Андромира
Въ жару и въ нѣжности всего и паче мира, Любила пастуха прекрасна Андромира. Былъ Манлій сей пастухъ, любви достоинъ былъ: Сію прекрасную взаимственно любилъ. Такъ любитъ какъ она Зефира нѣжна Флора, Цефала нѣкогда любила такъ Аѵрора. И какъ угоденъ былъ пастушкѣ етой онъ, Діяною любимъ такъ былъ Ендиміонъ. И мало видѣлось такой любви примѣра: Не такъ ли таяла Адонисомъ Венера? Пастушка мыслитъ такъ: возлюбленный пастухъ, Тебѣ единому подвластенъ весь мой духъ, Къ тебѣ вздыханія всечасно воздымая. Веснѣ покорствуетъ среди такъ роза мая, И силою влечетъ желѣзо такъ магнитъ: Цѣль мыслей ты моихъ и всѣхъ желаній видъ: Ежеминутно мой ты пламень умножаешь, И радости единъ мои изображаешь: Ты милъ душѣ моей и мысли всѣ съ тобой: Въ восторгѣ я когда тя вижу предъ собой: Грущу, когда мой взоръ твой образъ покидаетъ: Погодой хладною такъ роза увядаетъ. А Манлій и о ней подобно воздыхалъ, Хоть онъ отъ ней еще словъ нѣжныхъ не слыхалъ: Пастухъ сей къ ней прншелъ таская грусти люты, Горя пастушкою въ тѣ самыя минуты, Въ которыя она въ горячности была. Какъ будто бы къ себѣ она ево звала. Пойдемъ проходимся гдѣ токъ струи крутится, И быстрая вода по камешкамъ катится, Гдѣ сладко соловей со зяблицей поетъ, Гдѣ люту волку брегъ жилища не даетъ. Въ погоду такову гуляніе пристойно; Сей вѣчеръ тихъ и теплъ: коль сердце беспокойно, Не пользуетъ уже ни кая тишина: Не свѣтелъ солнца свѣтъ и не ясна луна; Я чувствую всегда тоску необычайну. Открой пастушка мнѣ открой свою мнѣ тайну, И вѣрь ты въ етомъ мнѣ подобно какъ себѣ. Пойдемъ гулять, я тамъ открою то тебѣ: Пойдемъ — о какъ мой духъ въ сію минуту томенъ! Открою все тебѣ; да только буди скроменъ: А токи водныя не стратны Манлій мнѣ; Не долго имъ пробыть въ сей нашей сторонѣ; Лишь быстрыя струи въ минуту прокатятся, И больше никогда назадь не возвратятся. Пойдемъ, пойдемъ а ты во всемь уже мнѣ вѣрь. Пойдемъ — за чѣмъ идешь пастушка ты теперь? О какъ я мучуся тревожима борьбою! Пойдемъ, ахъ нѣтъ я прочь пойду, иду съ тобою! Идетъ отъ трепѣта перемѣняя видъ. Идетъ любовь открыть хотя мѣшаетъ стыдъ. Сама она свою ту наглость ненавидитъ; Но Манлій щастіе свое ужъ ясно видитъ: И какъ отъ молній лѣсъ, такъ онъ теперь горитъ Пришли къ журчанью водъ: пастушка говоритъ: Въ сію минуту вы о воды не журчите! Мнѣ мнится будто вы волнуя мнѣ кричите: Ступай пастушка ты обратно къ шалашу. Вѣщаетъ роща мнѣ: я ето возглашу, Что буду я внимать и разнесу по стаду. Противься своему сердечному ты яду! Пойдемъ назадъ! Въ другой я ето часъ скажу, Какое я себѣ мученье нахожу. До завтра простоитъ въ семъ мѣстѣ роща ета, И будетъ зѣлена до окончанья лѣта. Сказала; но назадъ она оттоль нейдетъ, Такъ Маилій таинству открытія не ждеть, И видя что она ко склонности готова, Дошелъ до всѣхъ утѣхъ, не говоря ни слова.
Похожие по настроению
Меланида
Александр Петрович Сумароков
Дни зимнія прошли, на паствѣ нѣтъ мороза, Выходитъ изъ пучка едва прекрасна роза, Едва зѣленостью покрылися лѣса, И обнаженныя одѣлись древеса, Едва очистились, по льдамъ, отъ грязи воды, Зефиры на луга, пастушки въ короводы. Со Меланидой взросъ Акантъ съ ней бывъ всегда, Да съ ней не говорилъ любовно никогда; Но вдругъ онъ нѣкогда нечаннно смутился, Не зная самъ тово: что ею онъ прельстился. Сбираясь многи дни къ побѣдѣ сей Еротъ: На крыльяхъ вѣтра онъ летѣлъ во короводъ. Къ тому способствуетъ ему весна и Флора, А паче Граціи и съ ними Терпсихора. И какъ въ очахъ огонь любовный заблисталъ, Пастушки своея Акантъ чужаться сталъ. На всѣ онъ спросы ей печально отвѣчаетъ: Вседневно ето въ немъ пастушка примѣчаетъ, И послѣ на нево сердиться начала. Какую я тебѣ причину подала, И чѣмъ передъ тобой я нынѣ провинилась, Что вся твоя душа ко мнѣ перемѣнилась? Несмѣлый ей Акантъ то таинство таитъ. Нѣтъ, нѣтъ, скажи, она упорно въ томъ стоитъ, Коль я тебѣ скажу; такъ будучи ли безспорна. Колико ты теперь во спросѣ семъ упорна? Не то ли? Нѣкогда, не помню въ день какой, Собачку я твою ударила рукой Какъ бросяся она ягненка испугала? Вить етимъ я тебя Акантъ не обругала, Могло ль бы то смутить досадою меня, И сталъ ли бъ отъ того крушиться я стеня! Или что зяблицу твою взяла во клѣткѣ. Которая была повѣшена на вѣткѣ? Владѣй ты зяблицей: и, то прощаю я; На что и клѣтка мнѣ и зяблица моя? Внимай ты таинство; да только не сердися: А паче и того, внимай и не зардися. Молчи! Ты хочешь мнѣ сказати о любви. Тобой пылаетъ огнь во всей моей крови. Не кажетъ пастуху за ето гнѣвна вида, Хотя и прочь пошла вздохнувша Меланида. Тихъ вѣчоръ наступилъ, вѣчорняя заря, Багрила небеса надъ рощами горя; Лучи пылающа свѣтила не сіяли, И овцы вшедшия въ загоны не блѣяли: Аканта жаръ любви къ красавицѣ ведетъ: Наполненъ онъ туда надеждою идетъ: Какъ рѣчка быстрая по камешкамъ крутится, И рѣзко бѣгучи играюща катится, Въ такой стремительной и свѣжей быстротѣ, Влюбившійся Акантъ спѣшитъ ко красотѣ. Нашель: она ево хотя не ненавидитъ, Но прежней живности въ пастушкѣ онъ не видить; На сердцѣ у нея любовь, на мысли стыдъ, Одно пріятно ей, другое духъ томитъ. Хотя любовница была и не привѣтна, Любовь ея къ нему со всѣмъ была примѣтна. Никакъ дражайшая ты грудь мою плѣня, И тайну вывѣдавъ сердита на меня? Не будешь никогда Акантъ ты мнѣ противенъ; Такъ что же здѣлано, что твой такъ духъ унывенъ? Ахъ, чѣмъ твою, ахъ, чѣмъ я дружбу заплачу! Не вѣдаю сама чево теперь хочу. Отказъ за всю твою любовь тебѣ нахаленъ: Досаду принесеть и будешь ты печаленъ: А естьли ласку я тебѣ употреблю, И выговорю то, что я тебя люблю; Ты будешь требовать — люблю, не требуй болѣ! Пастушка! Можетъ ли пріятно то быть поле, Въ которомъ мягкихъ травъ не видно никогда, И наводняетъ лугъ весь мутная вода? Сухая вить весна не можетъ быть успѣшна, Сухая и любовь не можетъ быть утѣшна. Въ какой я слабости Акантъ тебѣ кажусь! Не только рощи сей, сама себя стыжусь. Прекрасная уже день клонится ко нощи; Способствуетъ намъ мракъ и густота сей рощи. Пойдемъ туда — постой — что дѣлать будемъ тамъ? Тамъ будомъ дѣлать мы то что угодно намъ. Колико ты Акантъ и дерзокъ и безстыденъ! Но ахъ, ужо мой рокъ, мнѣ рокъ уже мой виденъ. Пойди дражайшая и простуди мнѣ кровь; Увы! — умѣръ мой стыдъ, горячая любовь! Предходитъ онъ: она идетъ ево слѣдами, Какъ ходятъ пастухи къ потоку за стадами. Сопротивляется и тамъ она еще, Хотя и вѣдая, что то уже вотще, Но скоро кончилось пастушкино прещенье, И слѣдуетъ ему обѣихъ восхищенье.
Доримена
Александр Петрович Сумароков
Тронула дѣвушку любовная зараза: Она подъ вѣтвіемъ развѣсистаго вяза, На мягкой муравѣ сидяща на лугу, Вѣщаетъ на крутомъ у рѣчки берегу: Струи потоковъ сихъ долину орошаютъ, И водъ журчаніемъ пастушекъ утѣшаютъ: Сихъ множатъ мѣстъ они на паствѣ красоту; Но уже тепер имѣю жизнь не ту, Въ которой я, пася овецъ увеселялась, Когда любовь еще мнѣ въ сердце не вселялась. Но дни спокойныя не вѣчно ль я гублю! Не знаю я мила ль тому, ково люблю, Куда мой путь лежитъ, къ добру или ко худу, Не знаю, буду ль я мила или не буду. Востала и сняла со головы вѣнокъ, И бросила она ево на водный токь, А видя то, что онъ въ водѣ предъ нею тонеть, Тонулъ и потонулъ; она то видя стонеть. Андроникъ мя любить не будеть никогда; Но прежде высохнетъ сея рѣки вода, Ахъ! Нежель изъ ево когда я выйду плѣна: Вода не высохнетъ; изсохнетъ Доримена. Ты страсть любовная толико мнѣ вредна, Колико ты въ сіи мнѣ стала дни чудна. О коемъ пастухѣ вздыхаю и стонаю, О томъ, онъ любитъ ли меня илъ нѣтъ, не знаю: А кто меня любя весь разумь свой затьмилъ, Тотъ сколько ни пригожъ, однако мнѣ не милъ. Сѣнной косѣ цвѣты прибытка не приносятъ; Траву, а не цвѣты къ зимѣ на сѣно косятъ; Хотя въ очахъ они и больше хороши: А мнѣ возлюбленный миляе сталъ души: И сколько мнѣ онъ милъ, толико и прекрасенъ. Безвѣстенъ мой мнѣ рокъ и отъ того ужасенъ. Когда Андроника любовь не заразитъ; Такъ страсть моя меня въ пучинѣ погрузитъ. Смущается она, но время ей незлобно; Андроникъ ставъ ей миль, ее любилъ подобно. День жарокъ, кровь ея любовью зазжена; Раздѣлась дѣвушка, купается она; Прохладная вода ей тѣло охлаждаетъ; Но жаркія любви вода не побѣждаетъ. Андроникъ въ етотъ часъ на берегъ сей пришелъ: Сокровише свое незапно тутъ нашелъ. До сихъ пастушка дней всегда ево чужалась; Такъ будучи нага пастушка испужалась. Не льзя при немъ ийти за платьемъ на травы: И окунулася до самой головы. Андроникъ отошелъ, но онъ не удалился, И межь кустовъ въ близи Андроникъ притаился: Пастушки на брегу онъ видитъ наготу, Взираетъ на ея прелѣстну красоту, И распаляется: а какъ она одѣлась, Подшелъ Андроникъ къ ней: А доримена рдѣлась. Не зрѣлъ я прелѣсти толикой ни коли, Какую зрѣлъ теперь въ водѣ и на земли: На сушѣ на водахъ красы такой не зрится: И наготу твою зря кто не разгорится? Въ сей часъ я зрѣлъ тебя — — не льзя не закипеть, Я больше не могу прекрасная терпѣть, И утаить любви: тобой она зазженна. Я буду щастлива иль буду пораженна. Умру, когда слова пастушка погублю! Живи, люби меня какъ я тебя люблю!
Амаранта
Александр Петрович Сумароков
Ликастъ о скромности Ераста твердо зналъ И тайную любовь ему вѣщати сталъ: Я бросилъ нынѣ лукъ, я бросилъ нынѣ уду: Ни рыбы ужъ ловить, ии птицъ стрѣлять не буду, Отъ Амаранты зрѣлъ я ласку ужъ давно; Но было ласку зря мнѣ сперва все равно, Суровъ ли былъ ея поступокъ иль привѣтливъ; Но вдругъ не знаю какъ, я больше сталъ примѣтливъ: Пастушкинъ на себя взоръ частый примѣчалъ, И услаждаяся глаза ея встрѣчалъ. Я чувствовалъ по томъ, что кровь моя горѣла: Какъ въ очи пристально ей зрѣлъ, она багрѣла, И опуская зракъ, лучъ сердца моево, ЗадумыВзалася, не знаю, отъ чево; По семъ по вѣчерамъ дней тихія погоды, Когда сходилися пастушки въ короводы, Я больше вображалъ себѣ ея красу, И чаще съ нею бывъ влюблялся отчасу. И пѣніе ея мнѣ нравилось и пляска, Взглядъ былъ ея все чивъ, и умножалась ласка. Она по всякой часъ мою питала страсть. Отъемля у меня надъ сердцемъ прежню власть Осталось только мнѣ открыти то рѣчами, О чемъ я ей вѣщалъ разъ тысячу очами. Но какъ ей нѣкогда любовь мою сказалъ, И съ воздыханіемъ то клятвой доказалъ: Она сказала мнѣ: я етому не вѣрю. Я клялся ей еще, что я не лицемѣрю. Она внимала то; я мнилъ себѣ маня… Имѣть себѣ въ отвѣтъ, что любитъ и меня; То зря, что слушала она тѣ рѣчи внятно:. Казалося, что ей внимати ихъ пріятно; Но вся утѣха мнѣ въ тотъ ею часъ была… Что клятвы выслушавъ колико мнѣ мила, Отвѣта мнѣ не давъ пошла и не простилась. Колико въ ону ночь душа моя мутилась! Смѣялся прежде я, раженнымъ сей судьбой. И все то я въ ту ночь увидѣлъ надъ собой, Зрѣлъ преждѣ я съ бреговъ, какъ море волновалось. Но вдругъ и подо мной оно возбунтовалось. Смѣшно мнѣ было зрѣть, коль кто въ любни тонулъ, Но самъ, тогда, я самъ стократно воздохнулъ. Какъ лѣтня свѣтлость дня вдругъ портится ненастьемъ, Любовь я зрѣлъ бѣдой казавшуюся щастьемъ. По утру покидалъ не спавъ я свой шалашъ. Всю ночь была въ умѣ она, и въ день она жъ. Какъ вы багряныя аѵроры всходъ играли, И изъ загоновъ въ лугъ скотину выбирали; Моя скотина мнѣ престала быть мила И праздная свирѣль не надобна была. Не видѣлъ ни чево пріятнаго я болѣ, И безъ порядка шла моя скотина въ поле. Въ несносной я тоскѣ заочно ей пѣняль. Поить, на брегъ рѣки, скотины не гонялъ: Своихъ и глазъ она мнѣ три дни не казала, По томъ приближилась и ето мнѣ сказала: Люби другую ты, кто бъ кровь твою зажгла, И многія бы дни владѣть тобой могла. Чтобъ долго зрѣніе и страсть твою питало, Пригожства моево къ тому еще не стало: Я часто на себя въ источники гляжу: Великой красоты въ себѣ не нахожу. Колико много дней весной на паствѣ ясныхъ, Толико на лугахъ сихъ, дѣвушекъ прекрасныхъ. Я ей отвѣтствовалъ томяся и стѣня: Прекрасна только ты едина для меня, И сердце ты мое на вѣки покорила, Вздохнула тутъ она и ето говорила: Сама не знала я, что я къ любви текла, И что не къ дружеству, но страсть мя къ ней влекли Когда о птички вы другъ друга цѣловали, И пѣсни на кустахъ веселы воспѣвали, Что сладостна любовь, повѣрила я вамъ; Изъ чистыхъ я луговъ приближилась ко рвамъ; И нынѣ ужъ мои не такъ свободны очи; Но нѣтъ забавна дня и нѣтъ покойной ночи, Уже разрушился мой прежній весь покой; Но радости себѣ не вижу ни какой; Какъ вы на древесахъ ее ни прославляли.; Иль вы вспѣвая то, то ложно представляли. Повѣрь, вѣщалъ я ей, драгая пѣснямъ симь, Повѣрь дражайшая, повѣрь словамъ моимъ Что въ истинной любви веселостей довольно, Не весело еще то сердце, кое вольно: Не вѣрь себѣ, что ты не столько хороша, Какъ весь тебя чтитъ лугъ и чтитъ моя душа. Краса твоя, меня котора нынѣ мучить, Клянуся что во вѣкъ Ликасту не наскучитъ. По сихъ словахъ душа веселья дождалась; Прельстившая меня пастушка мнѣ здалась.
Вечер
Иван Андреевич Крылов
Не спеши так, солнце красно, Скрыть за горы светлый взор! Не тускней ты, небо ясно! Не темней, высокий бор! Дайте мне налюбоваться На весенние цветы. Ах! не-больно ль с тем расстаться, В чем Анюты красоты, В чем ее душа блистает! Здесь ее со мною нет; И мое так сердце тает, Как в волнах весенний лед. Нет ее, и здесь туманом Расстилается тоска. Блекнут кудри василька, И на розане румяном Виден туск издалека. Тень одна ее зараз В сих цветах мне здесь отрадна. Ночь! не будь ты так досадна, Не скрывай ее от глаз. Здесь со мною милой нет, Но взгляни, как расцветает В розах сих ее портрет! Тот же в них огонь алеет, Та ж румяность в них видна: Так, в полнехотя она Давши поцелуй, краснеет. Ах! но розы ли одни С нею сходством поражают? Все цветы — здесь все они Мне ее изображают. На который ни взгляну — Погляжу ли на лилеи: Нежной Аннушкиной шеи Вижу в них я белизну. Погляжу ли, как гордится Ровным стебельком тюльпан: И тотчас вообразится Мне Анютин стройный стан. Погляжу ль… Но солнце скрылось, И свернулись все цветы; Их сияние затмилось. Ночь их скрыла красоты. Аннушка, мой друг любезный! Тускнет, тускнет свод небесный, Тускнет, — но в груди моей, Ангел мой! твой вид прелестный Разгорается сильней. Сердце вдвое крепче бьется, И по жилам холод льется,— Грудь стесненную мою В ней замерший вздох подъемлет,— Хладный пот с чела я лью.— Пламень вдруг меня объемлет,— Аннушка! — душа моя! Умираю — гасну я!
Из юных нимф ее дочь Тамеса, Лодона
Николай Михайлович Карамзин
Из юных нимф ее дочь Тамеса, Лодона, Была славнее всех; и взор Эндимиона Лишь потому ее с Дианой различал, Что месяц золотой богиню украшал. Но, смертных и богов пленяя, не пленялась: Одна свобода ей с невинностью мила, И ловля птиц, зверей — утехою была. Одежда легкая на нимфе развевалась, Зефир играл в ее струистых волосах, Резной колчан звенел с стрелами на плечах, И меткое копье[1] за серною свистало. Однажды Пан ее увидел, полюбил, И сердце у него желаньем воспылало. Она бежит… В любви предмет бегущий мил, И нимфа робкая стыдливостью своею Для дерзкого еще прелестнее была. Как горлица летит от хищного орла, Как яростный орел стремится вслед за нею, Так нимфа от него, так он за нимфой вслед — И ближе, ближе к ней… Она изнемогает, Слаба, бледна… В глазах ее темнеет свет. Уже тень Панова Лодону настигает, И нимфа слышит стук ног бога за собой, Дыхание его, как ветер, развевает Ей волосы… Тогда, оставлена судьбой, В отчаяньи своем несчастная, к богине Душою обратись, так мыслила: «Спаси, О Цинтия! меня; в дубравы пренеси, На родину мою! Ах! Пусть я там отныне Стенаю горестно и слезы лью ручьем!» Исполнилось… И вдруг, как будто бы слезами Излив тоску свою, она течет струями, Стеная жалобно в журчании своем. Поток сей и теперь Лодоной называем, Чист, хладен, как она; тот лес им орошаем, Где нимфа некогда гуляла и жила. Диана моется в его воде кристальной, И память нимфина доныне ей мила: Когда вообразит ее конец печальный, Струи сливаются с богининой слезой. Пастух, задумавшись, журчанью их внимает, Сидя под тению, в них часто созерцает Луну у ног своих и горы вниз главой, Плывущий ряд дерев, над берегом висящих И воду светлую собою зеленящих. Среди прекрасных мест излучистым путем Лодона тихая едва едва струится, Но вдруг, быстрее став в течении своем, Спешит с отцом ее навек соединиться.
Гектор и Андромаха
Николай Михайлович Карамзин
Перевод из шестой книги «Илиады» (Во время сражения троян с греками Гектор у ворот городских прощается с Андромахою; подле нее стоит кормилица, держа на руках маленького сына их. Сия сцена изображена на многих картинах и эстампах.) Безмолвствуя, герой на милую взирает И к сердцу нежному супругу прижимает; Тоска в ее душе, уныние и страх. «О Гектор! — говорит печальная в слезах, — Ты хочешь умереть! оставить сиротою Младенца бедного, меня навек вдовою! Ах! можно ль жить тому, кто жизни не щадит? Геройство, храбрый дух тебя не защитит. Враги бесчисленны: тебе погибнуть должно!.. О боги! если вам спасти его не можно, Пусть прежде я навек сомкну глаза свои! В печали, в горести возникли дни мои, — В печали, в горести им должно и скончаться! Почто мне в свете жить? кем буду утешаться? Все ближние мои в сырой земле лежат. Озлобленный Ахилл разрушил славный град, Где царствовал наш род; убийственной рукою Лишив меня отца, Ахилл почтил слезою Его пустынный гроб, над коим царский щит, Блестящее копье и шлем с мечом висит; Где тлеет прах его под тенью древ священных, Руками ореад в сем месте насажденных. И братия мои в невинности своей Погибли на заре цветущих, юных дней. Зеленые луга их кровью обагрились, Где с агнцами они играя веселились. Смерть в младости страшна! Осталась мать моя; Но строгий, тяжкий плен был жребием ея; Когда же наконец в отчизну возвратилась, От горести и слез в мир теней преселилась. Но я не сирота, пока супруг мой жив; И с Гектором судьбу мою соединив, Родителей, друзей и братии в нем имею. В тебе они живут: ты смертию своею Их снова умертвишь. — Ах! сжалься надо мной… Над бедным, плачущим, безмолвным сиротой! Сей день ужасен мне: останься, Гектор, с нами! Пусть воины твои сражаются с врагами; Но ты останься здесь и город защищай. Смотри, как вождь Атрид, как храбрый Менелай, Аякс, Идоменей, Ахейские герои Стремятся дерзостно к вратам священной Трои! Будь стражем наших стен; супругу успокой!» «Что скажут обо мне (ответствует герой) Фригийские сыны и дщери Илиона, Когда укроюсь здесь? Не я ль защитник трона Родителей моих? — Кто с самых юных дней Учился не робеть сверкающих мечей; Кто в битвах возмужал и дышит только славой, Тому опасности все должны быть забавой. Сиянье дел моих затмится ль ныне вдруг?.. Погибнет не в стенах, но в поле твой супруг! Увы! настанет день, предсказанный судьбою, Настанет в ужасе, и в прах низвергнет Трою!.. Падет, разрушится священный Илион! Падет, разрушится Приамов светлый трон! Падут его сыны!.. Фригийская держава Исчезнет как мечта — умолкнет наша слава!.. Но что душе моей ужаснее всего? Не гибель Фригии и рода моего, Не жалостная смерть родителей почтенных И братии, в юности цветущей убиенных, Но участь слезная супруги моея… Стенание, тоска неволи твоея В отечестве врагов!.. Там гордый победитель, Троянских древних стен свирепый сокрушитель, Захочет при тебе сей подвиг величать, Чтоб горестью твоей свой злобный дух питать; Велит тебе идти с фиалою златою На Гиперийский ключ, за пенистой водою — И мстительный народ, твою печаль любя, С коварной радостью там спросит у тебя: «Супругу ль Гектора мы видим пред собою?» Ты тяжко воздохнешь и слезною рекою Омоешь грудь свою!.. Но прежде боги мне Откроют путь во гроб. В глубоком, вечном сне Не буду зреть, что ты, любезная, страдаешь, Пока твой Гектор жив, печали не узнаешь!» Сказав сие, герой младенца хочет взять, Чтоб с нежной ласкою прелестного обнять; Но грозный шлем его младенца устрашает: Он плачет и глаза рукою закрывает. С улыбкой Гектор зрит на сына своего, И черный, грозный шлем снимает для него; Берет любезного, целует с восхищеньем И, вверх его подняв, вещает с умиленьем: «Премудрый царь богов, всесильный бог Зевес! И вы, бессмертные властители небес! Храните дни его! Под вашею защитой Да будет он герой, в потомстве знаменитый; Да будет Гектором счастливейших времен… Украшен славою и храбрыми почтен, Ужасен для врагов, непобедимый воин!** Да скажут все об нем: «Сей сын отца достоин, Бессмертен по делам и подвигам своим!.. И сердце матери да радуется им!» Сказав, любезного младенца ей вручает. Она берет его и к сердцу прижимает, Покоит на груди, усмешкой веселит. Но нежная слеза в очах ее блестит; Трепещет грудь ее, волнуется от страха, — Со вздохом Гектор ей вещает: «Андромаха! Ты плачешь?.. Ах! почто безвременно страдать? Не властен у меня враг злобный жизнь отнять, Доколе я храним державными богами. Назначен всем предел небесными судьбами, И рано ль, поздно ли скончается наш век; Неустрашимый вождь и робкий человек — Со славой иль стыдом — низыдет в гроб безмолвно, Оставя милых, всех родных, друзей… Но полно! Поди, любезная! и дома скорбь рассей Трудами нежных рук. Глас трубный, стук мечей Зовет меня на брань. Тому, кто всех славнее, Быть должно впереди, — быть там, где враг сильнее».** Герой в последний раз на милую воззрел, Обтер ее слезу… и грозный шлем надел. Супруга нежная должна повиноваться — Идет в свой тихий дом слезами обливаться — Взирает издали на друга своего — Взирает… но уже вдали не зрит его! Вздохнув, спешит она в чертог уединенный, Древами мрачными печально осененный. Там в горести своей желает умереть; Предчувствуя удар, оплакивает смерть Супруга своего; зрит в мыслях пред собою Его кровавый труп, несомый тихо в Трою На греческих щитах… И солнце для нее Утратило навек сияние свое.
Тоска по милом
Василий Андреевич Жуковский
Дубрава шумит; Сбираются тучи; На берег зыбучий Склонившись, сидит В слезах, пригорюнясь, девица-краса; И полночь и буря мрачат небеса; И черные волны, вздымаясь, бушуют; И тяжкие вздохи грудь белу волнуют. «Душа отцвела; Природа уныла; Любовь изменила, Любовь унесла Надежду, надежду — мой сладкий удел. Куда ты, мой ангел, куда улетел? Ах, полно! я счастьем мирским насладилась: Жила, и любила… и друга лишилась. Теките струей Вы, слезы горючи; Дубравы дремучи, Тоскуйте со мной. Уж боле не встретить мне радостных дней; Простилась, простилась я с жизнью моей: Мой друг не воскреснет; что было, не будет… И бывшего сердце вовек не забудет. Ах! скоро ль пройдут Унылые годы? С весною — природы Красы расцветут… Но сладкое счастье не дважды цветет. Пускай же драгое в слезах оживет; Любовь, ты погибла; ты, радость, умчалась; Одна о минувшем тоска мне осталась».
Людмила
Василий Андреевич Жуковский
Где ты, милый? Что с тобою? С чужеземною красою, Знать, в далекой стороне Изменил, неверный, мне, Иль безвременно могила Светлый взор твой угасила». Так Людмила, приуныв, К персям очи приклонив, На распутии вздыхала. «Возвратится ль он,- мечтала,- Из далеких, чуждых стран С грозной ратию славян?» Пыль туманит отдаленье; Светит ратных ополченье; Топот, ржание коней; Трубный треск и стук мечей; Прахом панцыри покрыты; Шлемы лаврами обвиты; Близко, близко ратных строй; Мчатся шумною толпой Жены, чада, обрученны… «Возвратились незабвенны!..» А Людмила?.. Ждет-пождет… «Там дружину он ведет;Сладкий час — соединенье!..» Вот проходит ополченье; Миновался ратных строй… Где ж, Людмила, твой герой? Где твоя, Людмила, радость? Ах! прости, надежда-сладость! Всё погибло: друга нет. Тихо в терем свой идет, Томну голову склонила: «Расступись, моя могила; Гроб, откройся; полно жить; Дважды сердцу не любить». «Что с тобой, моя Людмила?- Мать со страхом возопила. —О, спокой тебя творец!» — «Милый друг, всему конец; Что прошло — невозвратимо; Небо к нам неумолимо; Царь небесный нас забыл…** Мне ль он счастья не сулил? Где ж обетов исполненье? Где святое провиденье? Нет, немилостив творец; Всё прости, всему конец». «О Людмила, грех роптанье; Скорбь — создателя посланье; Зла создатель не творит; Мертвых стон не воскресит».- «Ах! родная, миновалось! Сердце верить отказалось! Я ль, с надеждой и мольбой, Пред иконою святой Не точила слез ручьями? Нет, бесплодными мольбами Не призвать минувших дней; Не цвести душе моей.** Рано жизнью насладилась, Рано жизнь моя затмилась, Рано прежних лет краса. Что взирать на небеса? Что молить неумолимых? Возвращу ль невозвратимых?» «Царь небес, то скорби глас! Дочь, воспомни смертный час; Кратко жизни сей страданье; Рай — смиренным воздаянье, Ад — бунтующим сердцам; Будь послушна небесам».** «Что, родная, муки ада? Что небесная награда? С милым вместе — всюду рай; С милым розно — райский край Безотрадная обитель. Нет, забыл меня спаситель!» Так Людмила жизнь кляла, Так творца на суд звала… Вот уж солнце за горами; Вот усыпала звездами Ночь спокойный свод небес; Мрачен дол, и мрачен лес. Вот и месяц величавой Встал над тихою дубравой; То из облака блеснет, То за облако зайдет; С гор простерты длинны тени; И лесов дремучих сени, И зерцало зыбких вод, И небес далекий свод В светлый сумрак облеченны… Спят пригорки отдаленны, Бор заснул, долина спит… Чу!.. полночный час звучит. Потряслись дубов вершины; Вот повеял от долины Перелетный ветерок… Скачет по полю ездок, Борзый конь и ржет и пышет. Вдруг… идут… (Людмила слышит) На чугунное крыльцо… Тихо брякнуло кольцо… Тихим шепотом сказали… (Все в ней жилки задрожали) То знакомый голос был, То ей милый говорил: «Спит иль нет моя Людмила? Помнит друга иль забыла? Весела иль слезы льет? Встань, жених тебя зовет». «Ты ль? Откуда в час полночи? Ах! едва прискорбны очи Не потухнули от слез. Знать, тронулся царь небес Бедной девицы тоскою. Точно ль милый предо мною? Где же был? Какой судьбой Ты опять в стране родной?» «Близ Наревы дом мой тесный. Только месяц поднебесный Над долиною взойдет, Лишь полночный час пробьет — Мы коней своих седлаем, Темны кельи покидаем. Поздно я пустился в путь. Ты моя; моею будь… Чу! совы пустынной крики. Слышишь? Пенье, брачны лики. Слышишь? Борзый конь заржал. Едем, едем, час настал». «Переждем хоть время ночи; Ветер встал от полуночи; Хладно в поле, бор шумит; Месяц тучами закрыт». «Ветер буйный перестанет; Стихнет бор, луна проглянет; Едем, нам сто верст езды. Слышишь? Конь грызет бразды, Бьет копытом с нетерпенья. Миг нам страшен замедленья; Краткий, краткий дан мне срок; Едем, едем, путь далек». «Ночь давно ли наступила? Полночь только что пробила. Слышишь? Колокол гудит». «Ветер стихнул; бор молчит; Месяц в водный ток глядится; Мигом борзый конь домчится». «Где ж, скажи, твой тесный дом?» — «Там, в Литве, краю чужом: Хладен, тих, уединенный, Свежим дерном покровенный; Саван, крест и шесть досток. Едем, едем, путь далек». Мчатся всадник и Людмила. Робко дева обхватила Друга нежною рукой, Прислонясь к нему главой. Скоком, лётом по долинам, По буграм и по равнинам; Пышет конь, земля дрожит; Брызжут искры от копыт; Пыль катится вслед клубами; Скачут мимо них рядами Рвы, поля, бугры, кусты; С громом зыблются мосты. «Светит месяц, дол сребрится; Мертвый с девицею мчится; Путь их к келье гробовой. Страшно ль, девица, со мной?»- «Что до мертвых? что до гроба? Мертвых дом — земли утроба». «Чу! в лесу потрясся лист. Чу! в глуши раздался свист. Черный ворон встрепенулся; Вздрогнул конь и отшатнулся; Вспыхнул в поле огонек». «Близко ль, милый?» — «Путь далек». Слышат шорох тихих теней: В час полуночных видений, В дыме облака, толпой, Прах оставя гробовой С поздним месяца восходом, Легким, светлым хороводом В цепь воздушную свились; Вот за ними понеслись; Вот поют воздушны лики: Будто в листьях повилики Вьется легкий ветерок; Будто плещет ручеек. «Светит месяц, дол сребрится; Мертвый с девицею мчится; Путь их к келье гробовой. Страшно ль, девица, со мной?»- «Что до мертвых? что до гроба? Мертвых дом — земли утроба». «Конь, мой конь, бежит песок; Чую ранний ветерок; Конь, мой конь, быстрее мчися; Звезды утренни зажглися, Месяц в облаке потух. Конь, мой конь, кричит петух». «Близко ль, милый?»- «Вот примчались». Слышут: сосны зашатались; Слышут: спал с ворот запор; Борзый конь стрелой на двор. Что же, что в очах Людмилы? Камней ряд, кресты, могилы, И среди них божий храм. Конь несется по гробам; Стены звонкий вторят топот; И в траве чуть слышный шепот, Как усопших тихий глас… Вот денница занялась. Что же чудится Людмиле? К свежей конь примчась могиле, Бух в нее и с седоком. Вдруг — глухой подземный гром; Страшно доски затрещали; Кости в кости застучали; Пыль взвилася; обруч хлоп; Тихо, тихо вскрылся гроб… Что же, что в очах Людмилы?.. Ах, невеста, где твой милый? Где венчальный твой венец? Дом твой — гроб; жених -мертвец. Видит труп оцепенелый: Прям, недвижим, посинелый, Длинным саваном обвит. Страшен милый прежде вид; Впалы мертвые ланиты; Мутен взор полуоткрытый; Руки сложены крестом. Вдруг привстал… манит перстом. «Кончен путь: ко мне, Людмила; Нам постель — темна могила; Завес — саван гробовой; Сладко спать в земле сырой». Что ж Людмила?.. Каменеет, Меркнут очи, кровь хладеет, Пала мертвая на прах. Стон и вопли в облаках; Визг и скрежет под землею; Вдруг усопшие толпою Потянулись из могил; Тихий, страшный хор завыл: «Смертных ропот безрассуден; Царь всевышний правосуден; Твой услышал стон творец; Час твой бил, настал конец».
Плач Людмилы
Василий Андреевич Жуковский
Ангел был он красотою! Маем кроткий взор блистал! Все великою душою Несравненный превышал! Поцелуи — сладость рая, Слитых пламеней струя, Горних арф игра святая! Небеса вкушала я! Взором взор, душа душою Распалялись — все цвело! Мир сиял для нас весною, Все нам радость в дар несло! Непостижное слиянье Восхищенья и тоски, Нежных ласк очарованье, Огнь сжимающей руки! Сердца сладостные муки — Все прости… его уж нет! Ах! прерви ж печаль разлуки, Смерть, души последний свет!
Другие стихи этого автора
Всего: 564Ода о добродетели
Александр Петрович Сумароков
Всё в пустом лишь только цвете, Что ни видим,— суета. Добродетель, ты на свете Нам едина красота! Кто страстям себя вверяет, Только время он теряет И ругательство влечет; В той бесчестие забаве, Кая непричастна славе; Счастье с славою течет.Чувствуют сердца то наши, Что природа нам дала; Строги стоики! Не ваши Проповедую дела. Я забав не отметаю, Выше смертных не взлетаю, Беззакония бегу И, когда его где вижу, Паче смерти ненавижу И молчати не могу.Смертным слабости природны, Трудно сердцу повелеть, И старания бесплодны Всю природу одолеть, А неправда с перва века Никогда для человека От судьбины не дана; Если честность мы имеем, Побеждать ее умеем, Не вселится в нас она.Не с пристрастием, но здраво Рассуждайте обо всем; Предпишите оно право, Утверждайтеся на нем: Не желай другому доли Никакой, противу воли, Тако, будто бы себе. Беспорочна добродетель, Совести твоей свидетель, Правда — судия тебе.Не люби злодейства, лести, Сребролюбие гони; Жертвуй всем и жизнью — чести, Посвящая все ей дни: К вечности наш век дорога; Помни ты себя и бога, Гласу истины внемли: Дух не будет вечно в теле; Возвратимся все отселе Скоро в недра мы земли.
Во век отеческим языком не гнушайся
Александр Петрович Сумароков
Во век отеческим языком не гнушайся, И не вводи в него Чужого, ничего; Но собственной своей красою украшайся.
Язык наш сладок
Александр Петрович Сумароков
Язык наш сладок, чист, и пышен, и богат; Но скудно вносим мы в него хороший склад; Так чтоб незнанием его нам не бесславить, Нам нужно весь свой склад хоть несколько поправить.
Трепещет, и рвется
Александр Петрович Сумароков
Трепещет, и рвется, Страдает и стонет. Он верного друга, На брег сей попадша, Желает объяти, Желает избавить, Желает умреть!Лицо его бледно, Глаза утомленны; Бессильствуя молвить, Вздыхает лишь он!
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине
Александр Петрович Сумароков
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине. Овца — всегда овца и во златой овчине. Хоть холя филину осанки придает, Но филин соловьем вовек не запоет. Но филин ли один в велику честь восходит? Фортуна часто змей в великий чин возводит. Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея? Мне тот и пагубен, которым стражду я. И от обеих их иной гораздо трусит: Тот даст его кусать, а та сама укусит.
О места, места драгие
Александр Петрович Сумароков
О места, места драгие! Вы уже немилы мне. Я любезного не вижу В сей прекрасной стороне. Он от глаз моих сокрылся, Я осталася страдать И, стеня, не о любезном — О неверном воздыхать.Он игры мои и смехи Превратил мне в злу напасть, И, отнявши все утехи, Лишь одну оставил страсть. Из очей моих лиется Завсегда слез горьких ток, Что лишил меня свободы И забав любовных рок.По долине сей текущи Воды слышали твой глас, Как ты клялся быть мне верен, И зефир летал в тот час. Быстры воды пробежали, Легкий ветер пролетел, Ах! и клятвы те умчали, Как ты верен быть хотел.Чаю, взор тот, взор приятный, Что был прежде мной прельщен, В разлучении со мною На иную обращен; И она те ж нежны речи Слышит, что слыхала я, Удержися, дух мой слабый, И крепись, душа моя!Мне забыть его не можно Так, как он меня забыл; Хоть любить его не должно, Он, однако, всё мне мил. Уж покою томну сердцу Не имею никогда; Мне прошедшее веселье Вображается всегда.Весь мой ум тобой наполнен, Я твоей привыкла слыть, Хоть надежды я лишилась, Мне нельзя престать любить. Для чего вы миновались, О минуты сладких дней! А минув, на что остались Вы на памяти моей.О свидетели в любови Тайных радостей моих! Вы то знаете, о птички, Жители пустыней сих! Испускайте глас плачевный, Пойте днесь мою печаль, Что, лишась его, я стражду, А ему меня не жаль!Повторяй слова печальны, Эхо, как мой страждет дух; Отлетай в жилища дальны И трони его тем слух.
Не гордитесь, красны девки
Александр Петрович Сумароков
Не гордитесь, красны девки, Ваши взоры нам издевки, Не беда. Коль одна из вас гордится, Можно сто сыскать влюбиться Завсегда. Сколько на небе звезд ясных, Столько девок есть прекрасных. Вить не впрямь об вас вздыхают, Всё один обман.
Лжи на свете нет меры
Александр Петрович Сумароков
Лжи на свете нет меры, То ж лукавство да то ж. Где ни ступишь, тут ложь; Скроюсь вечно в пещеры, В мир не помня дверей: Люди злее зверей.Я сокроюсь от мира, В мире дружба — лишь лесть И притворная честь; И под видом зефира Скрыта злоба и яд, В райском образе ад.В нем крючок богатится, Правду в рынок нося И законы кося; Льстец у бар там лестится, Припадая к ногам, Их подобя богам.Там Кащей горько плачет: «Кожу, кожу дерут!» Долг с Кащея берут; Он мешки в стену прячет, А лишась тех вещей, Стонет, стонет Кащей.
Жалоба (Мне прежде, музы)
Александр Петрович Сумароков
Мне прежде, музы, вы стихи в уста влагали, Парнасским жаром мне воспламеняя кровь. Вспевал любовниц я и их ко мне любовь, А вы мне в нежности, о музы! помогали. Мне ныне фурии стихи в уста влагают, И адским жаром мне воспламеняют кровь. Пою злодеев я и их ко злу любовь, А мне злы фурии в суровстве помогают.
Если девушки метрессы
Александр Петрович Сумароков
Если девушки метрессы, Бросим мудрости умы; Если девушки тигрессы, Будем тигры так и мы.Как любиться в жизни сладко, Ревновать толико гадко, Только крив ревнивых путь, Их нетрудно обмануть.У муринов в государстве Жаркий обладает юг. Жар любви во всяком царстве, Любится земной весь круг.
Жалоба (Во Франции сперва стихи)
Александр Петрович Сумароков
Во Франции сперва стихи писал мошейник, И заслужил себе он плутнями ошейник; Однако королем прощенье получил И от дурных стихов французов отучил. А я мошейником в России не слыву И в честности живу; Но если я Парнас российский украшаю И тщетно в жалобе к фортуне возглашаю, Не лучше ль, коль себя всегда в мученьи зреть, Скоряе умереть? Слаба отрада мне, что слава не увянет, Которой никогда тень чувствовать не станет. Какая нужда мне в уме, Коль только сухари таскаю я в суме? На что писателя отличного мне честь, Коль нечего ни пить, ни есть?
Всего на свете боле
Александр Петрович Сумароков
Всего на свете боле Страшитесь докторов, Ланцеты все в их воле, Хоть нет и топоров.Не можно смертных рода От лавок их оттерть, На их торговлю мода, В их лавках жизнь и смерть. Лишь только жизни вечной Они не продают. А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли. Не можно смертных и проч.