Филиса
Филиса полюбивъ Альцина паче мѣры; Но въ перьвый разъ она ставъ узницей Венеры, Стыдясь того, что часъ пришелъ любить начать, Старалася въ любви таиться и молчать. Влюбившійся въ нее пастухъ стоналъ всемѣстно… Филисино лицо ставъ быть ему прелѣстно, Гонялося за нимъ повсюду день и ночь. Онъ способа не зналъ, чтобъ чѣмъ себѣ помочь. Хотя и тщился онъ, не могъ пресѣчь желанья, А склонность получить не видѣлъ упованья. Когда препровождалъ минуты во трудахъ: Садилъ ли что тогда, иль сѣялъ на грядахь, Иль стригъ своихъ овецъ, иль стадо гналъ къ потоку, Повсюду чувствуя на сердце скорбь жестоку: Не къ трудолюбію онъ мысли прилагалъ: Весь умъ ево тогда въ любви изнемогаль. Какъ онъ во празности препровождаль минуты, Тогда они ему и паче были люты; Воображающу отсутетвенны красы, Годами длилися въ тоскѣ ему часы. Дни ясны безъ нея текли предъ нимъ ночами: Когда пастухъ имѣлъ Филису предъ очами; Онъ въ сердцѣ чувствовалъ еще жесточе сшрасть, Не наѣдался онъ, не напивался въ сласть. И нѣкогда какъ день уже склонялся къ нощи, Гуляли пастухи въ срединѣ красной рощи, Котору съ трехъ сторонъ лугъ чистый украшалъ, Съ четвортой хладный токъ ліяся орошалъ: Пастушки сладкія тутъ пѣсни воспѣвали, А нимфы внемля ихъ близь рощи пребывали. Сатиры изъ лѣсовъ съ верьховъ высокихъ горъ, Прельщаяся на нихъ мѣтали въ рощу взорь. По многихъ ихъ играхъ сокрылось солнце въ воды. И темнота внесла съ собой покой природы. Идутъ ко шалашамъ оттолѣ пастухи: Препровождаютъ ихъ цвѣтущія духи, Съ благоуханіемъ и древъ тутъ духъ мѣшая, И сладостью весны пасущихъ утѣшая. Одинъ пастухъ идетъ влюбяся съ мыслью сей, Что близко видѣлся съ возлюбленной своей, И отъ нея имѣлъ въ тотъ день пріятство ново; Другой любовное къ себѣ услышалъ слово. Тотъ полонъ радости цвѣтокъ съ собой несетъ, Пріявъ изъ рукъ любви, котора кровь сосетъ: И порученный сей подарокъ съ нѣжнымъ взглядомъ Начавшейся любви хранитъ себѣ закладомъ. Иной размолвився съ любезной передъ симъ, За то что медлила поцѣловаться съ нимъ, Гуляя въ вечеру съ любезной помирился: И что любовной стонъ въ веселье претворился, Ликуетъ прежнюю возобновивъ прнязнь, И поцѣлуями, въ отмщенье дѣлалъ казнь. Альцинъ, единъ Альципъ идетъ ко стаду смутенъ; Мучитель жаръ любви Альципу всеминутенъ. Отсталъ отъ пастуховъ нещастный ото всѣхъ: Какъ сонный въ лугъ идетъ единый безъ утѣхъ. Еще не вышелъ онъ изъ рощи совершенно, Онъ Видитъ предъ собой, кѣмъ сердце сокрушенно. Она шла медленно, чтобъ онъ ее догналъ; Хотя пастухъ ея намѣренья не зналъ. Одна въ умахъ ихъ мысль, страсть равна ихъ тревожитъ, Уединеніе въ обѣихъ пламя множитъ. Я мнила, говоритъ, тревожася ему, Что ужъ пришелъ давно ты къ стаду своему, И что отъ всѣхъ лишъ я отстала здѣсь едина. Онъ ей отвѣтствовалъ: моя цѣла скотина. Наестся въ цѣлости и безъ меня она; Она съ рукъ на руки Менальку отдана. Мой скотъ теперь уже въ покоѣ пребываетъ, На мягкой онъ травѣ лежа не унываетъ: Лишъ я спокойствія нигдѣ не нахожу, Любя тебя изъ мукъ на муки отхожу. Она не мыслила Альцина ненавидѣть; И говоритъ ему: хочу тебя я видѣть: Мнѣ скотъ твой будетъ милъ какъ собственный мой скотъ: Какъ станешь ты гонять овецъ на токи водъ, Я буду при тебѣ и тамо не отступно: И станемъ о стадахъ своихъ печися купно: Не буду безъ тебя Альцинъ ни ѣсть ни пить, Не стану и подъ тѣнь деревъ одна ходить: Цвѣтовъ не буду рвать руками я своими, Брать стану отъ тебя, и украшаться ими. Не съѣмъ сама, сыскавъ я перваго плода, И буду приносить тебѣ его всегда. Пѣть пѣсни стану тѣ которы ты мнѣ сложишь. Тебѣ свои дамъ пѣть, коль ихъ не уничтожить. Лишъ только цѣловать себя тебѣ пречу; Сей поступи стыжусь, любиться не хочу. Пастухъ отвѣтствовалъ, я въ томъ не малодушенъ. И буду дарагой пастушкѣ я послушенъ. Не стану я тебя упорной называть: Отъ нынѣ буду я Клеону цѣловать: Она упорности своей не повторила, И закраснѣвшися Альцину говорила Пришло теперь сказать привѣтны рѣчи вновь, Цѣлуй меня, вдаюсь со всѣмъ тебѣ въ любовь: Какъ я была строга, прошли минуты оны: Лишъ только никогда не поцѣлуй Клеоны!
Похожие по настроению
Фавн и Пастушка (Картины)
Александр Сергеевич Пушкин
I С пятнадцатой весною, Как лилия с зарею, Красавица цветет; Все в ней очарованье: И томное дыханье, И взоров томный свет, И груди трепетанье, И розы нежный цвет — Все юность изменяет. Уж Лилу не пленяет Веселый хоровод: Одна у сонных вод, В лесах она таится, Вздыхает и томится, И с нею там Эрот. Когда же ночью темной Ее в постеле скромной Застанет тихий сон С волшебницей мечтою И тихою тоскою Исполнит сердце он — И Лила в сновиденье Вкушает наслажденье И шепчет: «О Филон!» II Кто там, в пещере темной, Вечернею порой, Окован ленью томной, Покоится с тобой? Итак, уж ты вкусила Все радости любви; Ты чувствуешь, о Лила, Волнение в крови, И с трепетом, смятеньем, С пылающим лицом Ты дышишь упоеньем Амура под крылом. О жертва страсти нежной, В безмолвии гори! Покойтесь безмятежно До пламенной зари. Для вас поток игривый Угрюмой тьмой одет И месяц молчаливый Туманный свет лиет; Здесь розы наклонились Над вами в темный кров; И ветры притаились. Где царствует любовь… III Но кто там, близ пещеры, В густой траве лежит? На жертвенник Венеры С досадой он глядит; Нагнулась меж цветами Косматая нога; Над грустными очами Нависли два рога. То фавн, угрюмый житель Лесов и гор крутых, Докучливый гонитель Пастушек молодых. Любимца Купидона — Прекрасного Филона Давно соперник он… В приюте сладострастья Он слышит вздохи счастья И неги томный стон. В безмолвии несчастный Страданья чашу пьет И в ревности напрасной Горючи слезы льет. Но вот ночей царица Скатилась за леса, И тихая денница Румянит небеса; Зефиры прошептали — И фавн в дремучий бор Бежит сокрыть печали В ущельях диких гор. IV Одна поутру Лила Нетвердною ногой Средь рощицы густой Задумчиво ходила. «О, скоро ль, мрак ночной, С прекрасною луной Ты небом овладеешь? О, скоро ль, темный лес, В туманах засинеешь На западе небес?» Но шорох за кустами Ей слышится глухой, И вдруг — сверкнул очами Пред нею бог лесной! Как вешний ветёрочек, Летит она в лесочек; Он гонится за ней, И трепетная Лила Все тайны обнажила Младой красы своей; И нежна грудь открылась Лобзаньям ветерка, И стройная нога Невольно обнажилась. Порхая над травой, Пастушка робко дышит; И Фавна за собой Все ближе, ближе слышит. Уж чувствует она Огонь его дыханья… Напрасны все старанья: Ты Фавну суждена! Но шумная волна Красавицу сокрыла: Река — ее могила… Нет! Лила спасена. V Эроты златокрылы И нежный Купидон На помощь юной Лилы Летят со всех сторон; Все бросили Цитеру, И мирных сёл Венеру По трепетным волнам Несут они в пещеру — Любви пустынный храм. Счастливец был уж там. И вот уже с Филоном Веселье пьет она, И страсти легким стоном Прервалась тишина… Спокойно дремлет Лила На розах нег и сна, И луч свой угасила За облаком луна. VI Поникнув головою, Несчастный бог лесов Один с вечерней тьмою Бродил у берегов. «Прости, любовь и радость! Со вздохом молвил он,— В печали тратить младость Я роком осужден!» Вдруг из лесу румяный, Шатаясь, перед ним Сатир явился пьяный С кувшином круговым; Он смутными глазами Пути домой искал И козьими ногами Едва переступал; Шел, шел и натолкнулся На Фавна моего, Со смехом отшатнулся, Склонился на него… «Ты ль это, брат любезный? Вскричал сатир седой,— В какой стране безвестной Я встретился с тобой?» «Ах! — молвил фавн уныло, Завяли дни мои! Все, все мне изменило, Несчастен я в любви». «Что слышу? От Амура Ты страждшь и грустишь, Малютку-бедокура И ты боготворишь? Возможно ль? Так забвенье В кувшине почерпай И чашу в утешенье Наполни через край!», И пена засверкала И на краях шипит, И с первого фиала Амур уже забыт» VII Кто ж, дерзостный, владеет Твоею красотой? Неверная, кто смеет Пылающей рукой Бродить по груди страстной, Томиться, воздыхать И с Лилою прекрасной В восторгах умирать?. Итак, ты изменила? Красавица, пленяй, Спеши любить, о Лила! И снова изменяй. VIII Прошли восторги, счастье, Как с утром легкий сон; Где тайны сладострастья? Где нежный Палемон? О Лила! Вянут розы Минутныя любви: Познай же грусть и слезы, И ныне терны рви. В губительном стремленье За годом год летит, И старость в отдаленье Красавице грозит. Амур уже с поклоном Расстался с красотой, И вслед за Купидоном Веселья скрылся рой. В лесу пастушка бродит, Печальна и одна: Кого же там находит? Вдруг Фавна зрит она. Философ козлоногий Под липою лежал И пенистый фиал, Венком украсив роги, Лениво осушал. Хоть Фавн и не находка Для Лилы прежних лет, Но вздумала красотка Любви раскинуть сеть: Подкралась, устремила На Фавна томный взор И, слышал я, клонила К развязке разговор, Но Фавн с улыбкой злою, Напеня свой фиал, Качая головою, Красавице сказал: «Нет, Лила! я в покое — Других, мой друг, лови; Есть время для любви, Для мудрости — другое. Бывало, я тобой В безумии пленялся, Бывало, восхищался Коварной красотой, И сердце, тлея страстью, К тебе меня влекло. Бывало… но, по счастью, Что было — то прошло».
Идилия
Александр Николаевич Радищев
Краснопевая овсянка, На смородинном кусточке Сидя, громко распевала И не видит пропасть адску, Поглотить ее разверсту. Она скачет и порхает, — Прыг на ветку — и попала Не в бездонну она пропасть, Но в силок. А для овсянки Силок, петля — зла неволя; Силок дело не велико, — Но лишение свободы!.. Все равно: силок, оковы, Тьма кромешна, плен иль стража, — Коль не можешь того делать, Чего хочешь, то выходит, Что железные оковы И силок из конской гривы — Всё равно, равно и тяжки: Одно нам, другое птичке. Но ее свободы хищник Не наездник был алжирский, Но Милон, красивый парень, Душа нежна, любовь в сердце. «Не тужи, моя овсянка! — Говорит ей младой пастырь. — Не злодею ты досталась, И хоть будешь ты в неволе, Но я с участью твоею С радостью готов меняться!» Говоря, он птичку вынул Из силка и, сделав клетку Из своих он двух ладоней, Бежит в радости великой К тому месту, где от зноя В роще темной и сенистой Лежа стадо отдыхало. Тут своей широкой шляпой, Посадив в траву легонько, Накрывает краснопеву Пленницу; бежит поспешно К кустам гибким он таловым, «Не тужи, мила овсянка, Я из прутиков таловых Соплету красивый домик И тебя, моя певица, Отнесу в подарок Хлое. За тебя, любезна птичка, За твои кудрявы песни Себе мзду у милой Хлои, Поцелуй просить я буду; Поцелуи ее сладки! Хлоя в том мне не откажет, Она цену тебе знает; В ней есть ум и сердце нежно. Только лишь бы мне добраться… То за первым поцелуем Я у ней другой украду, Там и третий и четвертый; А быть может, и захочет Мне в прибавок дать и пятый. Ах, когда бы твоя клетка Уж теперь была готова!..»* Так вещая, пук лоз гибких Наломав, бежит поспешно, К своему бежит он стаду Или, лучше, к своей шляпе, Где сидит в неволе птичка; Но… злой рок, о рок ты лютый… Остра грусть пронзает сердце: Ветр предательный, ветр бурный Своротил широку шляпу, Птичка порх — и улетела, И все с нею поцелуи. На песке кто дом построит, Так пословица вещает, С ног свалит того ветр скоро.
Альцидаія
Александр Петрович Сумароков
О Альцидалия! Ты очень хороша: Вѣщалъ сіе Климандръ — молчи моя душа! И ты въ моихъ глазахъ, пастухъ, пригожь и статенъ. А лутче и всево, что ты очамъ приятенъ. Но сколь прекрасна ты, толико ты строга: Свидѣтели мнѣ въ томъ и рощи и луга, И горы и долы и быстрыхъ водъ потоки; Твои поступки всѣ безмѣрно мнѣ жестоки: Какъ роза ты, краса подобна ей твоя: Воспомни, нѣкогда тебѣ коснулся я, Гораздо отдалась отъ паственнаго дола, Какъ роза ты меня тогда и уколола. А ты напредки такъ со мною не шути, И нѣжныя любви умѣренно хоти: Твои намѣднишни со мной Клитандръ издѣвки, Гораздо дерзостны для непорочной дѣвки. Такъ ради жъ ты чево толико мнѣ мила: Иль ты мя жалила какъ лютая пчела, Къ воспламененію моей бесплодно крови; Когда единый боль имѣю отъ любови? Имѣю боль и я, да нечемъ пособить. На что жъ прекрасная другъ друга намь любить? Чтобь быть довольными невиннымь обхожденьемъ. На улій зрѣніе не чтится услажденьемъ: На улій глядя я терплю я только боль, А патаки не ѣсть не вѣдомо доколь: Чѣмъ буду больше я на патаку взирати, И сладости сотовъ глазами разбирати; Тѣмъ буду болѣе грудь жаломъ устрашать: И въ страхѣ патаки мнѣ видно не вкушать. Ломаютъ вить соты, какъ патака поспѣеть: Тогда снимаютъ плодъ, когда сей плодъ созрѣетъ: Садовникъ не сорветъ незрѣлаго плода; А мнѣ шестьнатцать лѣтъ; такъ я еше млада. Такъ я до времени оставлю дарагую: Оставлю я тебя и полюблю другую. Нѣтъ, нѣтъ, меня любя, меня не погуби: Оставь ты ету мысль, меня одну люби! Я больше отъ тебя любови не желаю, Когда отчаннно тобою я пылаю; Я жити не могу въ нещастной жизни сей, И не хочу терпѣть суровости твоей. Коль я тебѣ пастухъ суровою кажуся — — — Теперь еще свѣтло я свѣтлости стыжуся. День цѣлый вить не годъ, такъ можно подождать Коль можешь крѣпкую надежду ты мнѣ дать, Прийти ли мнѣ къ тебѣ. Мои собаки лихи. Ихъ очень громокъ лай, мои собаки тихи: Какъ солнце спустится и снидетъ за лѣса, И не взойдетъ еще луна на небеса; Такъ я — — куда? — — за чѣмъ? — — за чѣмь.? — — о крайня дерзость! — — Прийду къ тебѣ, прийду — — начто? — — на стыдъ и мерзость. Любовныя дѣла старухи такъ зовутъ, Которы безъ любви неволѣю живутъ; Засохше дерево уже не зѣленѣеть, А роза никогда младая не блѣднѣетъ. Расходятся они и темной ночи ждутъ: Она ждетъ радостныхь и страшныхъ ей минутъ, А онъ исполненный пастушки красотою, Вѣнца желанью ждетъ и щастья съ темнотою.
Алиса
Анна Андреевна Ахматова
I Все тоскует о забытом О своем весеннем сне, Как Пьеретта о разбитом Золотистом кувшине… Все осколочки собрала, Не умела их сложить… «Если б ты, Алиса, знала, Как мне скучно, скучно жить! Я за ужином зеваю, Забываю есть и пить, Ты поверишь, забываю Даже брови подводить. О Алиса! Дай мне средство, Чтоб вернуть его опять; Хочешь, все мое наследство, Дом и платья можешь взять. Он приснился мне в короне, Я боюсь моих ночей!» У Алисы в медальоне Темный локон — знаешь, чей?! II «Как поздно! Устала, зеваю…» «Миньона, спокойно лежи, Я рыжий парик завиваю, Для стройной моей госпожи. Он будет весь в лентах зеленых, А сбоку жемчужный аграф; Читала записку: «У клена Я жду вас, таинственный граф!» Сумеет под кружевом маски Лукавая смех заглушить, Велела мне даже подвязки Сегодня она надушить». Луч утра на черное платье Скользнул, из окошка упав… «Он мне открывает объятья Под кленом, таинственный граф».
Сильфида (из Пьер-жан Беранже)
Аполлон Григорьев
Пускай слепой и равнодушный Рассудок мой не признает, Что в высях области воздушной Кружится сильфов хоровод… Его тяжелую эгиду Отринул я, увидя раз Очами смертными сильфиду… И верю, сильфы, верю в вас!Да! вы родитесь в почке розы, О дети влаги заревой, И ваши я метаморфозы В тиши подсматривал порой… Я по земной сильфиде милой Узнал, что действовать на нас Дано вам благодатной силой… И верю, сильфы, верю в вас!Ее признал я в вихре бала, Когда, воздушнее мечты, Она, беспечная, порхала, Роняя ленты и цветы… И вился ль локон самовластный, В корсете ль ленточка рвалась — Все был светлей мой сильф прекрасный. О сильфы, сильфы, верю в вас!Ее тревожить рано стали Соблазны сладостного сна… Ребенок-баловень она, Ее вы слишком баловали. Огонь виднелся мне не раз Под детской шалостью и ленью… Храните ж вы ее под сенью… Малютки-сильфы, верю в вас!Сверкает ум живой струею В полуребячьей болтовне. Как сны, он ясен, что весною Вы часто навевали мне… Летать с ней — тщетные усилья: Она всегда обгонит нас… У ней сильфиды легкой крылья. Малютки-сильфы, верю в вас!Ужель пред изумленным взором, Светла, воздушна и легка, Как чудный гость издалека, Она мелькнула метеором, В отчизну сильфов унеслась Царить над легкою толпою И нас не посетит порою? О сильфы, сильфы, верю в вас!
Четыре степени любви
Кондратий Рылеев
Любви Тирсиса в угожденье Уж сжалясь, Лила наконец За поцелуй один с бедняжки в награжденье Содрала пять овец.Назавтра, ставши понежнее, Не так уже скупа была. За поцелуй один, с Тирсисом быв вольнее, Одну овцу взяла.Назавтра же в промене с Лилой Тирсис еще счастливей был: За поцелуй один все шесть овец он с милой Обратно получил.Назавтра же была бы рада За поцелуй один отдать Собачку, посошок, свирель и даже стадо, Но тщетно! Тирсис стал другую целовать!
Аля
Марина Ивановна Цветаева
Ах, несмотря на гаданья друзей, Будущее — непроглядно. В платьице — твой вероломный Тезей, Маленькая Ариадна. Аля! — Маленькая тень На огромном горизонте. Тщетно говорю: не троньте. Будет день — Милый, грустный и большой, День, когда от жизни рядом Вся ты оторвешься взглядом И душой. День, когда с пером в руке Ты на ласку не ответишь. День, который ты отметишь В дневнике. День, когда летя вперед, — Своенравно! — Без запрета! — С ветром в комнату войдет — Больше ветра! Залу, спящую на вид, И волшебную, как сцена, Юность Шумана смутит И Шопена… Целый день — на скакуне, А ночами — черный кофе, Лорда Байрона в огне Тонкий профиль. Метче гибкого хлыста Остроумье наготове, Гневно сдвинутые брови И уста. Прелесть двух огромных глаз, — Их угроза — их опасность — Недоступность — гордость — страстность В первый раз… Благородным без границ Станет профиль — слишком белый, Слишком длинными ресниц Станут стрелы. Слишком грустными — углы Губ изогнутых и длинных, И движенья рук невинных — Слишком злы. — Ворожит мое перо! Аля! — Будет все, что было: Так же ново и старо, Так же мило. Будет — с сердцем не воюй, Грудь Дианы и Минервы! — Будет первый бал и первый Поцелуй. Будет «он» — ему сейчас Года три или четыре… — Аля! — Это будет в мире — В первый раз.
Филлиде
Николай Михайлович Карамзин
Проснись, проснись, Филлида! Взгляни на день прекрасный, В который ты родилась! Смотри, как он гордится И яркими лучами На зелени играет! Смотри, как вся Природа Ликует, веселится! Взгляни же и на друга, Который для прелестной Принес цветов прелестных И арфу златострунну, Чтоб радостную песню Сыграть на ней Филлиде, В счастливый день рожденья Красавицы любезной, И в нежной мелодии Излить желанья дружбы. Да будет год твой красный Единым майским утром, Которое питает Ясмины и лилеи И дух их ароматный В зефирах развевает! Будь радостна, беспечна, Как радостен, беспечен Певец весны и утра, Виясь под облаками! Когда ж вздохнуть захочешь — Увы! где свет без тени? — Да будет вздох твой кроток! И если в нежных чувствах Слезу прольешь из сердца, Блистай она подобно Росе на юных розах, Живящей цвет их алый! В чудесном же искусстве, Любовию найденном, Будь в год сей Прометеем, Жизнь в мертвое вливая! Пиши блестящий образ Земного совершенства — Представь нам Аполлона, И вдруг, когда потужишь, Что юноша не дышит, — Да оживится образ, И, став перед тобою… Филлида! я умолкну.
Н.Д. Киселеву отчет о любви
Николай Языков
Я знаю, друг, и в шуме света Ты помнишь первые дела И песни русского поэта При звоне дерптского стекла. Пора бесценная, святая! Тогда свобода удалая, Восторги музы и вина Меня живили, услаждали; Дни безмятежные мелькали; Душа не слушалась печали И не бывала холодна! Пускай известности прекрасной И дум высоких я не знал; Зато учился безопасно Зато себя не забывал. Бывало, кожаной монетой Куплю таинственных отрад — И романтически с Лилетой Часы ночные пролетят.Теперь, как прежде, своенравно Я жизнь студентскую веду; Но было время — и недавно! Любви неметкой и неславной Я был в удушливом чаду; Я рабствовал; я все оставил Для безответной красоты; Простосердечно к ней направил Мои надежды и мечты; Я ждал прилежного участья: Я пел ланиты и уста, И стаy, и тайные места Моей богини сладострастья; Мне соблазнительна была Ее супружеская скромность, Очей загадочная томность И ясность белого чела,- Все нежило, все волновало Мою неопытную кровь, Все в юном сердце зажигало Живую первую любовь. Ах! сколько ….. сновидений, Тяжелых вздохов, даже слез, Алкая полных наслаждений, В часы полуночных явлений, Я для надменной перенес! Я думал страстными стихами Ее принудить угадать, Куда горячими мечтами Приятно мне перелетать. И что ж? Она не разумела, Кого любил, кому я пел. Я мучился, а знаком тела Ей объяснить не захотел, Чего душа моя хотела. Так пронеслися дни поста, И, вольнодумна и свята, Она усердно причастилась. Меж тем узнал я, кто она; Меж тем сердечная война Во мне помалу усмирилась, И муза юная моя Непринужденно отучилась Мечтать о счастье бытия. Опять с надеждой горделивой Гляжу на Шиллеров полет, Опять и радостно и живо В моей груди славолюбивой Огонь поэзии растет.И призиаюся откровенно, Я сам постигнуть не могу, Как жар любви не награжденной Не превратил меня в брюзгу! Мои телесные затеи Отвергла гордая краса.- А не сержусь на небеса, А мне все люди — не злодеи; А романтической тоской Я не стеснил живую душу, И в честь зазорному Картушу Не начал песни удалой!Сия особенность поэта Не кстати нынешним годам, Когда питомцы бога света Так мило воспевают нам Свое невинное мученье, Так помыкают вдохновенье, И так презрительны к тому, Что не доступно их уму! Но как мне быть? На поле славы Смешаю ль звук моих стихов С лихими песнями аравы Всегда отчаянных певцов? Мне нестерпимы их жеманства, Их голос буйный и чужой… Нет, муза вольная со мной! Прочь жажда славы мелочной И легкий демон обезьянства! Спокоен я: мои стихи Живит не ложная свобода, Им не закон — чужая мода, В них нет заемной чепухи И перевода с перевода; В них неподдельная природа, Свое добро, свои грехи!Теперь довольно, до свиданья! Тогда, подробней и ясней Сего нестройного посланья, Я расскажу тебе доянья Любви поконченной моей!* * *Напрасно я любви Светланы Надежно, пламенно искал; Напрасно пьяный и непьяный Ее хвалил, ее певал. Я понял ветренность прекрасной, Пустые взгляды и слова — Во мне утихнул жар опасной, И не кружится голова! И сердце вольность сохранило, За холод холодом плачу; Она res publica, мой милой, Я с ней бороться не хочу!
Идиллия
Василий Андреевич Жуковский
Когда она была пастушкою простой, Цвела невинностью, невинностью блистала, Когда слыла в селе девичьей красотой И кудри светлые цветами убирала,- Тогда ей нравились и пенистый ручей, И луг, и сень лесов, и мир моей долины, Где я пленял ее свирелию моей, Где я так счастлив был присутствием Алины. Теперь… теперь прости, души моей покой! Алина гордая — столицы украшенье; Увы! окружена ласкателей толпой, За лесть их отдала любви боготворенье, За пышный злата блеск — душистые цветы; Свирели тихий звук Алину не прельщает; Алина предпочла блаженству суеты; Собою занята, меня в лицо не знает.
Другие стихи этого автора
Всего: 564Ода о добродетели
Александр Петрович Сумароков
Всё в пустом лишь только цвете, Что ни видим,— суета. Добродетель, ты на свете Нам едина красота! Кто страстям себя вверяет, Только время он теряет И ругательство влечет; В той бесчестие забаве, Кая непричастна славе; Счастье с славою течет.Чувствуют сердца то наши, Что природа нам дала; Строги стоики! Не ваши Проповедую дела. Я забав не отметаю, Выше смертных не взлетаю, Беззакония бегу И, когда его где вижу, Паче смерти ненавижу И молчати не могу.Смертным слабости природны, Трудно сердцу повелеть, И старания бесплодны Всю природу одолеть, А неправда с перва века Никогда для человека От судьбины не дана; Если честность мы имеем, Побеждать ее умеем, Не вселится в нас она.Не с пристрастием, но здраво Рассуждайте обо всем; Предпишите оно право, Утверждайтеся на нем: Не желай другому доли Никакой, противу воли, Тако, будто бы себе. Беспорочна добродетель, Совести твоей свидетель, Правда — судия тебе.Не люби злодейства, лести, Сребролюбие гони; Жертвуй всем и жизнью — чести, Посвящая все ей дни: К вечности наш век дорога; Помни ты себя и бога, Гласу истины внемли: Дух не будет вечно в теле; Возвратимся все отселе Скоро в недра мы земли.
Во век отеческим языком не гнушайся
Александр Петрович Сумароков
Во век отеческим языком не гнушайся, И не вводи в него Чужого, ничего; Но собственной своей красою украшайся.
Язык наш сладок
Александр Петрович Сумароков
Язык наш сладок, чист, и пышен, и богат; Но скудно вносим мы в него хороший склад; Так чтоб незнанием его нам не бесславить, Нам нужно весь свой склад хоть несколько поправить.
Трепещет, и рвется
Александр Петрович Сумароков
Трепещет, и рвется, Страдает и стонет. Он верного друга, На брег сей попадша, Желает объяти, Желает избавить, Желает умреть!Лицо его бледно, Глаза утомленны; Бессильствуя молвить, Вздыхает лишь он!
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине
Александр Петрович Сумароков
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине. Овца — всегда овца и во златой овчине. Хоть холя филину осанки придает, Но филин соловьем вовек не запоет. Но филин ли один в велику честь восходит? Фортуна часто змей в великий чин возводит. Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея? Мне тот и пагубен, которым стражду я. И от обеих их иной гораздо трусит: Тот даст его кусать, а та сама укусит.
О места, места драгие
Александр Петрович Сумароков
О места, места драгие! Вы уже немилы мне. Я любезного не вижу В сей прекрасной стороне. Он от глаз моих сокрылся, Я осталася страдать И, стеня, не о любезном — О неверном воздыхать.Он игры мои и смехи Превратил мне в злу напасть, И, отнявши все утехи, Лишь одну оставил страсть. Из очей моих лиется Завсегда слез горьких ток, Что лишил меня свободы И забав любовных рок.По долине сей текущи Воды слышали твой глас, Как ты клялся быть мне верен, И зефир летал в тот час. Быстры воды пробежали, Легкий ветер пролетел, Ах! и клятвы те умчали, Как ты верен быть хотел.Чаю, взор тот, взор приятный, Что был прежде мной прельщен, В разлучении со мною На иную обращен; И она те ж нежны речи Слышит, что слыхала я, Удержися, дух мой слабый, И крепись, душа моя!Мне забыть его не можно Так, как он меня забыл; Хоть любить его не должно, Он, однако, всё мне мил. Уж покою томну сердцу Не имею никогда; Мне прошедшее веселье Вображается всегда.Весь мой ум тобой наполнен, Я твоей привыкла слыть, Хоть надежды я лишилась, Мне нельзя престать любить. Для чего вы миновались, О минуты сладких дней! А минув, на что остались Вы на памяти моей.О свидетели в любови Тайных радостей моих! Вы то знаете, о птички, Жители пустыней сих! Испускайте глас плачевный, Пойте днесь мою печаль, Что, лишась его, я стражду, А ему меня не жаль!Повторяй слова печальны, Эхо, как мой страждет дух; Отлетай в жилища дальны И трони его тем слух.
Не гордитесь, красны девки
Александр Петрович Сумароков
Не гордитесь, красны девки, Ваши взоры нам издевки, Не беда. Коль одна из вас гордится, Можно сто сыскать влюбиться Завсегда. Сколько на небе звезд ясных, Столько девок есть прекрасных. Вить не впрямь об вас вздыхают, Всё один обман.
Лжи на свете нет меры
Александр Петрович Сумароков
Лжи на свете нет меры, То ж лукавство да то ж. Где ни ступишь, тут ложь; Скроюсь вечно в пещеры, В мир не помня дверей: Люди злее зверей.Я сокроюсь от мира, В мире дружба — лишь лесть И притворная честь; И под видом зефира Скрыта злоба и яд, В райском образе ад.В нем крючок богатится, Правду в рынок нося И законы кося; Льстец у бар там лестится, Припадая к ногам, Их подобя богам.Там Кащей горько плачет: «Кожу, кожу дерут!» Долг с Кащея берут; Он мешки в стену прячет, А лишась тех вещей, Стонет, стонет Кащей.
Жалоба (Мне прежде, музы)
Александр Петрович Сумароков
Мне прежде, музы, вы стихи в уста влагали, Парнасским жаром мне воспламеняя кровь. Вспевал любовниц я и их ко мне любовь, А вы мне в нежности, о музы! помогали. Мне ныне фурии стихи в уста влагают, И адским жаром мне воспламеняют кровь. Пою злодеев я и их ко злу любовь, А мне злы фурии в суровстве помогают.
Если девушки метрессы
Александр Петрович Сумароков
Если девушки метрессы, Бросим мудрости умы; Если девушки тигрессы, Будем тигры так и мы.Как любиться в жизни сладко, Ревновать толико гадко, Только крив ревнивых путь, Их нетрудно обмануть.У муринов в государстве Жаркий обладает юг. Жар любви во всяком царстве, Любится земной весь круг.
Жалоба (Во Франции сперва стихи)
Александр Петрович Сумароков
Во Франции сперва стихи писал мошейник, И заслужил себе он плутнями ошейник; Однако королем прощенье получил И от дурных стихов французов отучил. А я мошейником в России не слыву И в честности живу; Но если я Парнас российский украшаю И тщетно в жалобе к фортуне возглашаю, Не лучше ль, коль себя всегда в мученьи зреть, Скоряе умереть? Слаба отрада мне, что слава не увянет, Которой никогда тень чувствовать не станет. Какая нужда мне в уме, Коль только сухари таскаю я в суме? На что писателя отличного мне честь, Коль нечего ни пить, ни есть?
Всего на свете боле
Александр Петрович Сумароков
Всего на свете боле Страшитесь докторов, Ланцеты все в их воле, Хоть нет и топоров.Не можно смертных рода От лавок их оттерть, На их торговлю мода, В их лавках жизнь и смерть. Лишь только жизни вечной Они не продают. А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли. Не можно смертных и проч.