Перейти к содержимому

Влюбленные фавны

Аполлон Коринфский

Каждый день румяным утром За белеющею виллой Появлялась дочь архонта, Словно призрак легкокрылый. Чуть с востока выплывала Розоперстая Аврора, Ключевой водой поспешно Наполнялася амфора; И на мраморных ступенях, За плющом темно-зеленым, Заглушался шум потока Страстным шепотом влюбленным. Стороною пробирался Вслед затем пастух кудрявый; Выбегал за ним неслышно Из засады фавн лукавый. И — счастливцу подражая — Обращался к деве страстно, О любви своей кипучей Говорил ей, но — напрасно… Утром — новое свиданье… Но соперника однажды Сговорились фавны злые Отучить навек от жажды, — Сговорились втихомолку И красавца усыпили Сонным зельем так, что спит он В преждевременной могиле. С той поры не видно больше У источника свиданий, С той поры не слышно фавнам Упоительных лобзаний… Всё прошло, хотя, как прежде, В час, когда спешит Аврора На восток, водою снова Наполняется амфора, И в тени плюща заметен, За белеющею виллой, Над источником холодным Тот же призрак легкокрылый. Взор у дочери архонта Полон жгучей, страстной муки, И сидит она, на мрамор Опустив бессильно руки. «Изменил тебе коварный!» — Шепчет фавн с усмешкой едкой, Приютись у водоема За зеленой зыбкой сеткой. Но напрасно козлоногий Ей твердит любви признанья — Не глядит она на фавна, Вся в истоме ожиданья. Лепет струй воды прозрачной — Мелодично-музыкальный — Для нее звучит мотивом Милой сердцу песни дальной; И сидит она — безмолвна, Словно призрак легкокрылый, — Над источником певучим, За белеющею виллой…

Похожие по настроению

Не мне внимать напев волшебный

Алексей Кольцов

Не мне внимать напев волшебный В тенистой роще соловья; Мне грустен листьев шум прибрежный И говор светлого ручья. Прошла пора! Но в дни былые Я слушал Филомены глас; Тогда-то в сумраки густые Веселья огнь во мне не гас. Тогда с Анютой милой, нежной Часов полёта не видал; Тогда, надеждой обольщённый, Я праздник жизни пировал. Теперь же, о друзья! со мною Анюты скромной боле нет… С другим она… и я с тоскою Встречаю дня огнистый свет. Так мне ль внимать напев волшебный В тенистой роще соловья? Мне грустен листьев шум прибрежный И говор светлого ручья…

Купальницы (Идиллия)

Антон Антонович Дельвиг

«Как! ты расплакался! слушать не хочешь и старого друга! Страшное дело: Дафна тебе ни полслова не скажет, Песен с тобой не поет, не пляшет, почти лишь не плачет, Только что встретит насмешливый взор Ликорисы, и обе Мигом краснеют, краснее вечерней зари перед вихрем! Взрослый ребенок, стыдись! иль не знаешь седого сатира? Кто же младенца тебя баловал? день целый, бывало, Бедный на холме сидишь ты один и смотришь за стадом: Сердцем и сжалюсь я, старый, приду посмеяться с тобою, В кости играя поспорить, попеть на свирели. Что ж вышло? Кто же, как ты, свирелью владеет и в кости играет? Сам ты знаешь никто. Из чьих ты корзинок плоды ел? Всё из моих: я, жимолость тонкую сам выбирая, Плел из нее их узорами с легкой, цветною соломой. Пил молоко из моих же ты чаш и кувшинов: тыквы Полные, словно широкие щеки младого сатира, Я и сушил, и долбил, и на коже резал искусно Грозды, цветы и образы сильных богов и героев. Тоже никто не имел (могу похвалиться) подобных Чаш и кувшинов и легких корзинок. Часто, бывало, После оргий вакхальных другие сатиры спешили Либо в пещеры свои отдохнуть на душистых постелях, Либо к рощам пугать и преследовать юных пастушек; Я же к тебе приходил, и покой и любовь забывая; Пьяный, под песню твою плясал я с ученым козленком; Резвый, на задних ногах выступал и прыгал неловко, Тряс головой, и на роги мои и на бороду злился. Ты задыхался от смеха веселого, слезы блестели В ямках щек надутых — и все забывалось горе. Горе ж когда у тебя, у младенца, бывало? Тыкву мою разобьешь, изломаешь свирель, да и только. Нынче ль тебя я утешу? нынче оставлю? поверь мне, Слезы утри! успокойся и старого друга послушай». — Так престарелый сатир говорил молодому Микону, В грусти безмолвной лежащему в темной каштановой роще. К Дафне юной пастух разгорался в младенческом сердце Пламенем первым и чистым: любил, и любил не напрасно. Все до вчерашнего вечера счастье ему предвещало: Дафна охотно плясала и пела с ним, даже однажды Руку пожала ему и что-то такое шепнула Тихо, но сладко, когда он сказал ей: «Люби меня Дафна!» Что же два вечера Дафна не та, не прежняя Дафна? Только он к ней — она от него. Понятные взгляды, Ласково-детские речи, улыбка сих уст пурпуровых, Негой пылающих, — все, как весенней водою, уплыло! Что случилось с прекрасной пастушкой? Не знает ли, полно, Старый сатир наш об этом? не просто твердит он: «Послушай! Ночь же прекрасная: тихо, на небе ни облака! Если С каждым лучем богиня Диана шлет по лобзанью Эндимиону счастливцу, то был ли на свете кто смертный Столько, так страстно лобзаем и в пору любови! Нет и не будет! лучи так и блещут, земля утопает В их обаятельном свете; Иллис из урны прохладной Льет серебро; соловьи рассыпаются в сладостных песнях; Берег дышит томительным запахом трав ароматных; Сердце полнее живет и душа упивается негой». Бедный Микон сатира прослушался, медленно поднял Голову, сел, прислонился к каштану высокому, руки Молча сложил и взор устремил на сатира, а старый Локтем налегся на длинную ветвь и, качаясь, так начал: «Ранней зарею вчера просыпаюсь я: холодно что-то! Разве с вечера я не прикрылся? где теплая кожа? Как под себя не постлал я трав ароматных и свежих? Глядь, и зажмурился! свет ослепительный утра, не слитый, С мраком ленивым пещеры! Что это? дергнул ногами: Ноги привязаны к дереву! Руку за кружкой: о боги! Кружка разбита, разбита моя драгоценная кружка! Ах, я хотел закричать: ты усерден по-прежнему, старый, Лишь не по-прежнему силен, мой друг, на вакхических битвах! Ты не дошел до пещеры своей, на дороге ты, верно, Пал, побежденный вином, и насмешникам в руки попался! — Но плесканье воды, но веселые женские клики Мысли в уме, а слова в растворенных устах удержали. Вот, не смея дышать, чуть-чуть я привстал; предо мною Частый кустарник; легко листы раздвигаю; подвинул Голову в листья, гляжу: там синеют, там искрятся волны; Далее двинулся, вижу: в волнах Ликориса и Дафна, Обе прекрасны, как девы-хариты, и наги, как нимфы; С ними два лебедя. Знаешь, любимые лебеди: бедных Прошлой весною ты спас; их матерь клевала жестоко, — Мать отогнал ты, поймал их и в дар принес Ликорисе: Дафну тогда уж любил ты, но ей подарить побоялся. Первые чувства любви, я помню, застенчивы, робки: Любишь и милой страшишься наскучить и лаской излишней. Белые шеи двух лебедей обхватив, Ликориса Вдруг поплыла, а Дафна нырнула в кристальные воды. Дафна явилась, и смех ее встретил: «Дафна, я Леда, Новая Леда». — А я Аматузия! видишь, не так ли Я родилася теперь, как она, из пены блестящей? — «Правда; но прежняя Леда ничто перед новой! мне служат Два Зевеса. Чем же похвалишься ты пред Кипридой»? — Мужем не будет моим Ифест хромоногий и старый! — «Правда и то, моя милая Дафна, еще скажу: правда! Твой прекрасен Микон; не сыскать пастуха, его лучше! Кудри его в три ряда; глаза небесного цвета; Взгляды их к сердцу доходят; как персик, в пору созревший, Юный, он свеж и румян и пухом блестящим украшен; Что ж за уста у него? Душистые, алые розы, Полные звуков и слов, сладчайших всех песен воздушных. Дафна, мой друг, поцелуй же меня! ты скоро не будешь Часто твою целовать Ликорису охотно; ты скажешь: «Слаще в лобзаньях уста пастуха, молодого Микона!»» — Все ты смеешься, подруга лукавая! все понапрасну В краску вводишь меня! и что мне Микон твой? хорош он — Лучше ему! я к нему равнодушна. — «Зачем же краснеешь?» — Я поневоле краснею: зачем все ко мне пристаешь ты? Все говоришь про Микона! Микон, да Микон; а он что мне? — «Что ж ты трепещешься и грудью ко мне прижимаешься? что так Пламенно, что так неровно дышит она? Послушай: Если б (пошлюсь на бессмертных богов, я того не желаю), — Если б, гонясь за заблудшей овцою, Микон очутился Здесь вот, на береге, — что бы ты сделала?» — Я б? утопилась! — «Точно, и я б утопилась! Но отчего? Что за странность? Разве хуже мы так? смотри, я плыву: не прекрасны ль В золоте струй эти волны власов, эти нежные перси? Вот и ты поплыла; вот ножка в воде забелелась, Словно наш снег, украшение гор! А вся так бела ты! Шея же, руки — вглядися, скажи — из кости слоновой Мастер большой их отделал, а Зевс наполнил с избытком Сладко-пленящею жизнью. Дафна, чего ж мы стыдимся!» — Друг Лакориса, не знаю; но стыдно: стыдиться прекрасно! — «Правда; но все непонятного много тут скрыто! Подумай: Что же мужчины такое? не точно ль как мы, они люди? То же творенье прекрасное дивного Зевса-Кронида. Как же мужчин мы стыдимся, с другим же, нам чуждым созданьем, С лебедем шутим свободно: то длинную шею лаская, Клёв его клоним к устам и целуем; то с нежностью треплем Белые крылья и персями жмемся к груди пуховой. Нет ли во взоре их силы ужасной, Медузиной силы, В камень нас обращающей? что ты мне скажешь?» — Не знаю! Только Ледой и я была бы охотно! и так же Друга ласкать и лобзать не устала б я в образе скромном, В сей белизне ослепительной! Дерзкого ж, боги, (Кого бы он ни был) молю, обратите рогатым оленем, Словно ловца Актеона, жертву Дианина гнева! Ах, Ликориса, рога — «Что, рога?» — Рога за кустами! — «Дафна, Миконов сатир!» — Уплывем, уплывем! — «Всё он слышал, Всё он расскажет Микону! бедные мы!» — Мы погибли! — Так, осторожный, как юноша пылкий, я разговор их Кончил внезапно! и все был доволен: Дафна, ты видишь, Любит тебя, и невинная доли прекрасной достойна: Сердцем Микона владеть на земле и в обителях Орка! Что ж ты не плачешь по-прежнему, взрослый ребенок! сатира Старого, видно, слушать полезно? поди же в шалаш свой! Сладким веленьям Морфея покорствуй! поди же в шалаш свой! Дела прекрасного! верь мне, спокойся: он кончит, как начал».

Румяным утром лиза, весела

Федор Сологуб

Румяным утром Лиза, весела, Проснувшись рано, в лес одна пошла. Услышав пенье пташек по кустам, Искала гнёзд она и здесь и там, И что же взор прекрасной подстерёг? То был Амур, любви крылатый бог. Она дрожит, в огне жестоком кровь, Лицо горит, и к сердцу льнёт любовь. Корсаж Амуру сделавши тюрьмой, Она несёт его к себе домой, И говорит отцу, едва дыша: — Смотри, отец, как птичка хороша! — Ждала улыбки Лиза от отца. Отец ворчит: — Узнал я молодца! — Амуру крылья в миг обрезал он, И в клетке бог, попался в злой полон.

Богиня и певец

Иннокентий Анненский

Из ОвидияПел богиню влюбленный певец, и тоской его голос звучал… Вняв той песне, богиня сошла, красотой лучезарной сияя, И к божественно юному телу певец в упоенье припал, Задыхаясь от счастья, лобзанием жгучим его покрывая. Говорила богиня певцу: «Не томися, певец мой, тоской, Я когда-нибудь снова сойду на твое одинокое ложе — Оттого что ни в ком на Олимпе не встретить мне страсти такой, Оттого что безумные ласки твои красоты мне дороже».1870-е годы

Я ласкал ее долго, ласкал до утра…

Константин Бальмонт

Я ласкал ее долго, ласкал до утра, Целовал ее губы и плечи. И она наконец прошептала: «Пора! Мой желанный, прощай же — до встречи». И часы пронеслись. Я стоял у волны. В ней качалась русалка нагая. Но не бледная дева вчерашней Луны, Но не та, но не та, а другая. И, ее оттолкнув, я упал на песок, А русалка, со смехом во взоре, Вдруг запела: «Простор полноводный глубок Много дев, много раковин в море. Тот, кто слышал напев первозданной волны, Вечно полон мечтаний безбрежных Мы — с глубокого дна, и у той глубины Много дев, много раковин нежных». Год написания: без даты

Corona Astralis

Максимилиан Александрович Волошин

Елизавете Ивановне Дмитриевой В мирах любви — неверные кометы — Закрыт нам путь проверенных орбит! Явь наших снов земля не истребит, — Полночных солнц к себе нас манят светы. Ах, не крещён в глубоких водах Леты Наш горький дух, и память нас томит. В нас тлеет боль внежизненных обид — Изгнанники, скитальцы и поэты! Тому, кто зряч, но светом дня ослеп, — Тому, кто жив и брошен в тёмный склеп, Кому земля — священный край изгнанья, Кто видит сны и помнит имена, — Тому в любви не радость встреч дана, А тёмные восторги расставанья! Венок сонетов 1 В мирах любви неверные кометы, Сквозь горних сфер мерцающий стожар — Клубы огня, мятущийся пожар, Вселенских бурь блуждающие светы, — Мы вдаль несём… Пусть тёмные планеты В нас видят меч грозящих миру кар, — Мы правим путь свой к солнцу, как Икар, Плащом ветров и пламени одеты. Но, странные, — его коснувшись, прочь Стремим свой бег: от солнца снова в ночь — Вдаль, по путям парабол безвозвратных… Слепой мятеж наш дерзкий дух стремит В багровой тьме закатов незакатных… Закрыт нам путь проверенных орбит! 2 Закрыт нам путь проверенных орбит, Нарушен лад молитвенного строя… Земным богам земные храмы строя, Нас жрец земли земле не причастит. Безумьем снов скитальный дух повит. Как пчёлы мы, отставшие от роя!.. Мы беглецы, и сзади наша Троя, И зарево наш парус багрянит. Дыханьем бурь таинственно влекомы, По свиткам троп, по росстаням дорог Стремимся мы. Суров наш путь и строг. И пусть кругом грохочут глухо громы, Пусть веет вихрь сомнений и обид, — Явь наших снов земля не истребит! 3 Явь наших снов земля не истребит: В парче лучей истают тихо зори, Журчанье утр сольётся в дневном хоре, Ущербный серп истлеет и сгорит, Седая зыбь в алмазы раздробит Снопы лучей, рассыпанные в море, Но тех ночей — разверстых на Фаворе — Блеск близких солнц в душе не победит. Нас не слепят полдневные экстазы Земных пустынь, ни жидкие топазы, Ни токи смол, ни золото лучей. Мы шёлком лун, как ризами, одеты, Нам ведом день немеркнущих ночей, — Полночных солнц к себе нас манят светы. 4 Полночных солнц к себе нас манят светы… В колодцах труб пытливый тонет взгляд. Алмазный бег вселенные стремят: Системы звёзд, туманности, планеты, От Альфы Пса до Веги и от Бэты Медведицы до трепетных Плеяд — Они простор небесный бороздят, Творя во тьме свершенья и обеты. О, пыль миров! О, рой священных пчёл! Я исследил, измерил, взвесил, счёл, — Дал имена, составил карты, сметы… Но ужас звёзд от знанья не потух. Мы помним всё: наш древний, тёмный дух, Ах, не крещен в глубоких водах Леты! 5 Ах, не крещен в глубоких водах Леты Наш звёздный дух забвением ночей! Он не испил от Орковых ключей, Он не принёс подземные обеты. Не замкнут круг. Заклятья недопеты… Когда для всех сапфирами лучей Сияет день, журчит в полях ручей, — Для нас во мгле слепые бродят светы, Шуршит тростник, мерцает тьма болот, Напрасный ветр свивает и несёт Осенний рой теней Персефонеи, Печальный взор вперяет в ночь Пелид… Но он ещё тоскливей и грустнее, Наш горький дух… И память нас томит. 6 Наш горький дух… (И память нас томит…) Наш горький дух пророс из тьмы, как травы, В нём навий яд, могильные отравы. В нём время спит, как в недрах пирамид. Но ни порфир, ни мрамор, ни гранит Не создадут незыблемей оправы Для роковой, пролитой в вечность лавы, Что в нас свой ток невидимо струит. Гробницы Солнц! Миров погибших Урна! И труп Луны, и мёртвый лик Сатурна — Запомнит мозг и сердце затаит: В крушеньях звёзд рождалась мысль и крепла, Но дух устал от свеянного пепла, — В нас тлеет боль внежизненных обид! 7 В нас тлеет боль внежизненных обид. Томит печаль, и глухо точит пламя, И всех скорбей развёрнутое знамя В ветрах тоски уныло шелестит. Но пусть огонь и жалит и язвит Певучий дух, задушенный телами, — Лаокоон, опутанный узлами Горючих змей, напрягся… и молчит. И никогда ни счастье этой боли, Ни гордость уз, ни радости неволи, Ни наш экстаз безвыходной тюрьмы Не отдадим за все забвенья Леты! Грааль скорбей несём по миру мы — Изгнанники, скитальцы и поэты! 8 Изгнанники, скитальцы и поэты, — Кто жаждал быть, но стать ничем не смог… У птиц — гнездо, у зверя — тёмный лог, А посох — нам и нищенства заветы. Долг не свершён, не сдержаны обеты, Не пройден путь, и жребий нас обрёк Мечтам всех троп, сомненьям всех дорог… Расплёскан мёд и песни недопеты. О, в срывах воль найти, познать себя И, горький стыд смиренно возлюбя, Припасть к земле, искать в пустыне воду, К чужим шатрам идти просить свой хлеб, Подобным стать бродячему рапсоду — Тому, кто зряч, но светом дня ослеп. 9 Тому, кто зряч, но светом дня ослеп, — Смысл голосов, звук слов, событий звенья, И запах тел, и шорохи растенья, — Весь тайный строй сплетений, швов и скреп Раскрыт во тьме. Податель света — Феб Даёт слепцам глубинные прозренья. Скрыт в яслях Бог. Пещера заточенья Превращена в Рождественский Вертеп. Праматерь ночь, лелея в тёмном чреве Скупым Отцом ей возвращённый плод, Свои дары избраннику несёт — Тому, кто в тьму был Солнцем ввергнут в гневе, Кто стал слепым игралищем судеб, Тому, кто жив и брошен в тёмный склеп. 10 Тому, кто жив и брошен в тёмный склеп, Видны края расписанной гробницы: И Солнца чёлн, богов подземных лица, И строй земли: в полях маис и хлеб, Быки идут, жнёт серп, бьёт колос цеп, В реке плоты, спит зверь, вьют гнёзда птицы, Так видит он из складок плащаницы И смену дней, и ход людских судеб. Без радости, без слёз, без сожаленья Следить людей напрасные волненья, Без тёмных дум, без мысли «почему?», Вне бытия, вне воли, вне желанья, Вкусив покой, неведомый тому, Кому земля — священный край изгнанья. 11 Кому земля — священный край изгнанья, Того простор полей не веселит, Но каждый шаг, но каждый миг таит Иных миров в себе напоминанья. В душе встают неясные мерцанья, Как будто он на камнях древних плит Хотел прочесть священный алфавит И позабыл понятий начертанья. И бродит он в пыли земных дорог — Отступник жрец, себя забывший бог, Следя в вещах знакомые узоры. Он тот, кому погибель не дана, Кто, встретив смерть, в смущеньи клонит взоры, Кто видит сны и помнит имена. 12 Кто видит сны и помнит имена, Кто слышит трав прерывистые речи, Кому ясны идущих дней предтечи, Кому поёт влюбленная волна; Тот, чья душа землёй убелена, Кто бремя дум, как плащ, приял на плечи, Кто возжигал мистические свечи, Кого влекла Изиды пелена, Кто не пошёл искать земной услады Ни в плясках жриц, ни в оргиях менад, Кто в чашу нег не выжал виноград, Кто, как Орфей, нарушив все преграды, Всё ж не извёл родную тень со дна, — Тому в любви не радость встреч дана. 13 Тому в любви не радость встреч дана, Кто в страсти ждал не сладкого забвенья, Кто в ласках тел не ведал утоленья, Кто не испил смертельного вина. Страшится он принять на рамена Ярмо надежд и тяжкий груз свершенья, Не хочет уз и рвёт живые звенья, Которыми связует нас Луна. Своей тоски — навеки одинокой, Как зыбь морей пустынной и широкой, — Он не отдаст. Кто оцет жаждал — тот И в самый миг последнего страданья Не мирный путь блаженства изберёт, А тёмные восторги расставанья. 14 А тёмные восторги расставанья, А пепел грёз и боль свиданий — нам. Нам не ступать по синим лунным льнам, Нам не хранить стыдливого молчанья. Мы шепчем всем ненужные признанья, От милых рук бежим к обманным снам, Не видим лиц и верим именам, Томясь в путях напрасного скитанья. Со всех сторон из мглы глядят на нас Зрачки чужих, всегда враждебных глаз, Ни светом звёзд, ни солнцем не согреты, Стремя свой путь в пространствах вечной тьмы, В себе несём своё изгнанье мы — В мирах любви неверные кометы!

В саду

Михаил Кузмин

Их руки были приближены, Деревья были подстрижены, Бабочки сумеречные летали. Слова все менее ясные, Слова все более страстные Губы запекшиеся шептали. *«Хотите знать Вы, люблю ли я, Люблю ли, бесценная Юлия? Сердцем давно Вы это узнали»,* Цветок я видел палевый У той, с кем танцевали Вы, Слепы к другим дамам в той же зале. *«Клянусь семейною древностью, Что Вы обмануты ревностью — Вас лишь люблю, забыв об Аманде!»* Легко сердце прелестницы, Отлоги ступени лестницы — К той же ведут они их веранде. Но чьи там вздохи задушены? Но кем их речи подслушаны? Кто там выходит из-за боскета? Муж Юлии то обманутый, В жилет атласный затянутый — Стекла блеснули его лорнета.

И смертные счастливцы припадали

Михаил Зенкевич

И смертные счастливцы припадали На краткий срок к бессмертной красоте Богинь снисшедших к ним — священны те Мгновенья, что они безумцам дали. Но есть пределы смертному хотенью, Союз неравный страшное таит, И святотатца с ложа нег Аид Во мрак смятет довременною тенью. И к бренной страсти в прежнем безразличье, Бестрепетная, юная вдвойне,- Вновь небожительница к вышине Возносится в слепительном величье. Как солнце пламенем — любовью бей, Плещи лазурью радость! Знаю — сгинут Твои объятия и для скорбей Во мрак я буду от тебя отринут.

Среди цветов

Мирра Лохвицкая

Вчера, гуляя у ручья, Я думала: вся жизнь моя — Лишь шалости да шутки. И под журчание струи Я в косы длинные свои Вплетала незабудки. Был тихий вечер, и кругом, Как бы в дремоте перед сном, Чуть трепетали ивы,— И реяли среди цветов Стада стрекоз и мотыльков, Беспечно-шаловливы. Вдруг слышу шорох за спиной. Я оглянулась… Предо мной, И стройный, и высокий, Стоит и смотрит на меня Очами, полными огня, Красавец черноокий. «Дитя, зачем ты здесь одна? Смотри, взошла уже луна, Огни погасли в селах…» А я в ответ: «Среди цветов Пасу я пестрых мотыльков, Пасу стрекоз веселых». И рассмеялся он тогда: «Дитя, оставь свои стада Пасти самой природе; Пойдем со мной в прохладный грот. Ты слышишь? — Соловей поет О счастье и свободе… Под вечный лепет звонких струй Там слаще будет поцелуй, Отраднее молчанье; И не сомнется твой венок, И не сотрется бархат щек От нежного лобзанья!» Мне странен был язык страстей,— Не тронули души моей Мольбы и заклинанья; Как лань пустилась я домой, Стараясь страх умерить мой И груди трепетанье… С тех пор потерян мой покой!— Уж не брожу я над рекой В венке из незабудок, Борюсь с желанием своим,— И спорит с сердцем молодым Неопытный рассудок…

Могила любви

Владимир Бенедиктов

В груди у юноши есть гибельный вулкан. Он пышет. Мир любви под пламенем построен. Чредой прошли года; Везувий успокоен, И в пепле погребён любовный Геркулан; Под грудой лавы спят мечты, тоска и ревность; Кипевший жизнью мир теперь — немая древность. И память, наконец, как хладный рудокоп, Врываясь в глубину, средь тех развалин бродит, Могилу шевелит, откапывает гроб И мумию любви нетленную находит: У мёртвой на челе оттенки грёз лежат; Есть прелести ещё в чертах оцепенелых; В очах угаснувших блестят Остатки слёз окаменелых. Из двух венков, ей брошенных в удел, Один давно исчез, другой всё свеж, как новый: Венок из роз давно истлел, и лишь один венок терновый На вечных язвах уцелел. Вотще и ласки дев и пламенные песни Почившей говорят: восстань! изыдь! воскресни! Её не оживят ни силы женских чар, Ни взор прельстительный, ни уст румяных лепет, И электрический удар В ней возбудит не огнь и жар, А только судорожный трепет. Кругом есть надписи; но тщетно жадный ум Покрывшую их пыль сметает и тревожит, Напрасно их грызёт и гложет Железный зуб голодных дум, Когда и сердце их прочесть уже не может; И факел уронив, и весь проникнут мглой, Кривляясь в бешенстве пред спящею богиней, В бессильи жалком разум злой Кощунствует над древнею святыней.

Другие стихи этого автора

Всего: 34

Столичные рифмы

Аполлон Коринфский

В божий храм веду сестру ли — Всё патрули да патрули! В гости к дядюшке Петру ли — Всё патрули да патрули! Кучер громко скажет «тпррру!» ли — Всё патрули да патрули! Нос нечаянно потру ли — Всё патрули да патрули!

Рыцарь наших дней

Аполлон Коринфский

Ода-балладаРотмистр фон Сивере! Тебя я пою, — Славы ты Мина достоин; Ты показал в Прибалтийском краю, Что ты за доблестный воин!.. Взявши в пример голутвинский расстрел, Словно на диких японцев, Вместе с отрядом своим полетел Ты на смиренных эстонцев. Перновский, Феллинский взял ты уезд, Юрьевский и Везенбергский, — Лихо себе зарабатывал крест В битве с «крамолою дерзкой». Села-деревни ты сам поджигал, В дыме веселых пожаров Каждому жителю ты рассыпал По сту, по двести ударов. Розги и пули свистали, когда, Верен великому делу, Ты присуждал без допроса-суда Целые семьи к расстрелу: Женщины, дети — расстреливал всех (Кажется, даже и вешал!); Славной победы блестящий успех Душу геройскую тешил… Кончил фон Сиверc свой смелый наезд, Край усмирил изуверский,- Юрьевский, Феллинский взял он уезд, Перновский и Везенбергский. Поняли все в Прибалтийском краю, Что он за доблестный воин… Рыцарь фон Сиверc! Тебя я пою… Ты — славы Мина достоин!..

На чужом пиру

Аполлон Коринфский

Пир — горой… В пылу разгула Льются волнами слова; У честных гостей от гула Закружилась голова.Речи буйные сменяя. По столам — полным-полна — Ходит чаша круговая Чудодейного вина.Кто хоть выпьет, хоть пригубит — Словно горя не видал; Как зазноба, всех голубит Хмель под сводом ярких зал…На пиру всем честь и место — Только, песня, нет тебе, Вдохновенных дум невеста И сестра мне по судьбе!Только мы одни с тобою Обойденные стоим: Ты кручинишься со мною, Я — горю огнем твоим…Но недаром пьяной чашей Обнесли нас на пиру — С простодушной музой нашей Не пришлись мы ко двору!Здесь поют певцы другие — Пира шумного льстецы, От разгула не впервые Захмелевшие певцы…Где царит одна услада, Не знававшая тоски, — Там с тобою нас не надо, Мы для всех там — чужаки!Место наше — за порогом Этих праздничных хором; По проселочным дорогам Мы, сестра, с тобой пойдем…Мы послушаем, поищем, Что и как поют в глуши; С каждым путником и нищим Погуторим от души…Перехожею каликой, Скоморохом-гусляром Мы по всей Руси великой С песней-странницей — вдвоем.По деревням и по селам Расстилается наш путь. Нам, и грустным и веселым, Будет рад хоть кто-нибудь…Гой вы гусли! Гей вы мысли! Гой ты струн гусельных строй! Что вам тучи, что нависли Над победной головой?!Гряньте песню дружным ладом, Как певали в старину, — Русским словом, русским складом Подпевать я вам начну…Здравствуй, удаль! Здравствуй, воля — Воля вольная!.. Авось На просторе наше поле Клином в поле не сошлось!..

Свободною душой далек от всех вопросов

Аполлон Коринфский

Свободною душой далек от всех вопросов, Волнующих рабов трусливые сердца, — Он в жизни был мудрец, в поэзии — философ, И верен сам себе остался до конца! Он сердцем постигал все тайны мирозданья, Природа для него была священный храм, Куда он приносил мечты своей созданья, Где находил простор и песням, и мечтам. Он был певцом любви; он был жрецом природы; Он презирал борьбы бесплодной суету; Среди рабов он был апостолом Свободы, Боготворил — одну святую Красоту. И в плеске вешних вод, и в трепете пугливом Полуночных зарниц, в дыхании цветов И в шепоте любви мятежно-прихотливом, — Во всем он находил поэзию без слов. Привычною рукой касаясь струн певучих, Он вызывал из них заветные слова, И песнь его лилась потоком чувств кипучих — В гармонии своей свободна и жива. Но вещий голос смолк… Но песня жизни спета… Но поздний дар любви упал из рук жреца… И траурный венок я шлю к могиле Фета — Венок стихов на гроб могучего певца…

Я видел

Аполлон Коринфский

Я видел, как в углу подвала умирал Больной старик, детьми покинутый своими, Как взором гаснущим кого-то он искал, Устами бледными шептал он чье-то имя… Он одиноко жил, и друга не нашлось Закрыть в предсмертный час померкнувшие очи, И он ушел навек во мрак загробной ночи Один с своей тоской невыплаканных слез… Я видел, как стоял мужик над полосой, Распаханной его могучими руками, Заколосившейся пшеницей золотой И градом выбитой… Горючими слезами Он не встречал своей негаданной беды: Угрюм и даже дик был взор его унылый, И молча он стоял, беспомощный и хилый, Согбенный тяжестью безвыходной нужды… Я видел, как дитя единственное мать Сама несла в гробу, — как в церкви от страданья Она уж не могла молиться и рыдать… Окончился обряд печальный отпеванья, — Она была без чувств… Малютку понесли В последний путь, — она, собрав остаток силы, Едва могла дойти до дорогой могилы И сыну бросить горсть последнюю земли… Я видел, как в тюрьме на дремлющую степь Сквозь переплет окна задумчиво смотрела Колодников толпа; и слышал я, как цепь Нежданно в тишине на ком-то прозвенела; И лица темные исполнились у них Такого жгучего сознания и боли, Что сразу понял я, что в этот самый миг Забылись узники в мечтах о прежней воле. Я видел, как в тоске голодной протянул Оборванный бедняк нарядной даме руку И, милостыню взяв, в лицо ее взглянул И замер, как стоял, не проронив ни звука… Немая скорбь прошла, и бросил деньги прочь С рыданием старик: в раскрашенном созданье, Проехавшем с толпой гуляк на посмеянье, Бедняк узнал ее — свою родную дочь!.. Я видел это всё, когда одна печаль Роднилася с моей пытливою душою, Когда до боли мне чего-то было жаль, К кому-то рвался вновь я с горькою мольбою… Я видел это всё и понял, что тоска — Тоска моей души, исполненной желанья, — Пред всеми этими примерами страданья Ничтожна и мелка…

Ответ

Аполлон Коринфский

Молчанье, молчанье… Другого не будет Ответа! А кто-то так жаждет привета… Нет, в сердце его не пробудит Признанье…В холодной могиле Все чувства, все страсти Былого! И к жизни не вызвать их снова Ничьей очарованной власти И силе…О, если б желанье… Но нет, не пробудит Желаний Поэзия поздних признаний! Ответом одним только будет Молчанье…

Поздно

Аполлон Коринфский

Поздно! Цветы облетают, Осень стучится в окно… Поздно! Огни догорают, Завечерело давно…Поздно… Но что ж это, что же, — С каждой минутой светлей, С каждым мгновеньем дороже Память промчавшихся дней!..В сердце нежданно запала Искра живого тепла: Всё пережить бы сначала И — догореть бы дотла!..

Карнавал (Южные картинки)

Аполлон Коринфский

1Огни, цветы и маски, Пьеретты и Пьеро… Алмазы, а не глазки; Не смех, а серебро! Лукавый Мефистофель К наивности самой Склоняет резкий профиль, Обвив ей стан рукой. Глядят полишинели На них со всех сторон — Под вздох виолончели, Под скрипок томный стон… Мандола, мандолина, И флейты, и фагот; И ширится картина, И вихорь-вальс растет… Не слушая оркестра, Несется пестрый бал, И правит им маэстро — Веселый карнавал… 2То площадь или море? И смех, и крик, и гул, И пламя в каждом взоре, И на сердце разгул. Плащи, мантильи, маски, Пьеретты и Пьеро, — Смешалось в буйной пляске Всё шумно и пестро. Блестят с балконов взоры; Цветов и фруктов град Посыпали синьоры В летучий маскарад. За ними — и confetti Ударила картечь… Монтекки с Капулетти То не ведут ли речь?!.. О нет! Борясь с истомой, На свой турнир созвал — С враждою незнакомый — Весь город карнавал…

Микула (Песня о старом богатыре)

Аполлон Коринфский

1Стародавние былины, Песни родины моей! Породили вас равнины, Горы, долы, даль полей.Ширь, размах, захват глубокий — Всё звучит в вас, всё поет, Как в забытый край далекий — В глубь былых веков зовет…Песнотворцев древних ладом Убаюкивает слух, Дышит зноем, веет хладом Струн гусельных русский дух.Вижу я: седое время Восстает в лучах зари; Вижу — едут, стремя в стремя, О конь конь, богатыри.Шишаки, щиты, кольчуги, Шестоперы, кистени, Самострелы, шелепуги, Копий лес… В его тени —Волх Всеславьевич с Добрыней, Ставр, Поток, Алеша млад, Стар Илья — седой, что иней, Всем хоробрым — старший брат;А за ним — еще, еще там Богатырь с богатырем; Все стоят стеной-оплотом Перед вражьим рубежом.Словно сталь- несокрушимый, Окрыленный духом строй… Кто же в нем из всех любимый Богатырь заветный мой?!..2С непокрытой головою И с распахнутой душой — Он встает передо мною Из-за дали вековой.Вон он — мощный и счастливый Сын деревни и полей! Ветерок, летя над нивой, Треплет шелк его кудрей…Нет копья, меча-булата, Каленых-пернатых стрел; И без них бы супостата Наземь грянуть он сумел, —Да, о том не помышляя, Знай свершает подвиг свой, Сам-друг с лошадью шагая За кленового сохой.Пашет он, каменья, корни Выворачивая прочь; Что ни шаг — идет проворней, Могутнеет сила-мочь.Посвист пахаря в далеком Слышен во поле кругом; Не окинуть сразу оком Новь, им вспаханную днем!А сохи его кленовой Не взяла и Вольги рать; Сумки ратая холщовой Святогор не смог поднять!Не живал он в неге-холе Княженецкого кремля, — Нет, Микулу в чистом поле Любит Мать Сыра Земля…3Мать Земля Микулу любит, До сих пор Микула жив, И ничто его не сгубит Посреди родимых нив.День за днем и год за годом Он крестьянствует века, Ухмыляется невзгодам, Счастлив счастьем бедняка.И зимой теплы полати, Коль не пусто в закромах; Светит свет и в дымной хате, Просвет есть и в черных днях!День красен: пирушки правит, Мужиков зовет на пир; И Микулу-света славит По Руси крещеный мир.Чуть весна на двор — за дело: Селянина пашня ждет! Только поле зачернело — Там Микула… Вот он, вот —С непокрытой головою И с распахнутой душой, Держит путь свой полосою За кленового сохой.Шелест ветра, птичий гомон И весенний дух цветов — Всё, с чем вёснами знаком он С незапамятных веков, —Всё зовет его в одну даль — В даль полей, в степную ширь; И, сохе вверяя удаль, Знает пахарь-богатырь,Что за ним-то — вдоль загонов Идут родиной своей Девяносто миллионов Богатырских сыновей!..

Христославы

Аполлон Коринфский

Под покровом ночи звёздной Дремлет русское село; Всю дорогу, все тропинки Белым снегом замело… Кое-где огни по окнам, Словно звёздочки, горят; На огонь бежит сугробом «Со звездой» толпа ребят… Под оконцами стучатся, «Рождество Твоё» поют. — Христославы, Христославы! — Раздаётся там и тут…. И в нестройном детском хоре Так таинственно чиста, Так отрадна весть святая О рождении Христа, — Словно сам Новорождённый Входит с ней под каждый кров Хмурых пасынков отчизны — Горемычных бедняков…

Красная весна

Аполлон Коринфский

1То не белая купавица Расцвела над синью вод — С Красной Горки раскрасавица Ярью-зеленью идет.Пава павой, поступь ходкая, На ланитах — маков цвет, На устах — улыбка кроткая, Светел-радошен привет.Красота голубоокая, — Глубже моря ясный взгляд, Шея — кипень, грудь высокая, Руса косынька — до пят.Летник — празелень, оборчатый — Облегает стройный стан; Голубой под ним, узорчатый Аксамитный сарафан…За повязку, зернью шитую, Переброшена фата: Ото взоров неукрытою Расцветает красота…Ни запястий, ни мониста нет, Ожерелий и колец; И без них-то взглянешь — выстынет Сердце, выгорит вконец!Следом всюду за девицею — Ступит красная едва — Первоцветом, медуницею Запестреет мурава.Где прошла краса — делянками Цвет-подснежник зажелтел; Стелет лес пред ней полянками Ландыш, руту, чистотел…В темном лесе, на леваде ли, По садам ли — соловьи Для нее одной наладили Песни первые свои…Чу, гремят: «Иди, желанная! Будь приветлива-ясна! Здравствуй, гостья богоданная! Здравствуй, Красная Весна!..» 2Знай спешит, идет без роздыху Раскрасавица вперед: От нее — волной по воздуху — Радость светлая плывет.Птичьи песни голосистые Переливами звенят, Травы-цветики душистые Льют медвяный аромат.Сыплет солнце дань богатую — Злато-серебро лучей — В землю, жизнью тороватую, — Ослепляет взор очей;Проникают в глубь подземную. Чудодейно-горячи, — Выгоняют подъяремную Силу вешнюю лучи.Выбивает сила волнами, Расплывается рекой, — Силу пригоршнями полными Черпай смелою рукой!Набирайся мочи на лето По весне, родимый край! Всюду силы столько налито, — Сила плещет через край!..То не заревом от пламени Утром пышет даль, горя, — В зеленеющие рамени Льются золота моря.Лес дремучий, степь раздольная, Хлебородные поля, — Дышит силой вся привольная Неоглядная земля…Что ни день — то ароматнее Духовитые цветы; Что ни пядь — всё необъятнее Чары вешней красоты…Всё звончей, звончей крылатая Песня в честь ее слышна: «Расцветай, красой богатая, — Царствуй, Красная Весна!..» 3В полном цвете раскрасавица, Заневестилась совсем, — Всем купавицам — купавица, Алый розан — розам всем!Закраснелся лес шиповником, В незабудках — все луга, Розовеет степь бобовником; В небе — радуга-дуга.Время к Троице… Далёко ли Праздник девичий — Семик! По низинам ли, высоко ли — Всюду зелен березник…Заплетать венки бы загодя Красным девушкам себе, — Уж гадать пора на заводи О негаданной судьбе!Ветлы — полны черным галочьем; Возле ветел, в тальнике, Ночью выкликом русалочьим Кто-то кличет на реке…Впрямь — русалки по-над водами Пляс заводят по ночам, Тешат сердце хороводами На соблазн людским очам.То они порой вечернею, Выплывая там и тут, Над водой, повитой чернию, Зелень кос своих плетут…Семь ночей — в Семик — положено Вспоминать былое им, — Так судьбою наворожено, А не знахарем мирским!Семь ночей им — в волю вольную Петь-играть у берегов, Жизнь посельскую-попольную Зазывать к себе с лугов…И по логу неоглядному Семь ночей их песнь слышна: «Уступай-ка лету страдному Царство, Красная Весна!»

Расчет

Аполлон Коринфский

В последней пристани… К затону Их ловко «хватальщик» подвел… Стоят по горному услону На якорях… Весь лес дошел!..Окончен плес… С плотовщиками Свел счет приказчик кое-как… И торопливыми шагами С плотов побрел народ — в кабак…Расчет — разгул… Бренчат казною… Дешевка плещет через край… Сошлись пред стойкою одною Волгарь, пермяк и ветлугай…«А ловко, братцы, обсчитали?.» — «Куда ловчей! Народ лихой!.. Всё берегли, недоедали; Осталось — разве на пропой!..»Яр-хмель — давно свой брат в артели. В соседстве с ним и бурлаки Не то чтоб очень захмелели — Поразвязали языки!..«Хватили горя?!.» — «Было дело! Чуть не пропали все за грош!..» — «Аль жить на свете надоело?» — «Не плыть, так по миру пойдешь!..»«По чарке дай еще на брата!..» — «Ну, со свиданьем!» — «Сто лет жить!..» — «Бог спас… Спасет еще, ребята!..» — «Как ни гадай, придется плыть!..»И впрямь — хоть спорь не спорь с судьбою — А нет другого им труда: Погонят с новою водою Они — плоты, а их — нужда!..