая вдруг ни грянь гроза — Людьми из тех людей, что людям, Не пряча глаз, Глядят в глаза.
Элегия («Фив и музы! нет вам жестокостью равных…»)
Алексей Кольцов
«Фив и музы! нет вам жестокостью равных В сонме богов — небесных, земных и подземных. Все, кроме вас, молельцам благи и щедры: Хлеб за труды земледельцев рождает Димитра, Гроздие — Вакх, елей — Афина-Паллада; Мощная в битвах, она ж превозносит ироев, Правит Тидида копьем и стрелой Одиссея; Кинфия славной корыстью радует ловчих; Красит их рамо кожею льва и медведя; Странникам путь указует Эрмий вожатый; Внемлет пловцам Посидон и, смиряющий бурю, Вводит утлый корабль в безмятежную пристань; Пылкому юноше верный помощник Киприда: Всё побеждает любовь, и, счастливей бессмертных, Нектар он пьет на устах обмирающей девы; Хрона державная дщерь, владычица Ира, Брачным дарует детей, да спокоят их старость; Кто же сочтет щедроты твои, о всесильный Зевс-Эгиох, податель советов премудрых, Скорбных и нищих отец, ко всем милосердный! Боги любят смертных; и Аид незримый Скипетром кротким пасет бесчисленных мертвых, К вечному миру отшедших в луга Асфодели. Музы и Фив! одни вы безжалостно глухи. Горе безумцу, служащему вам! обольщенный Призраком славы, тратит он счастье земное; Хладной толпе в посмеянье, зависти в жертву Предан несчастный, и в скорбях, как жил, умирает. Повестью бедствий любимцев ваших, о музы, Сто гремящих уст молва утомила: Камни и рощи двигал Орфей песнопеньем, Строгих Ерева богов подвигнул на жалость; Люди ж не сжалились: жены певца растерзали, Члены разметаны в поле, и хладные волны В море мчат главу, издающую вопли. Злый Аполлон! на то ли сам ты Омиру На ухо сладостно пел бессмертные песни, Дабы скиталец, слепец, без крова и пищи, Жил он незнаем, родился и умер безвестен? Всуе прияла ты дар красоты от Киприды, Сафо-певица! Музы сей дар отравили: Юноша гордый певицы чудесной не любит, С девой простой он делит ложе Гимена; Твой же брачный одр — пучина Левкада. Бранный Эсхил! напрасно на камне чужбины Мнишь упокоить главу, обнаженную Хроном: С смертью в когтях орел над нею кружится. Старец Софокл! умирай — иль, несчастней Эдипа, В суд повлечешься детьми, прославлен безумным. После великих примеров себя ли напомню? Кроме чести, всем я жертвовал музам; Что ж мне наградой? — зависть, хула и забвенье. Тщетно в утеху друзья твердят о потомстве; Люди те же всегда: срывают охотно Лавр с недостойной главы, но редко венчают Терном заросшую мужа благого могилу, Музы! простите навек; соха Триптолема Впредь да заменит мне вашу изменницу лиру. Здесь в пустыне, нет безумцев поэтов; Здесь безвредно висеть ей можно на дубе, Чадам Эола служа и вторя их песни». Сетуя, так вещал Евдор благородный, Сын Полимаха-вождя и лепой Дориды, Дщери Порфирия, славного честностью старца. Предки Евдора издревле в дальнем Епире Жили, между Додонского вещего леса, Града Вуфрота, и мертвых вод Ахерузы; Двое, братья родные, под Трою ходили: Старший умер от язвы в брани суровой, С Неоптолемом младший домой возвратился; Дети и внуки их все были ратные люди. Власть когда утвердилась владык македонских, Вождь Полимах царю-полководцу Филиппу, Сам же Евдор служил царю Александру; С ним от Пеллы прошел до Индейского моря. Бился в многих боях; но, духом незлобный, Лирой в груди заглушал военные крики; Пел он от сердца, и часто невольные слезы Тихо лились из очей товарищей ратных, Молча сидящих вокруг и внемлющих песни. Сам Александр в Дамаске на пире вечернем Слушал его и почтил нелестной хвалою; Верно бы, царь наградил его даром богатым, Если б Евдор попросил; но просьб он чуждался. После ж, как славою дел ослепясь, победитель, Клита убив, за правду казнив Каллисфена, Сердцем враждуя на верных своих македонян, Юных лишь персов любя, питомцев послушных, Первых сподвижников прочь отдалил бесполезных,— Бедный Евдор укрылся в наследие предков, Меч свой и щит повесив на гвоздь для покоя; К сельским трудам не привыкший, лирой любезной Мнил он наполнить всю жизнь и добыть себе славу. Льстяся надеждой, предстал он на играх Эллады; Демон враждебный привел его! правда, с вниманьем Слушал народ, вполголоса хвальные речи Тут раздавались и там, и дважды и трижды Плеск внезапный гремел; но судьи поэтов Важно кивали главой, пожимали плечами, Сердца досаду скрывая улыбкой насмешной. Жестким и грубым казалось им пенье Евдора. Новых поэтов поклонники судьи те были, Коими славиться начал град Птолемея. Юноши те предтечей великих не чтили: Наг был в глазах их Омир, Эсхил неискусен, Слаб дарованьем Софокл и разумом — Пиндар; Друг же друга хваля и до звезд величая, Юноши (семь их числом) назывались Плеядой, В них уважал Евдор одного Феокрита Судьи с обидой ему в венце отказали; Он, не желая врагов печалию тешить, Скрылся от них; но в дальнем, диком Епире, Сидя у брега реки один и прискорбен, Жалобы вслух воссылал на муз и на Фива. Ночь расстилала меж тем священные мраки, Луч вечерней зари на западе меркнул, В небе безоблачном редкие искрились звезды, Ветр благовонный дышал из кустов, и порою Скрытые в гуще ветвей соловьи окликались. Боги услышали жалобный голос Евдора; Эрмий над ним повел жезлом благотворным — Сном отягчилась глава и склонилась на рамо. Дщерь Мнемозины, богиня тогда Каллиопа Легким полетом снеслась от высокого Пинда. Образ приемлет она младой Эгемоны, Девы прелестной, Евдором страстно любимой В юные годы; с нею он сладость Гимена Думал вкусить, но смерти гений суровый Дхнул на нее — и рано дева угасла, Скромной подобно лампаде, на ночь зажженной В хижине честной жены — престарелой вдовицы; С помощью дщерей она при свете лампады Шелком и златом спешит дошивать покрывало, Редкий убор, заказанный царской супругой, Коего плата зимой их прокормит семейство: Долго трудятся они; когда ж пред рассветом Третий петел вспоет, хозяйка опасно Тушит огонь, и дщери ко сну с ней ложатся, Радость семейства, юношей свет и желанье, Так Эгемона, увы! исчезла для друга, В сердце оставив его незабвенную память. Часто сражений в пылу об ней он нежданно Вдруг вспоминал, и сердце в нем билось смелее; Часто, славя на лире богов и ироев, Имя ее из уст излетало невольно; Часто и в снах он видел любимую деву. В точный образ ее богиня облекшись, Стала пред спящим в алой, как маки, одежде; Розы румянцем свежие рделись ланиты; Светлые кудри вились по плечам обнаженным, Белым как снег; и небу подобные очи Взведши к нему, так молвила голосом сладким: *«Милый! не сетуй напрасно; жалобой строгой Должен ли ты винить богов благодатных — Фива и чистых сестр, пиерид темновласых? Их ли вина, что терпишь ты многие скорби? Властный Хронид по воле своей неиспытной Благо и зло ив урн роковых изливает. Втайне ропщешь ли ты на скудость стяжаний? Лавр Геликона, ты знал, бесплодное древо; В токе Пермесском не льется злато Пактола. Злата искать ты мог бы, как ищут другие, Слепо служа страстям богатых и сильных… Вижу, ты движешь уста, и гнев благородный Вспыхнул огнем на челе… о друг, успокойся: Я не к порочным делам убеждаю Евдора; Я лишь желаю спросить: отколе возникнул В сердце твоем сей жар к добродетели строгой, Ненависть к злу и к низкой лести презренье? Кто освятил твою душу? — чистые музы. С детства божественных пчел питаяся медом, Лепетом отрока вторя высокие песни, Очи и слух вперив к холмам Аонийским, Горних благ ища, ты дольние презрел: Так, если ветр утихнет, в озере светлом Слягут на дно песок и острые камни, В зеркале вод играет новое солнце, Странник любуется им и, зноем томимый, В чистых струях утоляет палящую жажду, Кто укреплял тебя в бедствах, в ударах судьбины, В горькой измене друзей, в утрате любезных? Кто врачевал твои раны? — девы Парнаса. Кто в далеких странах во брани плачевной, Душу мертвящей видом кровей и пожаров, Ярые чувства кротил и к стону страдальцев Слух умилял? — они ж, аониды благие, Печной подобно кормилице, ласковой песнью Сон наводящей и мир больному младенцу. Кто же и ныне, о друг, в земле полудикой, Мглою покрытой, с областью Аида смежной, Чарой мечты являет очам восхищенным Роскошь Темпейских лугов и величье Олимпа? Всем обязан ты им и счастлив лишь ими. Судьи лишили венца—утешься, любезный: Мид-судия осудил самого Аполлона. Иль без венцов их нет награды поэту? Ах! в таинственный час, как гений незримый Движется в нем и двоит сердца биенья, Оком объемля вселенной красу и пространство, Ухом в себе внимая волшебное пенье, Жизнию полн, подобной жизни бессмертных, Счастлив певец, счастливейший всех человеков. Если Хрон, от власов обнажающий темя, В сердце еще не убил священных восторгов, Пой, Евдор, и хвались щедротами Фива. Или… страшись: беспечных музы не любят. Горе певцу, от кого отвратятся богини! Тщетно, раскаясь, захочет призвать их обратно: К неблагодарным глухи небесные девы».* Смолкла богиня и, белым завесясь покровом, Скрылась от глаз; Евдор, востревожен виденьем, Руки к нему простирал и, с усилием тяжким Сон разогнав, вскочил и кругом озирался. Робкую шумом с гнезда он спугнул голубицу: Порхнула вдруг и, сквозь частые ветви спасаясь, Краем коснулась крыла висящия лиры: Звон по струнам пробежал, и эхо дубравы Сребряный звук стенаньем во тьме повторило. «Боги! — Евдор воскликнул, — сон ли я видел? Тщетный ли призрак, ночное созданье Морфея, Или сама явилась мне здесь Эгемона? Образ я видел ее и запела; но тени Могут ли вспять приходить от полей Перзефоны? Разве одна из богинь, несчастным утешных, В милый мне лик облеклась, харитам подобный?.. Разум колеблется мой, и решить я не смею; Волю ж ее я должен исполнить святую». Так он сказал и, лиру отвесив от дуба, Путь направил в свой дом, молчалив и задумчив.
Современному гражданину
Алексей Жемчужников
Дай оглянусь… ПушкинТы победил!.. Все силы жизни Ты положил в борьбу… Ну что ж? Ты в ком обрел любовь к отчизне? В ком честь?. Где истина? Где ложь?. Скажи, о совопросник века, Чтоесть безумец? что- мудрец? Где ж отыскал ты человека И гражданина наконец?. Прочтем времен недавних повесть… Она печальна и мрачна. В ней наш позор. Пред ней должка Скорбеть общественная совесть! Не говори мне о врагах, Не говори мне об измене… Не трогай тех, кто в рудниках… С какою злобою тупой, С каким самодовольством глупым Мы приговор читали свой Над пылом юности живой, Как будто лекцию над трупом!.. Не мы ль, безумные, тогда, О здравомыслии радея, Бесспорным признаком злодея Считали юные года? Не мы ль, как безнадежно падших, На посрамленье всей земли И сыновей и братьев младших К столбам позорным привели? Припомним подвиги другие… О тех с тобой поговорим, Чьи думы и дела благие Теперь рассеялись как дым. Кто нас вернул на путь обратный? И чьей рукою святотатной Разрушен жизни честный строй, Чтобы создать на нем другой — Благонамеренно-развратный? И этой лжи, и этой тьмы, Нам неизвестностью грозящей,- Кто их виновник настоящий? Мы сами! да, с тобою мы!..Хотели ль мы порядок стройный От смутных оградить тревог, Взнуздать мы думали ль порок И дерзость мысли беспокойной,- Но в страшный мы вступили бой, Все средства в помощь призывая, И по земле своей родной Прошли как язва моровая!.. Ни страх неправды, ни боязнь Пятна позорного на чести — Не умеряли злобной мести… То не борьба была, а казнь! Пьяны усердия разгулом, Мы, сыщики измен и смут, Всю Русь на свой призвали суд, Чтоб обвинить ее огулом. Наш слух всё слышал; зоркий глаз Умел во все проникнуть щели… И никого нам суд не спас Из тех, кто в мыслях и на деле Честней и чище были нас! Мы их святыню оплевали; Мы клеветали на народ; Против врагов, зажав им рот, Мы власть доносом раздражали… И вот — затихло всё кругом… Но ум замолк не пред умом. Свободу, честность, чувства, мысли Мы задушили, мы загрызли! Богатой жизни в темноте Лежат обломки… Люди, дело — В первоначальной чистоте Ничто от нас не уцелело!.. Что ж, современный гражданин! Что, соль земли, столп государства, Питомец крепостного барства, Времен бессудья буйный сын! Зачем ты, счастлив и нахален, Среди погрома и развалин Трубил победы торжество? Ведь не создашь ты ничего!.. В наш век заснуть умом не можно; Несчастье это понял ты, Подчас лаская с страстью ложной Благообразные мечты… Обман!.. В сокровищницу мира Сам ничего ты не принес! Ты гложешь, как голодный пес, Остатки прерванного пира…
Сумерки
Анна Бунина
Блеснул на западе румяный царь природы, Скатился в океан, и загорелись воды. Почий от подвигов! усни, сокрывшись в понт! Усни и не мешай мечтам ко мне спуститься, Пусть юная Аврора веселится, Рисуя перстом горизонт, И к утру свежие готовит розы; Пусть ночь, сей добрый чародей, Рассыпав мак, отрет несчастных слезы, Тогда отдамся я мечте своей. Облекши истину призраком ложным, На рок вериги наложу; Со счастием союз свяжу, Блаженством упиясь возможным. Иль вырвавшись из стен пустынных, В беседы преселюсь великих, мудрых, сильных. Усни, царь дня! тот путь, который описал, Велик и многотруден.Откуда яркий луч с высот ко мне сверкнул, Как молния, по облакам скользнул? Померк земной огонь… о! сколь он слаб и скуден! Средь сумраков блестит, При свете угасает! Чьих лир согласный звук во слух мой ударяет? Бессмертных ли харит Отверзлись мне селенья? Сколь дивные явленья! Там ночь в окрестностях, а здесь восток Лучом весення утра Златит Кастальский ток. Вдали, из перламутра, Сквозь пальмовы древа я вижу храм, А там, Средь миртовых кустов, склоненных над водою, Почтенный муж с открытой головою На мягких лилиях сидит, В очах его небесный огнь горит; Чело, как утро ясно, С устами и с душей согласно, На коем возложен из лавр венец; У ног стоит златая лира; Коснулся и воспел причину мира; Воспел, и заблистал в творениях Творец. Как свет во все концы вселенной проникает, В пещерах мраки разгоняет, Так глас его, во всех промчавшися местах, Мгновенно облетел пространно царство! Согнулось злобное коварство, Молчит неверие безбожника в устах, И суемудрие не зрит опоры; Предстала истина невежеству пред взоры: Велик, — гласит она, — велик в твореньях бог! Умолк певец… души его восторг Прервал согласно песнопенье; Но в сердце у меня осталось впечатленье, Которого ничто изгладить не могло. Как образ, проходя сквозь чистое стекло, Единой на пути черты не потеряет, — Так верно истина себя являет, Исшед устами мудреца: Всегда равно ясна, всегда умильна, Всегда доводами обильна, Всегда равно влечет сердца. Певец отер слезу, коснулся вновь перстами, Ударил в струны, загремел, И сладкозвучными словами Земных богов воспел! Он пел великую из смертных на престоле, Ее победы в бранном поле, Союз с премудростью, любовь к благим делам, Награду ревностным трудам, И, лиру окропя слезою благодарной, Во мзду щедроте излиянной, Вдруг вновь умолк, восторгом упоен, Но глас его в цепи времен Бессмертную делами Блюдет бессмертными стихами. Спустились грации, переменили строй, Смягчился гром под гибкою рукой, И сельские послышались напевы, На звуки их стеклися девы. Как легкий ветерок, Порхая чрез поля с цветочка на цветок, Кружится, резвится, до облак извиваясь, — Так девы юные, сомкнувшись в хоровод, Порхали по холмам у тока чистых вод, Стопами легкими едва земле касаясь, То в горы скачучи, то с гор. Певец веселый бросил взор. (И мудрым нравится невинная забава.) Стройна, приятна, величава, В одежде тонкой изо льна, Без перл, без пурпура, без злата, Красою собственной богата Явилася жена; В очах певца под пальмой стала, Умильный взгляд к нему кидала, Вия из мирт венок. Звук лиры под рукой вдруг начал изменяться, То медлить, то сливаться; Певец стал тише петь и наконец умолк. Пришелица простерла руки, И миртовый венок за сельских песней звуки Едва свила, Ему с улыбкой подала; Все девы в тот же миг во длани заплескали. «Где я?..» — От изумления к восторгу преходя, Спросила я у тех, которы тут стояли. «На Званке ты!» — ответы раздались. Постой, мечта! продлись!.. Хоть час один!.. но ах! сокрылося виденье, Оставя в скуку мне одно уединенье.
Литовский ноктюрн Томасу Венцлова
Иосиф Александрович Бродский
I Взбаламутивший море ветер рвется как ругань с расквашенных губ в глубь холодной державы, заурядное до-ре- ми-фа-соль-ля-си-до извлекая из каменных труб. Не-царевны-не-жабы припадают к земле, и сверкает звезды оловянная гривна. И подобье лица растекается в черном стекле, как пощечина ливня. II Здравствуй, Томас. То — мой призрак, бросивший тело в гостинице где-то за морями, гребя против северных туч, поспешает домой, вырываясь из Нового Света, и тревожит тебя. III Поздний вечер в Литве. Из костелов бредут, хороня запятые свечек в скобках ладоней. В продрогших дворах куры роются клювами в жухлой дресве. Над жнивьем Жемайтии вьется снег, как небесных обителей прах. Из раскрытых дверей пахнет рыбой. Малец полуголый и старуха в платке загоняют корову в сарай. Запоздалый еврей по брусчатке местечка гремит балаголой, вожжи рвет и кричит залихватски: «Герай!» IV Извини за вторженье. Сочти появление за возвращенье цитаты в ряды «Манифеста»: чуть картавей, чуть выше октавой от странствий в дали. Потому — не крестись, не ломай в кулаке картуза: сгину прежде, чем грянет с насеста петушиное «пли». Извини, что без спросу. Не пяться от страха в чулан: то, кордонов за счет, расширяет свой радиус бренность. Мстя, как камень колодцу кольцом грязевым, над Балтийской волной я жужжу, точно тот моноплан — точно Дариус и Геренас, но не так уязвим. V Поздний вечер в Империи, в нищей провинции. Вброд перешедшее Неман еловое войско, ощетинившись пиками, Ковно в потемки берет. Багровеет известка трехэтажных домов, и булыжник мерцает, как пойманный лещ. Вверх взвивается занавес в местном театре. И выносят на улицу главную вещь, разделенную на три без остатка. Сквозняк теребит бахрому занавески из тюля. Звезда в захолустье светит ярче: как карта, упавшая в масть. И впадает во тьму, по стеклу барабаня, руки твоей устье. Больше некуда впасть. VI В полночь всякая речь обретает ухватки слепца. Так что даже «отчизна» наощупь — как Леди Годива. В паутине углов микрофоны спецслужбы в квартире певца пишут скрежет матраца и всплески мотива общей песни без слов. Здесь панует стыдливость. Листва, норовя выбрать между своей лицевой стороной и изнанкой, возмущает фонарь. Отменив рупора, миру здесь о себе возвещают, на муравья наступив ненароком, невнятной морзянкой пульса, скрипом пера. VII Вот откуда твои щек мучнистость, безадресность глаза, шепелявость и волосы цвета спитой, тусклой чайной струи. Вот откуда вся жизнь как нетвердая честная фраза, на пути к запятой. Вот откуда моей, как ее продолжение вверх, оболочки в твоих стеклах расплывчатость, бунт голытьбы ивняка и т.п., очертанья морей, их страниц перевернутость в поисках точки, горизонта, судьбы. VIII Наша письменность, Томас! с моим, за поля выходящим сказуемым! с хмурым твоим домоседством подлежащего! Прочный, чернильный союз, кружева, вензеля, помесь литеры римской с кириллицей: цели со средством, как велел Макроус! Наши оттиски! в смятых сырых простынях — этих рыхлых извилинах общего мозга! — в мягкой глине возлюбленных, в детях без нас. Либо — просто синяк на скуле мирозданья от взгляда подростка, от попытки на глаз расстоянье прикинуть от той ли литовской корчмы до лица, многооко смотрящего мимо, как раскосый монгол за земной частокол, чтоб вложить пальцы в рот — в эту рану Фомы — и, нащупав язык, на манер серафима переправить глагол. IX Мы похожи; мы, в сущности, Томас, одно: ты, коптящий окно изнутри, я, смотрящий снаружи. Друг для друга мы суть обоюдное дно амальгамовой лужи, неспособной блеснуть. Покривись — я отвечу ухмылкой кривой, отзовусь на зевок немотой, раздирающей полость, разольюсь в три ручья от стоваттной слезы над твоей головой. Мы — взаимный конвой, проступающий в Касторе Поллукс, в просторечье — ничья, пат, подвижная тень, приводимая в действие жаркой лучиной, эхо возгласа, сдача с рубля. Чем сильней жизнь испорчена, тем мы в ней неразличимей ока праздного дня. X Чем питается призрак? Отбросами сна, отрубями границ, шелухою цифири: явь всегда наровит сохранить адреса. Переулок сдвигает фасады, как зубы десна, желтизну подворотни, как сыр простофили, пожирает лиса темноты. Место, времени мстя за свое постоянство жильцом, постояльцем, жизнью в нем, отпирает засов, — и, эпоху спустя, я тебя застаю в замусоленной пальцем сверхдержаве лесов и равнин, хорошо сохраняющей мысли, черты и особенно позу: в сырой конопляной многоверстной рубахе, в гудящих стальных бигуди Мать-Литва засыпает над плесом, и ты припадаешь к ее неприкрытой, стеклянной, поллитровой груди. XI Существуют места, где ничто не меняется. Это — заменители памяти, кислый триумф фиксажа. Там шлагбаум на резкость наводит верста. Там чем дальше, тем больше в тебе силуэта. Там с лица сторожа моложавей. Минувшее смотрит вперед настороженным глазом подростка в шинели, и судьба нарушителем пятится прочь в настоящую старость с плевком на стене, с ломотой, с бесконечностью в форме панели либо лестницы. Ночь и взаправду граница, где, как татарва, территориям прожитой жизни набегом угрожает действительность, и наоборот, где дрова переходят в деревья и снова в дрова, где что веко не спрячет, то явь печенегом как трофей подберет. XII Полночь. Сойка кричит человеческим голосом и обвиняет природу в преступленьях термометра против нуля. Витовт, бросивший меч и похеривший щит, погружается в Балтику в поисках броду к шведам. Впрочем, земля и сама завершается молом, погнавшимся за как по плоским ступенькам, по волнам убежавшей свободой. Усилья бобра по постройке запруды венчает слеза, расставаясь с проворным ручейком серебра. XIII Полночь в лиственном крае, в губернии цвета пальто. Колокольная клинопись. Облако в виде отреза на рядно сопредельной державе. Внизу пашни, скирды, плато черепицы, кирпич, колоннада, железо, плюс обутый в кирзу человек государства. Ночной кислород наводняют помехи, молитва, сообщенья о погоде, известия, храбрый Кощей с округленными цифрами, гимны, фокстрот, болеро, запрещенья безымянных вещей. XIV Призрак бродит по Каунасу, входит в собор, выбегает наружу. Плетется по Лайсвис-аллее. Входит в «Тюльпе», садится к столу. Кельнер, глядя в упор, видит только салфетки, огни бакалеи, снег, такси на углу, просто улицу. Бьюсь об заклад, ты готов позавидовать. Ибо незримость входит в моду с годами — как тела уступка душе, как намек на грядущее, как маскхалат Рая, как затянувшийся минус. Ибо все в барыше от отсутствия, от бестелесности: горы и долы, медный маятник, сильно привыкший к часам, Бог, смотрящий на все это дело с высот, зеркала, коридоры, соглядатай, ты сам. XV Призрак бродит бесцельно по Каунасу. Он суть твое прибавление к воздуху мысли обо мне, суть пространство в квадрате, а не энергичная проповедь лучших времен. Не завидуй. Причисли привиденье к родне, к свойствам воздуха — так же, как мелкий петит, рассыпаемый в сумраке речью картавой, вроде цокота мух, неспособный, поди, утолить аппетит новой Клио, одетой заставой, но ласкающий слух обнаженной Урании. Только она, Муза точки в пространстве и Муза утраты очертаний, как скаред — гроши, в состояньи сполна оценить постоянство: как форму расплаты за движенье — души. XVI Вот откуда пера, Томас, к буквам привязанность. Вот чем объясняться должно тяготенье, не так ли? Скрепя сердце, с хриплым «пора!» отрывая себя от родных заболоченных вотчин, что скрывать — от тебя! от страницы, от букв, от — сказать ли! — любви звука к смыслу, бесплотности — к массе и свободы к — прости и лица не криви — к рабству, данному в мясе, во плоти, на кости, эта вещь воспаряет в чернильный ночной эмпирей мимо дремлющих в нише местных ангелов: выше их и нетопырей. XVII Муза точки в пространстве! Вещей, различаемых лишь в телескоп! Вычитанья без остатка! Нуля! Ты, кто горлу велишь избегать причитанья превышения «ля» и советуешь сдержанность! Муза, прими эту арию следствия, петую в ухо причине, то есть песнь двойнику, и взгляни на нее и ее до-ре-ми там, в разреженном чине, у себя наверху с точки зрения воздуха. Воздух и есть эпилог для сетчатки — поскольку он необитаем. Он суть наше «домой», восвояси вернувшийся слог. Сколько жаброй его ни хватаем, он успешно латаем светом взапуски с тьмой. XVIII У всего есть предел: горизонт — у зрачка, у отчаянья — память, для роста — расширение плеч. Только звук отделяться способен от тел, вроде призрака, Томас. Сиротство звука, Томас, есть речь! Оттолкнув абажур, глядя прямо перед собою, видишь воздух: анфас сонмы тех, кто губою наследил в нем до нас. XIX В царстве воздуха! В равенстве слога глотку кислорода. В прозрачных и сбившихся в облак наших выдохах. В том мире, где, точно сны к потолку, к небу льнут наши «о!», где звезда обретает свой облик, продиктованный ртом. Вот чем дышит вселенная. Вот что петух кукарекал, упреждая гортани великую сушь! Воздух — вещь языка. Небосвод — хор согласных и гласных молекул, в просторечии — душ. XX Оттого-то он чист. Нет на свете вещей, безупречней (кроме смерти самой) отбеляющих лист. Чем белее, тем бесчеловечней. Муза, можно домой? Восвояси! В тот край, где бездумный Борей попирает беспечно трофеи уст. В грамматику без препинания. В рай алфавита, трахеи. В твой безликий ликбез. XXI Над холмами Литвы что-то вроде мольбы за весь мир раздается в потемках: бубнящий, глухой, невеселый звук плывет над селеньями в сторону Куршской Косы. То Святой Казимир с Чудотворным Николой коротают часы в ожидании зимней зари. За пределами веры, из своей стратосферы, Муза, с ними призри на певца тех равнин, в рукотворную тьму погруженных по кровлю, на певца усмиренных пейзажей. Обнеси своей стражей дом и сердце ему.
Байрон в Колизее
Иван Козлов
О время, мертвых украшатель, Целитель страждущих сердец, Развалинам красот податель, — Прямой, единственный мудрец! Решает суд твой неизбежный Неправый толк судей мирских. Лишь ты порукою надежной Всех тайных чувств сердец людских, Любви и верности, тобою Я свету истину явлю, Тебя и взором и душою, О время-мститель! я молю.В развалинах, где ты священный Для жертв себе воздвигло храм, Младой, но горем сокрушенный, Твоею жертвою — я сам. Не внемли, если, быв счастливым, Надменность знал; но если я Лишь против злобы горделивым, И ей не погубить меня, — Тогда в судьбе моей ужасной, Не дай, не дай свинцу лежать На сердце у меня напрасно! Иль также им не горевать?..О Немезида! чьи скрижали Хранят злодейства, в чьих весах Века измены не видали, Чье царство здесь внушало страх; О ты, которая с змеями Из ада фурий созвала И, строго суд творя над нами, Ореста мукам предала! Восстань опять из бездны вечной! Явись, правдива и грозна! Явись! услышь мой вопль сердечный! Восстать ты можешь — и должна.Быть может, что моей виною Удар мне данный заслужен; И если б он другой рукою, Мечом был праведным свершен, — То пусть бы кровь моя хлестала!.. Теперь я гибнуть ей не дам. Молю, чтоб на злодеев пала Та месть, которую я сам Оставил из любви!.. Ни слова О том теперь, — но ты отмстишь! Я сплю, но ты уже готова, Уж ты восстала — ты не спишь!И вопль летит не от стесненья, — И я не ужасаюсь бед; Где тот, кто зрел мои волненья Иль на челе тревоги след? Но я хочу, и стих мой смеет — Нести потомству правды глас; Умру, но ветер не развеет Мои слова. Настанет час!.. Стихов пророческих он скажет Весь тайный смысл, — и от него На голове виновных ляжет Гора проклятья моего!Тому проклятью — быть прощеньем! Внимай мне, родина моя! О небо! ведай, как мученьем Душа истерзана моя! Неправды омрачен туманом, Лишен надежд, убит тоской; И жизни жизнь была обманом Разлучена, увы, со мной! И только тем от злой судьбины Не вовсе сокрушился я, Что не из той презренной глины, Как те, кто в думе у меня.Обиду, низкие измены, Злословья громкий; дерзкий вой, И яд его шумящей лены, И лютость подлости немой Изведал я; я слышал ропот Невежд, и ложный толк людей, Змеиный лицемерия шепот, Лукавство ябедных речей; Я видел, как уловка злая Готова вздохом очернить И как, плечами пожимая, Молчаньем хочет уязвить.Но что ж? я жил, и жил недаром! От горя может дух страдать, И кровь кипеть не прежним жаром, И разум силу потерять, — Но овладею я страданьем! Настанет время! надо мной, С последним сердца трепетаньем, Возникнет голос неземной, И томный звук осиротелый Разбитой лиры тихо вновь В труди, теперь -окаменелой, Пробудит совесть и любовь!
Зовет нас жизнь
Каролина Павлова
Зовет нас жизнь: идем, мужаясь, все мы; Но в краткий час, где стихнет гром невзгод, И страсти спят, и споры сердца немы, — Дохнет душа среди мирских забот, И вдруг мелькнут далекие эдемы, И думы власть опять свое берет.Остановясь горы на половине, Пришлец порой кругом бросает взгляд: За ним цветы и майский день в долине, А перед ним — гранит и зимний хлад. Как он, вперед гляжу я реже ныне, И более гляжу уже назад.Там много есть, чего не встретить снова; Прелестна там и радость и беда; Там много есть любимого, святого, Разбитого судьбою навсегда. Ужели всё душа забыть готова? Ужели всё проходит без следа?Ужель вы мне — безжизненные тени, Вы, взявшие с меня, в моей весне, Дань жарких слез и горестных борений, Погибшие! ужель вы чужды мне И помнитесь, среди сердечной лени, Лишь изредка и тёмно, как во сне?Ты, с коей я простилася, рыдая, Чей путь избрал безжалостно творец, Святой любви поборница младая, — Ты приняла терновый свой венец И скрыла глушь убийственного края И подвиг твой, и грустный твой конец.И там, где ты несла свои страданья, Где гасла ты в несказанной тоске, — Уж, может, нет в сердцах воспоминанья, Нет имени на гробовой доске; Прошли года — и вижу без вниманья Твое кольцо я на своей руке.А как с тобой рассталася тогда я, Сдавалось мне, что я других сильней, Что я могу любить, не забывая, И двадцать лет грустеть, как двадцать дней. И тень встает передо мной другая Печальнее, быть может, и твоей!Безвестная, далекая могила! И над тобой промчалися лета! А в снах моих та ж пагубная сила, В моих борьбах та ж грустная тщета; И как тебя, дитя, она убила, — Убьет меня безумная мечта.В ночной тиши ты кончил жизнь печали; О смерти той не мне бы забывать! В ту ночь два-три страдальца окружали Отжившего изгнанника кровать; Смолк вздох его, разгаданный едва ли; А там ждала и родина, и мать.Ты молод слег под тяжкой дланью рока! Восторг святой еще в тебе кипел; В грядущей мгле твой взор искал далеко Благих путей и долговечных дел; Созрелых лет жестокого урока Ты не узнал, — блажен же твой удел!Блажен!— хоть ты сомкнул в изгнанье вежды! К мете одной ты шел неколебим; Так, крест прияв на бранные одежды, Шли рыцари в святой Ерусалим, Ударил гром, в прах пала цель надежды, — Но прежде пал дорогой пилигрим.Еще другой!— Сердечная тревога, Как чутко спишь ты!— да, еще другой!— Чайльд-Гарольд прав: увы! их слишком много, Хоть их и всех так мало!— но порой Кто не подвел тяжелого итога И не поник, бледнея, головой?Не одного мы погребли поэта! Судьба у нас их губит в цвете дней; Он первый пал; — весть памятна мне эта! И раздалась другая вслед за ней: Удачен вновь был выстрел пистолета. Но смерть твоя мне в грудь легла больней.И неужель, любимец вдохновений, Исчезнувший, как легкий призрак сна, Тебе, скорбя, своих поминовений Не принесла родная сторона? И мне пришлось тебя назвать, Евгений, И дань стиха я дам тебе одна?Возьми ж ее ты в этот час заветный, Возьми ж ее, когда молчат они. Увы! зачем блестят сквозь мрак бесцветный Бывалых чувств блудящие огни? Зачем порыв и немочный, и тщетный? Кто вызвал вас, мои младые дни?Что, бледный лик, вперяешь издалёка И ты в меня свой неподвижный взор? Спокойна я; шли годы без намека; К чему ты здесь, ушедший с давних пор? Оставь меня!— белеет день с востока, Пусть призраков исчезнет грустный хор.Белеет день, звезд гасит рой алмазный, Зовет к труду и требует дела; Пора свершать свой путь однообразный, И всё забыть, что жизнь превозмогла, И отрезветь от хмеля думы праздной, И след мечты опять стряхнуть с чела.
Разговор
Константин Аксаков
ЯТам, далёко, неземной, Целый мир очарований, И таинственных мечтаний, И надежд и упований Развернулся предо мной. Прочь все суеты мирские, Прочь все истины сухие! И к наукам и к трудам Прежде пылкое стремленье — За единое мгновенье Неземное я отдам!СПришла пора: восстань, восстань, О богатырь; ослаб твой дух могучий; Перед тобой лежит святая цель, А ты стоишь задумчивый, унылый; Мечтаешь ты, и опустилась длань, И гаснут пламенные силы.ЯПередо мною мир чудесный, Он вечною цветет весной… О друг бесценный, друг прелестный, Мы улетим туда с тобой!СНет, не за тем из недр природы Ты встал, могучих мыслей царь, Чтоб погубить младые годы В слепых, бездейственных мечтах. Не для того в груди высокой Забилась к истине любовь И благородные желанья Младую взволновали кровь. Перед тобой везде вопросы, И ты один их можешь разрешить: Ты должен многое свершить!.. О, вспомни, вспомни те мгновенья, Когда, с тоскующей душой, Добыча раннего сомненья, Ты жаждал истины одной. Ты помнишь прежние мученья, Когда ты высказать не мог Твои святые откровенья, Непостижимый твой восторг!.. Томяся жаждою священной, Сзывал ты мысли в тишине — И на призыв одушевленный К тебе слеталися оне. Своей могучею душою Всё перенесть ты был готов… О, вспомни, вспомни: пред тобою Редел таинственный покров!ЯЯ помню, помню: над водою Унылый шум и тень лесов, И луг вечернею порою, И тихий сад, и сельский кров…СЗачем теперь твой дух смутился? Зачем, призвание забыв, Ты, малодушный, обратился К твоим бессмысленным мечтам? Ужели в грудь твою отчаянье втеснялось? Нет, нет, в тебе довольно сил, Чтоб совершить высокий подвиг, — Восстань, восстань: час наступил!ЯО, горько, горько мне проститься С моей любимою страной! Куда идти, к чему стремиться? Какая цель передо мной? Зачем меня лишают счастья? Чего им нужно от меня? В них нет любви, в них нет участья. Для них полезен буду я — И вот они лишают счастья И в шумный мир влекут меня.СКто десять талантов От бога приял, Тот двадцать талантов Ему принеси. А кто не исполнит Завета его, Тот ввергнут да будет В геенну огня, Где слышно стенанье И скрежет зубов.
Боярин Орша
Михаил Юрьевич Лермонтов
B]Глава I[/BТогда сердце ее разорвалось в одном протяжном крике, И на землю она упала, как камень Или статуя, сброшенная с своего пьедестала. Байрон/I] Во время оно жил да был В Москве боярин Михаил, Прозваньем Орша. — Важный сан Дал Орше Грозный Иоанн; Он дал ему с руки своей Кольцо, наследие царей; Он дал ему в веселый миг Соболью шубу с плеч своих; В день воскресения Христа Поцеловал его в уста И обещался в тот же день Дать тридцать царских деревень С тем, чтобы Орша до конца Не отлучался от дворца. Но Орша нравом был угрюм: Он не любил придворный шум, При виде трепетных льстецов Щипал концы седых усов, И раз, опричным огорчен, Так Иоанну молвил он: «Надежа-царь! пусти меня На родину — я день от дня Все старе — даже не могу Обиду выместить врагу: Есть много слуг в дворце твоем. Пусти меня! — мой старый дом На берегу Днепра крутом Близ рубежа Литвы чужой Оброс могильною травой; Пробудь я здесь еще хоть год, Он догниет — и упадет; Дай поклониться мне Днепру… Там я родился — там умру!» И он узрел свой старый дом. Покои темные кругом Уставил златом и сребром; Икону в ризе дорогой В алмазах, в жемчуге, с резьбой Повесил в каждом он углу, И запестрелись на полу Узоры шелковых ковров. Но лучше царских всех даров Был божий дар — младая дочь; Об ней он думал день и ночь, В его глазах она росла Свежа, невинна, весела, Цветок грядущего святой, Былого памятник живой! Так средь развалин иногда Растет береза; молода, Мила над плитами гробов Игрою шепчущих листов, И та холодная стена Ее красой оживлена!.. Туманно в поле и темно, Одно лишь светится окно В боярском доме — как звезда Сквозь тучи смотрит иногда. Тяжелый звякнул уж затвор, Угрюм и пуст широкий двор. Вот, испытав замки дверей, С гремучей связкою ключей К калитке сторож подошел И взоры на небо возвел: «А завтра быть грозе большой! — Сказал крестясь старик седой, — Смотри-ка, молния вдали Так и доходит до земли, И белый месяц, как монах, Завернут в черных облаках; И воет ветер будто зверь. Дай кучу злата мне теперь, С конюшни лучшего коня Сейчас седлайте для меня — Нет, не отъеду от крыльца Ни для родимого отца!» — Так рассуждая сам с собой, Кряхтя, старик пошел домой. Лишь вдалеке едва гремят Его ключи вокруг палат Всё снова тихо и темно, Одно лишь светится окно. Всё в доме спит — не спит один Его угрюмый властелин В покое пышной и большом На ложе бархатном своем. Полусгоревшая свеча Пред ним, сверкая и треща, Порой на каждый льет предмет Какой-то странный полусвет. Висят над ложем образа; Их ризы блещут, их глаза Вдруг оживляются, глядят — Но с чем сравнить подобный взгляд? Он непонятней и страшней Всех мертвых и живых очей! Томит боярина тоска; Уж поздно. Под окном река Шумит — и с бурей заодно Гремучий дождь стучит в окно. Чернеет тень во всех углах — И — странно — Оршу обнял страх! Бывал он в битвах, хоть и стар, Против поляков и татар, Слыхал он грозный царский глас, Встречал и взор, в недобрый час: Ни разу дух его крутой Не ослабел перед бедой; Но тут, — он свистнул, и взошел Любимый раб его. Сокол. И молвил Орша: «Скучно мне, Всё думы черные одне. Садись поближе на скамью, И речью грусть рассей мою… Пожалуй,, сказку ты начни Про прежние златые дни, И я, припомнив старину, Под говор слов твоих засну». — И на скамью присел Сокол И речь такую- он завел: «Жил-был за тридевять земель В тридцатом княжестве отсель Великий и премудрый царь. Ни в наше времечко, ни встарь Никто не видывал пышней Его палат — и много дней В веселье жизнь его текла. Покуда дочь не подросла. «Тот царь был слаб и хил и стар, А дочь непрочный ведь товар! Ее, как лучший свой алмаз, Он скрыл от молодецких глаз; И на его царевну-дочь Смотрел лишь день да темна ночь, И целовать красотку мог Лишь перелетный ветерок. «И царь тот раза три на дню Ходил смотреть на дочь свою; Но вздумал вдруг он в темну ночь Взглянуть, как спит младая дочь. Свой ключ серебряный он взял, Сапожки шелковые снял, И вот приходит в башню ту, Где скрыл царевну-красоту!.. «Вошел — в светлице тишина; Дочь сладко спит, но не одна; Припав на грудь ее главой, С ней царский конюх молодой. И прогневился царь тогда, И повелел он без суда Их вместе в бочку засмолить И в сине море укатить…» И быстро на устах раба, Как будто тайная борьба В то время совершалась в нем, Улыбка вспыхнула — потом Он очи на небо возвел, Вздохнул и смолк. «Ступай, Сокол! Махнув дрожащею рукой, Сказал боярин, — в час иной Расскажешь сказку до конца Про оскорбленного отца!» И по морщинам старика, Как тени облака, слегка Промчались тени черных дум, Встревоженный и быстрый ум Вблизи предвидел много бед. Он жил: он знал людей и свет. Он злом не мог быть удивлен; Добру ж давно не верил он, Не верил, только потому, Что верил некогда всему! И вспыхнул в нем остаток сил, Он с ложа мягкого вскочил, Соболью шубу на плеча Накинул он — в руке свеча, И вот, дрожа, идет скорей К светлице дочери своей. Ступени лестницы крутой Под тяжкою его стопой Скрыпят — и свечка раза два Из рук не выпала едва. Он видит, няня в уголке Сидит на старом сундуке И спит глубоко, и порой Во сне качает головой; На ней, предчувствием объят, На миг он удержал свой взгляд И мимо — но послыша стук, Старуха пробудилась вдруг, Перекрестилась, и потом Опять заснула крепким сном, И, занята своей мечтой, Вновь закачала головой. Стоит боярин у дверей Светлицы дочери своей, И чутким ухом он приник К замку — и думает старик; «Нет! непорочна дочь моя, А ты. Сокол, ты раб, змея, За дерзкий, хитрый свой намек Получишь гибельный урок!» Но вдруг… о горе, о позор! Он слышит тихий разговор!.. [I]1-й голос[/I] О! погоди, Арсений мой! Вчера ты был совсем другой. День без меня — и миг со мной?.. [I]2-й голос[/I] Не плачь… утешься! — близок час И будет мир ничто для нас. В чужой, но близкой стороне Мы будем счастливы одне, И не раба обнимешь ты Среди полночной темноты. С тех пор, ты помнишь, как чернец Меня привез, и твой отец Вручил ему свой кошелек, С тех пор задумчив, одинок, Тоской по вольности томим, Но нежным голосом твоим И блеском ангельских очей Прикован у тюрьмы моей, Задумал я свой край родной Навек оставить, но с тобой!.. И скоро я в лесах чужих Нашел товарищей лихих, Бесстрашных, твердых, как булат. Людской закон для них не свят, Война их рай, а мир их ад. Я отдал душу им в заклад, Но ты моя — и я богат!.. И голоса замолкли вдруг. И слышит Орша тихий звук, Звук поцелуя… и другой… Он вспыхнул, дверь толкнул рукой И исступленный и немой Предстал пред бледною четой… Боярин сделал шаг назад, На дочь он кинул злобный взгляд, Глаза их встретились — и вмиг Мучительный, ужасный крик Раздался, пролетел — и стих. И тот, кто крик сей услыхал, Подумал, верно, иль сказал, Что дважды из груди одной Не вылетает звук такой. И тяжко на цветной ковер, Как труп бездушный с давних пор, Упало что-то. И на зов Боярина толпа рабов, Во всем послушная орда, Шумя сбежалася тогда, И без усилий, без борьбы Схватили юношу рабы. Нем и недвижим он стоял, Покуда крепко обвивал Все члены, как змея, канат; В них проникал могильный хлад, И сердце громко билось в нем Тоской, отчаяньем, стыдом. Когда ж безумца увели И шум шагов умолк вдали, И с ним остался лишь Сокол, Боярин к двери подошел; В последний раз в нее взглянул, Не вздрогнул, даже не вздохнул И трижды ключ перевернул В ее заржавленном замке… Но… ключ дрожал в его руке! Потом он отворил окно: Все было на небе темно, А под окном меж диких скал Днепр беспокойный бушевал. И в волны ключ от двери той Он бросил сильною рукой, И тихо ключ тот роковой Был принят хладною рекой. Тогда, решив свою судьбу, Боярин верному рабу На волны молча указал, И тот поклоном отвечал… И через час уж в доме том Все спало снова крепким сном, И только не спал в нем один Его угрюмый властелин. [BRГлава II/BОстальное тебе уже известно, И грехи мои — целиком, и скорбь моя — наполовину, Но не говори мне более о покаянии… Байрон/I] Народ кипит в монастыре; У врат святых и на дворе Рабы боярские стоят. Их копья медные горят, Их шапки длинные кругом Опушены густым бобром; За кушаком блестят у них Ножны кинжалов дорогих. Меж них стремянный молодой, За гриву правою рукой Держа боярского коня, Стоит; по временам, звеня, Стремена бьются о бока; Истерт ногами седока В пыли малиновый чепрак; Весь в мыле серый аргамак, Мотает гривою густой, Бьет землю жилистой ногой, Грызет с досады удила, И пена легкая, бела, Чиста, как первый снег в полях, С железа падает на прах. Но вот обедня отошла, Гудят, ревут колокола; Вот слышно пенье — из дверей Мелькает длинный ряд свечей; Вослед игумену-отцу Монахи сходят по крыльцу И прямо в трапезу идут: Там грозный суд, последний суд Произнесет отец святой Над бедной грешной головой! Безмолвна трапеза была. К стене налево два стола И пышных кресел полукруг, Изделье иноческих рук, Блистали тканью парчевой; В большие окна свет дневной, Врываясь белой полосой, Дробяся в искры по стеклу, Играл на каменном полу. Резьбою мелкою стена Была искусно убрана, И на двери в кружках златых Блистали образа святых. Тяжелый, низкий потолок Расписывал как знал, как мог Усердный инок… жалкий труд! Отнявший множество минут У бога, дум святых и дел: Искусства горестный удел!.. На мягких креслах пред столом Сидел в бездействии немом Боярин Орша. Иногда Усы седые, борода, С игривым встретившись лучом, Вдруг отливали серебром, И часто кудри старика От дуновенья ветерка Приподымалися слегка. Движеньем пасмурных очей Нередко он искал дверей, И в нетерпении порой Он по столу стучал рукой. В конце противном залы той Один, в цепях, к нему спиной, Покрыт одеждою раба, Стоял Арсений у столба. Но в молодом лице его Вы не нашли б ни одного Из чувств, которых смутный рой Кружится, вьется над душой В час расставания с землей. Хотел ли он перед врагом Предстать с бесчувственным челом, С холодной важностью лица И мстить хоть этим до конца? Иль он невольно в этот миг Глубокой мыслию постиг, Что он в цепи существ давно Едва ль не лишнее звено?.. Задумчив, он смотрел в окно На голубые небеса; Его манила их краса; И кудри легких облаков, Небес серебряный покров, Неслись свободно, быстро там, Кидая тени по холмам; И он увидел; у окна, Заботой резвою полна, Летала ласточка — то вниз, То вверх под каменный карниз Кидалась с дивной быстротой И в щели пряталась сырой; То, взвившись на небо стрелой, Тонула в пламенных лучах… И он вздохнул о прежних днях, Когда он жил, страстям чужой, С природой жизнию одной. Блеснули тусклые глаза, Но это блеск был — не слеза; Он улыбнулся, но жесток В его улыбке был упрек! И вдруг раздался звук шагов, Невнятный говор голосов, Скрыл отворяемых дверей… Они! — взошли! — толпа людей В высоких, черных клобуках, С свечами длинными в руках. Согбенный тягостью вериг Пред ними шел слепой старик, Отец игумен. Сорок лет Уж он не знал, что божий свет; Но ум его был юн, богат, Как сорок лет тому назад. Он шел, склонясь на посох свой, И крест держал перед собой; И крест осыпан был кругом Алмазами и жемчугом. И трость игумена была Слоновой кости, так бела, Что лишь с седой его брадой Могла равняться белизной. Перекрестясь, он важно сел, И пленника подвесть велел, И одного из чернецов Позвал по имени — суров И холоден был вид лица Того святого чернеца. Потом игумен, наклонясь, Сказал боярину, смеясь, Два слова на ухо. В ответ На сей вопрос или совет Кивнул боярин головой… И вот слепец махнул рукой! И понял данный знак монах, Укор готовый на устах Словами книжными убрал И так преступнику вещал: «Безумный, бренный сын земли! Злой дух и страсти привели Тебя медовою тропой К границе жизни сей земной. Грешил ты много, но из всех Грехов страшней последний грех. Простить не может суд земной, Но в небе есть судья иной: Он милосерд — ему теперь При нас дела свои поверь!» [I]Арсений[/I] Ты слушать исповедь мою Сюда пришел! — благодарю. Не понимаю, что была У вас за мысль? — мои дела И без меня ты должен знать, А душу можно ль рассказать? И если б мог я эту грудь Перед тобою развернуть, Ты, верно, не прочел бы в ней, Что я бессовестный злодей! Пусть монастырский ваш закон Рукою бога утвержден, Но в этом сердце есть другой, Ему не менее святой: Он оправдал меня — один Он сердца полный властелин! Когда б сквозь бедный мой наряд Не проникал до сердца яд, Тогда я был бы виноват. Но всех равно влечет судьба: И под одеждою раба, Но полный жизнью молодой, Я человек, как и другой. И ты, и ты, слепой старик, Когда б ее небесный лик Тебе явился хоть во сне, Ты позавидовал бы мне; И в исступленье, может быть, Решился б также согрешить, И клятвы б грозные забыл, И перенесть бы счастлив был За слово, ласку или взор Мое мученье, мой позор!.. [I]Орша[/I] Не поминай теперь об ней; Напрасно!.. у груди моей, Хоть ныне поздно вижу я, Согрелась, выросла змея!.. Но ты заплатишь мне теперь За хлеб и соль мою, поверь. За сердце ж дочери моей Я заплачу тебе, злодей, Тебе, найденыш без креста, Презренный раб и сирота!.. [I]Арсений[/I] Ты прав… не знаю, где рожден! Кто мой отец, и жив ли он? Не знаю… люди говорят, Что я тобой ребенком взят, И был я отдан с ранних пор Под строгий иноков надзор, И вырос в тесных я стенах Душой дитя — судьбой монах! Никто не смел мне здесь сказать Священных слов: «отец» и «мать»! Конечно, ты хотел, старик, Чтоб я в обители отвык От этих сладостных имен? Напрасно: звук их был рожден Со мной. Я видел у других Отчизну, дом, друзей, родных, А у себя не находил Не только милых душ — могил! Но нынче сам я не хочу Предать их имя палачу И все, что славно было б в нем, Облить и кровью и стыдом: Умру, как жил, твоим рабом!.. Нет, не грози, отец святой; Чего бояться нам с тобой? Обоих нас могила ждет… Не все ль равно, что день, что год? Никто уж нам не господин; Ты в рай, я в ад — но путь один! С тех пор, как длится жизнь моя, Два раза был свободен я: Последний ныне. В первый раз, Когда я жил еще у вас, Среди молитв и пыльных книг, Пришло мне в мысли хоть на миг Взглянуть на пышные поля, Узнать, прекрасна ли земля, Узнать, для воли иль тюрьмы На этот свет родимся мы! И в час ночной, в ужасный час, Когда гроза пугала вас, Когда, столпясь при алтаре, Вы ниц лежали на земле, При блеске молний роковых Я убежал из стен святых; Боязнь с одеждой кинул прочь, Благословил и хлад и ночь, Забыл печали бытия И бурю братом назвал я. Восторгом бешеным объят, С ней унестись я был бы рад, Глазами тучи я следил, Рукою молнию ловил! О старец, что средь этих стен Могли бы дать вы мне взамен Той дружбы краткой, но живой Меж бурным сердцем и грозой?.. [I]Игумен[/I] На что нам знать твои мечты? Не для того пред нами ты! В другом ты ныне обвинен, И хочет истины закон. Открой же нам друзей своих, Убийц, разбойников ночных, Которых страшные дела Смывает кровь и кроет мгла, С которыми, забывши честь, Ты мнил несчастную увезть. [I]Арсений[/I] Мне их назвать? Отец святой, Вот что умрет во мне, со мной. О нет, их тайну — не мою — Я неизменно сохраню, Пока земля в урочный час Как двух друзей не примет нас. Пытай железом и огнем, Я не признаюся ни в чем; И если хоть минутный крик Изменит мне… тогда, старик, Я вырву слабый мой язык!.. [I]Монах[/I] Страшись упорствовать, глупец! К чему? уж близок твой конец, Скорее тайну нам предай. За гробом есть и ад и рай, И вечность в том или другом!.. [I]Арсений[/I] Послушай, я забылся сном Вчера в темнице. Слышу вдруг Я приближающийся звук, Знакомый, милый разговор, И будто вижу ясный взор… И, пробудясь во тьме, скорей Ищу тех звуков, тех очей… Увы! они в груди моей! Они на сердце, как печать, Чтоб я не смел их забывать, И жгут его, и вновь живят… Они мой рай, они мой ад! Для вспоминания об них Жизнь — ничего, а вечность — миг! [I]Игумен[/I] Богохулитель, удержись! Пади на землю, плачь, молись, Прими святую в грудь боязнь… Мечтанья злые — божья казнь! Молись ему… [I]Арсений[/I] Напрасный труд! Не говори, что божий суд Определяет мне конец: Всё люди, люди, мой отец! Пускай умру… но смерть моя Не продолжит их бытия, И дни грядущие мои Им не присвоить — и в крови, Неправой казнью пролитой, В крови безумца молодой Им разогреть не суждено Сердца, увядшие давно; И гроб без камня и креста, Как жизнь их ни была свята, Не будет слабым их ногам Ступенью новой к небесам; И тень несчастного, поверь, Не отопрет им рая дверь!.. Меня могила не страшит: Там, говорят, страданье спит В холодной, вечной тишине, Но с жизнью жаль расстаться мне! Я молод, молод — знал ли ты, Что́ значит молодость, мечты? Или не знал? Или забыл, Как ненавидел и любил? Как сердце билося живей При виде солнца и полей С высокой башни угловой, Где воздух свеж и где порой В глубокой трещине стены, Дитя неведомой страны, Прижавшись, голубь молодой Сидит, испуганный грозой?.. Пускай теперь прекрасный свет Тебе постыл… ты слеп, ты сед, И от желаний ты отвык… Что за нужда? ты жил, старик; Тебе есть в мире что забыть, Ты жил — я также мог бы жить!.. Но тут игумен с места встал, Речь нечестивую прервал, И негодуя все вокруг На гордый вид и гордый дух, Столь непреклонный пред судьбой, Шептались грозно меж собой, И слово «пытка» там и там Вмиг пробежало по устам; Но узник был невозмутим, Бесчувственно внимал он им. Так бурей брошен на песок, Худой, увязнувший челнок, Лишенный весел и гребцов, Недвижим ждет напор валов, …Светает. В поле тишина. Густой туман, как пелена С посеребренною каймой, Клубится над Днепром-рекой. И сквозь него высокий бор, Рассыпанный по скату гор, Безмолвно смотрится в реке, Едва чернея вдалеке. И из-за тех густых лесов Выходят стаи облаков, А из-за них, огнем горя, Выходит красная заря. Блестят кресты монастыря; По длинным башням и стенам И по расписанным вратам Прекрасный, чистый и живой, Как счастье жизни молодой, Играет луч ее златой. Унылый звон колоколов Созвал уж в храм святых отцов; Уж дым кадил между столбов, Вился струей, и хор звучал… Вдруг в церковь служка прибежал, Отцу игумену шепнул Он что-то скоро — тот вздрогнул И молвил: «Где же казначей? Поди спроси его скорей, Не затерял ли он ключей!» И казначей из алтаря Пришел, дрожа и говоря, Что все ключи еще при нем, Что не виновен он ни в чем! Засуетились чернецы, Забегали во все концы, И свод нередко повторял Слова: бежал! кто? как бежал? И в монастырскую тюрьму Пошли один по одному, Загадкой мучаясь простой, Жильцы обители святой!.. Пришли, глядят: распилена Решетка узкого окна, Во рву притоптанный песок Хранил следы различных ног; Забытый на песке лежал Стальной, зазубренный кинжал, И польский шелковый кушак Изорван, скручен кое-как, К ветвям березы под окном Привязан крепким был узлом. Пошли прилежно по следам: Они вели к Днепру — и там Могли заметить на мели Рубец отчалившей ладьи. Вблизи, на прутьях тростника Лоскут того же кушака Висел в воде одним концом, Колеблем ранним ветерком. «Бежал! Но кто ж ему помог? Конечно, люди, а не бог!.. И где же он нашел друзей? Знать, точно он большой злодей!» — Так, собираясь, меж собой Твердили иноки порой. [BRГлава III/BЭто он, это он! Я теперь узнаю его; Я узнаю его по бледному челу… Байрон[/I] Зима! из глубины снегов Встают, чернея, пни дерёв, Как призраки, склонясь челом Над замерзающим Днепром. Глядится тусклый день в стекло Прозрачных льдин — и занесло Овраги снегом. На заре Лишь заяц крадется к норе И, прыгая назад, вперед, Свой след запутанный кладет; Да иногда, во тьме ночной, Раздастся псов протяжный вой, Когда, голодный и худой, Обходит волк вокруг гумна. И если в поле тишина, То даже слышны издали Его тяжелые шаги, И скрып, и щелканье зубов; И каждый вечер меж кустов Сто ярких глаз, как свечи в ряд, Во мраке прыгают, блестят… Но вьюги зимней не страшась, Однажды в ранний утра час Боярин Орша дал приказ Собраться челяди своей, Точить ножи, седлать коней; И разнеслась везде молва, Что беспокойная Литва С толпою дерзких воевод На землю русскую идет. От войска русского гонцы Во все помчалися концы. Зовут бояр и их людей На славный пир — на пир мечей! Садится Орша на коня, Дал знак рукой гремя, звеня, Средь вопля женщин и детей Все повскакали на коней, И каждый с знаменьем креста За ним проехал в ворота; Лишь он, безмолвный, не крестясь, Как бусурман, татарский князь, К своим приближась воротам, Возвел глаза — не к небесам; Возвел он их на терем тот, Где прежде жил он без забот, Где нынче ветер лишь живет И где, качая изредка Дверь без ключа и без замка, Как мать качает колыбель, Поет гульливая метель!.. Умчался дале шумный бой, Оставя след багровый свой… Между поверженных коней, Обломков копий и мечей В то время всадник разъезжал; Чего-то, мнилось, он искал, То низко голову склоня, До гривы черного коня, То вдруг привстав на стременах… Кто ж он? не русский! и не лях — Хоть платье польское на нем Пестрело ярко серебром, Хоть сабля польская, звеня, Стучала по ребрам коня! Чела крутого смуглый цвет, Глаза, в которых мрак и свет В борьбе сменялися не раз, Почти могли б уверить вас, Что в нем кипела кровь татар… Он был не молод — и не стар. Но, рассмотрев его черты, Не чуждые той красоты Невыразимой, но живой, Которой блеск печальный свой Мысль неизменная дала, Где все что есть добра и зла В душе, прикованной к земле, Отражено как на стекле, — Вздохнувши, всякий бы сказал, Что жил он меньше, чем страдал. Среди долины был курган. Корнистый дуб, как великан, Его пятою попирал И горделиво расстилал Над ним по прихоти своей Шатер чернеющих ветвей. Тут бой ужасный закипел, Тут и затих. Громада тел, Обезображенных мечом, Пестрела на кургане том, И снег, окрашенный в крови, Кой-где протаял до земли; Кора на дубе вековом Была изрублена кругом, И кровь на ней видна была, Как будто бы она текла Из глубины сих новых ран… И всадник взъехал на курган, Потом с коня он соскочил И так в раздумье говорил: «Вот место — мертвый иль живой Он здесь… вот дуб — к нему спиной Прижавшись, бешеный старик Рубился — видел я хоть миг, Как, окружен со всех сторон, С пятью рабами бился он, И дорого тебе, Литва, Досталась эта голова!.. Здесь сквозь толпу, издалека Я видел, как его рука Три раза с саблей поднялась И опустилась — каждый раз, Когда она являлась вновь, По ней ручьем бежала кровь… Четвертый взмах я долго ждал! Но с поля он не побежал, Не мог бежать, хотя б желал!..» И вдруг он внемлет слабый стон, Подходит, смотрит: «Это он!» Главу, омытую в крови, Боярин приподнял с земли И слабым голосом сказал: «И я узнал тебя! узнал! Ни время, ни чужой наряд Не изменят зловещий взгляд И это бледное чело, Где преступление и зло Печать оставили свою. Арсений! Так, я узнаю, Хотя могилы на краю, Улыбку прежнюю твою И в ней шипящую змею! Я узнаю и голос твой Меж звуков стороны чужой, Которыми ты, может быть, Его желаешь изменить. Твой умысел постиг я весь, Я знаю, для чего ты здесь. Но верный родине моей, Не отверну теперь очей, Хоть ты б желал, изменник-лях, Прочесть в них близкой смерти страх, И сожаленье, и печаль… Но знай, что жизни мне не жаль, А жаль лишь то, что час мой бил, Покуда я не отомстил; Что не могу поднять меча, Что на руках моих, с плеча Омытых кровью до локтей Злодеев родины моей, Ни капли крови нет твоей!..» «Старик! о прежнем позабудь… Взгляни сюда, на эту грудь, Она не в ранах, как твоя, Но в ней живет тоска-змея! Ты отомщен вполне, давно, А кем и как — не все ль равно? Но лучше мне скажи, молю, Где отыщу я дочь твою? От рук врагов земли твоей, Их поцелуев и мечей, Хоть сам теперь меж ними я, Ее спасти я поклялся!» «Скачи скорей в мой старый дом. Там дочь моя; ни ночь, ни днем Не ест, не спит, все ждет да ждет, Покуда милый не придет! Спеши… уж близок мой конец, Теперь обиженный отец Для вас лишь страшен как мертвец!» Он дальше говорить хотел, Но вдруг язык оцепенел; Он сделать знак хотел рукой, Но пальцы сжались меж собой. Тень смерти мрачной полосой Промчалась на его челе; Он обернул лицо к земле, Вдруг протянулся, захрипел, И — дух от тела отлетел! К нему Арсений подошел, И руки сжатые развел, И поднял голову с земли: Две яркие слезы текли Из побелевших мутных глаз, Собой лишь светлы, как алмаз. Спокойны были все черты, Исполнены той красоты, Лишенной чувства и ума, Таинственной, как смерть сама. И долго юноша над ним Стоял, раскаяньем томим, Невольно мысля о былом, Прощая — не прощен ни в чем! И на груди его потом Он тихо распахнул кафтан: Старинных и последних ран На ней кровавые следы Вились, чернели, как бразды. Он руку к сердцу приложил, И трепет замиравших жил Ему неясно возвестил, Что в буйном сердце мертвеца Кипели страсти до конца, Что блеск печальный этих глаз Гораздо прежде их погас!.. Уж время шло к закату дня, И сел Арсений на коня, Стальные шпоры он в бока Ему вонзил — и в два прыжка От места битвы роковой Он был далеко. Пеленой Широкою за ним луга Тянулись: яркие снега При свете косвенных лучей Сверкали тысячью огней. Пред ним стеной знакомый лес Чернеет на краю небес; Под сень дерев въезжает он: Все тихо, всюду мертвый сон, Лишь иногда с седого пня, Послыша близкий храп коня, Тяжелый ворон, царь степной, Слетит и сядет на другой, Свой кровожадный чистя клев О сучья жесткие дерев; Лишь отдаленный вой волков, Бегущих жадною толпой На место битвы роковой, Терялся в тишине степей… Сыпучий иней вкруг ветвей Берез и сосен, над путем Прозрачным свившихся шатром, Висел косматой бахромой; И часто, шапкой иль рукой Когда за них он задевал, Прах серебристый осыпал Его лицо… и быстро он Скакал, в раздумье погружен. Измучил непривычный бег Его коня — в глубокий снег Он вязнет часто… труден путь! Как печь, его дымится грудь, От нетерпенья седока В крови и пене все бока. Но близко, близко… вот и дом На берегу Днепра крутом Пред ним встает из-за горы, Заборы, избы и дворы Приветливо между собой Теснятся пестрою толпой, Лишь дом боярский между них, Как призрак, сумрачен и тих!.. Он въехал на широкий двор. Все пусто… будто глад иль мор Недавно пировали в нем. Он слез с коня, идет пешком… Толпа играющих детей, Испуганных огнем очей, Одеждой чуждой пришлеца И бледностью его лица, Его встречает у крыльца И с криком убегает прочь… Он входит в дом — в покоях ночь, Закрыты ставни, пол скрыпит, Пустая утварь дребезжит На старых полках; лишь порой Широкой, белой полосой Рисуясь на печи большой, Проходит в трещину ставней Холодный свет дневных лучей! И лестницу Арсений зрит Сквозь сумрак; он бежит, летит Наверх, по шатким ступеням. Вот свет блеснул его очам, Пред ним замерзшее окно: Оно давно растворено, Сугробом собрался большим Снег, не растаявший под ним. Увы! знакомые места! Налево дверь — но заперта. Как кровью, ржавчиной покрыт, Большой замок на ней висит, И, вынув нож из кушака, Он всунул в скважину замка, И, затрещав, распался тот… И тихо дверь толкнув вперед, Он входит робкою стопой В светлицу девы молодой. Он руки с трепетом простер, Он ищет взором милый взор, И слабый шепчет он привет: На взгляд, на речь ответа нет! Однако смято ложе сна, Как будто бы на нем она Тому назад лишь день, лишь час Главу покоила не раз, Младенческий вкушая сон. Но, приближаясь, видит он На тонких белых кружевах Чернеющий слоями прах, И ткани паутин седых Вкруг занавесок парчевых. Тогда в окно светлицы той Упал заката луч златой, Играя, на ковер цветной; Арсений голову склонил… Но вдруг затрясся, отскочил И вскрикнул, будто на змею Поставил он пяту свою… Увы! теперь он был бы рад, Когда б быстрей, чем мысль иль взгляд, В него проник смертельный яд!.. Громаду белую костей И желтый череп без очей С улыбкой вечной и немой — Вот что узрел он пред собой. Густая, длинная коса, Плеч беломраморных краса, Рассыпавшись, к сухим костям Кой-где прилипнула… и там, Где сердце чистое такой Любовью билось огневой, Давно без пищи уж бродил Кровавый червь — жилец могил! «Так вот все то, что я любил! Холодный и бездушный прах, Горевший на моих устах, Теперь без чувства, без любви Сожмут объятия земли. Душа прекрасная ее, Приняв другое бытие, Теперь парит в стране святой, И как укор передо мной Ее минутной жизни след! Она погибла в цвете лет Средь тайных мук иль без тревог, Когда и как, то знает бог. Он был отец — но был мой враг: Тому свидетель этот прах, Лишенный сени гробовой, На свете признанный лишь мной! Да, я преступник, я злодей — Но казнь равна ль вине моей? Ни на земле, ни в свете том Нам не сойтись одним путем… Разлуки первый грозный час Стал веком, вечностью для нас, О, если б рай передо мной Открыт был властью неземной, Клянусь, я прежде, чем вступил, У врат священных бы спросил, Найду ли там среди святых Погибший рай надежд моих. Творец! отдай ты мне назад Ее улыбку, нежный взгляд, Отдай мне свежие уста И голос сладкий, как мечта, Один лишь слабый звук отдай… Что без нее земля и рай? Одни лишь звучные слова, Блестящий храм — без божества!.. Теперь осталось мне одно: Иду! — куда? не все ль равно, Та иль другая сторона? Здесь прах ее, но не она! Иду отсюда навсегда Без дум, без цели и труда, Один с тоской во тьме ночной, И вьюга след завеет мой!..»
Другие стихи этого автора
Всего: 564Ода о добродетели
Александр Петрович Сумароков
Всё в пустом лишь только цвете, Что ни видим,— суета. Добродетель, ты на свете Нам едина красота! Кто страстям себя вверяет, Только время он теряет И ругательство влечет; В той бесчестие забаве, Кая непричастна славе; Счастье с славою течет.Чувствуют сердца то наши, Что природа нам дала; Строги стоики! Не ваши Проповедую дела. Я забав не отметаю, Выше смертных не взлетаю, Беззакония бегу И, когда его где вижу, Паче смерти ненавижу И молчати не могу.Смертным слабости природны, Трудно сердцу повелеть, И старания бесплодны Всю природу одолеть, А неправда с перва века Никогда для человека От судьбины не дана; Если честность мы имеем, Побеждать ее умеем, Не вселится в нас она.Не с пристрастием, но здраво Рассуждайте обо всем; Предпишите оно право, Утверждайтеся на нем: Не желай другому доли Никакой, противу воли, Тако, будто бы себе. Беспорочна добродетель, Совести твоей свидетель, Правда — судия тебе.Не люби злодейства, лести, Сребролюбие гони; Жертвуй всем и жизнью — чести, Посвящая все ей дни: К вечности наш век дорога; Помни ты себя и бога, Гласу истины внемли: Дух не будет вечно в теле; Возвратимся все отселе Скоро в недра мы земли.
Во век отеческим языком не гнушайся
Александр Петрович Сумароков
Во век отеческим языком не гнушайся, И не вводи в него Чужого, ничего; Но собственной своей красою украшайся.
Язык наш сладок
Александр Петрович Сумароков
Язык наш сладок, чист, и пышен, и богат; Но скудно вносим мы в него хороший склад; Так чтоб незнанием его нам не бесславить, Нам нужно весь свой склад хоть несколько поправить.
Трепещет, и рвется
Александр Петрович Сумароков
Трепещет, и рвется, Страдает и стонет. Он верного друга, На брег сей попадша, Желает объяти, Желает избавить, Желает умреть!Лицо его бледно, Глаза утомленны; Бессильствуя молвить, Вздыхает лишь он!
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине
Александр Петрович Сумароков
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине. Овца — всегда овца и во златой овчине. Хоть холя филину осанки придает, Но филин соловьем вовек не запоет. Но филин ли один в велику честь восходит? Фортуна часто змей в великий чин возводит. Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея? Мне тот и пагубен, которым стражду я. И от обеих их иной гораздо трусит: Тот даст его кусать, а та сама укусит.
О места, места драгие
Александр Петрович Сумароков
О места, места драгие! Вы уже немилы мне. Я любезного не вижу В сей прекрасной стороне. Он от глаз моих сокрылся, Я осталася страдать И, стеня, не о любезном — О неверном воздыхать.Он игры мои и смехи Превратил мне в злу напасть, И, отнявши все утехи, Лишь одну оставил страсть. Из очей моих лиется Завсегда слез горьких ток, Что лишил меня свободы И забав любовных рок.По долине сей текущи Воды слышали твой глас, Как ты клялся быть мне верен, И зефир летал в тот час. Быстры воды пробежали, Легкий ветер пролетел, Ах! и клятвы те умчали, Как ты верен быть хотел.Чаю, взор тот, взор приятный, Что был прежде мной прельщен, В разлучении со мною На иную обращен; И она те ж нежны речи Слышит, что слыхала я, Удержися, дух мой слабый, И крепись, душа моя!Мне забыть его не можно Так, как он меня забыл; Хоть любить его не должно, Он, однако, всё мне мил. Уж покою томну сердцу Не имею никогда; Мне прошедшее веселье Вображается всегда.Весь мой ум тобой наполнен, Я твоей привыкла слыть, Хоть надежды я лишилась, Мне нельзя престать любить. Для чего вы миновались, О минуты сладких дней! А минув, на что остались Вы на памяти моей.О свидетели в любови Тайных радостей моих! Вы то знаете, о птички, Жители пустыней сих! Испускайте глас плачевный, Пойте днесь мою печаль, Что, лишась его, я стражду, А ему меня не жаль!Повторяй слова печальны, Эхо, как мой страждет дух; Отлетай в жилища дальны И трони его тем слух.
Не гордитесь, красны девки
Александр Петрович Сумароков
Не гордитесь, красны девки, Ваши взоры нам издевки, Не беда. Коль одна из вас гордится, Можно сто сыскать влюбиться Завсегда. Сколько на небе звезд ясных, Столько девок есть прекрасных. Вить не впрямь об вас вздыхают, Всё один обман.
Лжи на свете нет меры
Александр Петрович Сумароков
Лжи на свете нет меры, То ж лукавство да то ж. Где ни ступишь, тут ложь; Скроюсь вечно в пещеры, В мир не помня дверей: Люди злее зверей.Я сокроюсь от мира, В мире дружба — лишь лесть И притворная честь; И под видом зефира Скрыта злоба и яд, В райском образе ад.В нем крючок богатится, Правду в рынок нося И законы кося; Льстец у бар там лестится, Припадая к ногам, Их подобя богам.Там Кащей горько плачет: «Кожу, кожу дерут!» Долг с Кащея берут; Он мешки в стену прячет, А лишась тех вещей, Стонет, стонет Кащей.
Жалоба (Мне прежде, музы)
Александр Петрович Сумароков
Мне прежде, музы, вы стихи в уста влагали, Парнасским жаром мне воспламеняя кровь. Вспевал любовниц я и их ко мне любовь, А вы мне в нежности, о музы! помогали. Мне ныне фурии стихи в уста влагают, И адским жаром мне воспламеняют кровь. Пою злодеев я и их ко злу любовь, А мне злы фурии в суровстве помогают.
Если девушки метрессы
Александр Петрович Сумароков
Если девушки метрессы, Бросим мудрости умы; Если девушки тигрессы, Будем тигры так и мы.Как любиться в жизни сладко, Ревновать толико гадко, Только крив ревнивых путь, Их нетрудно обмануть.У муринов в государстве Жаркий обладает юг. Жар любви во всяком царстве, Любится земной весь круг.
Жалоба (Во Франции сперва стихи)
Александр Петрович Сумароков
Во Франции сперва стихи писал мошейник, И заслужил себе он плутнями ошейник; Однако королем прощенье получил И от дурных стихов французов отучил. А я мошейником в России не слыву И в честности живу; Но если я Парнас российский украшаю И тщетно в жалобе к фортуне возглашаю, Не лучше ль, коль себя всегда в мученьи зреть, Скоряе умереть? Слаба отрада мне, что слава не увянет, Которой никогда тень чувствовать не станет. Какая нужда мне в уме, Коль только сухари таскаю я в суме? На что писателя отличного мне честь, Коль нечего ни пить, ни есть?
Всего на свете боле
Александр Петрович Сумароков
Всего на свете боле Страшитесь докторов, Ланцеты все в их воле, Хоть нет и топоров.Не можно смертных рода От лавок их оттерть, На их торговлю мода, В их лавках жизнь и смерть. Лишь только жизни вечной Они не продают. А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли. Не можно смертных и проч.