Поразбивали строчки лесенкой
Поразбивали строчки лесенкой И удивляют белый свет, А нет ни песни и ни песенки, Простого даже ладу нет!Какой там лад в стихе расхристанном И у любой его строки — Он, отойдя едва от пристани, Даёт тревожные гудки.Длинна ты, лесничка московская, Не одолеешь до седин… Ссылаются на Маяковского, Но Маяковский есть один!Ужель того не знают птенчики, Что он планетой завладел? Они к читателю с бубенчиком, А он что колокол гремел.Да и работал до усталости, Не жил по милости судьбы, А мы по малости, по малости, Не пересилиться кабы!А я вот так смотрю, что смолоду Побольше б надо пламенеть. Ещё мы часто слово-золото Спешим разменивать на медь.Её, зелёную от древности, Даём читателю на суд. Но если к слову нету ревности, То десять лестниц не спасут!
Похожие по настроению
Веревочка
Агния Барто
Весна, весна на улице, Весенние деньки! Как птицы, заливаются Трамвайные звонки. Шумная, веселая, Весенняя Москва. Еще не запыленная, Зеленая листва. Галдят грачи на дереве, Гремят грузовики. Весна, весна на улице, Весенние деньки! Тут прохожим не пройти: Тут веревка на пути. Хором девочки считают Десять раз по десяти. Это с нашего двора Чемпионы, мастера Носят прыгалки в кармане, Скачут с самого утра. Во дворе и на бульваре, В переулке и в саду, И на каждом тротуаре У прохожих на виду, И с разбега, И на месте, И двумя ногами Вместе. Вышла Лидочка вперед. Лида прыгалку берет. Скачут девочки вокруг Весело и ловко, А у Лидочки из рук Вырвалась веревка. — Лида, Лида, ты мала! Зря ты прыгалку взяла!— Лида прыгать не умеет, Не доскачет до угла! Рано утром в коридоре Вдруг раздался топот ног. Встал сосед Иван Петрович, Ничего понять не мог. Он ужасно возмутился, И сказал сердито он: — Почему всю ночь в передней Кто-то топает, как слон? Встала бабушка с кровати — Все равно вставать пора. Это Лида в коридоре Прыгать учится с утра. Лида скачет по квартире И сама считает вслух. Но пока ей удается Досчитать всего до двух. Лида просит бабушку: — Немножко поверти! Я уже допрыгала Почти до десяти. — Ну,— сказала бабушка,— Не хватит ли пока? Внизу, наверно, сыплется Известка с потолка. Весна, весна на улице, Весенние деньки! Галдят грачи на дереве, Гремят грузовики. Шумная, веселая, Весенняя Москва. Еще не запыленная, Зеленая листва. Вышла Лидочка вперед, Лида прыгалку берет. — Лида, Лида! Вот так Лида! Раздаются голоса. — Посмотрите, это Лида Скачет целых полчаса! — Я и прямо, Я и боком, С поворотом, И с прискоком, И с разбега, И на месте, И двумя ногами Вместе... Доскакала до угла. — Я б не так еще могла! Весна, весна на улице, Весенние деньки! С книжками, с тетрадками Идут ученики. Полны веселья шумного Бульвары и сады, И сколько хочешь радуйся, Скачи на все лады.
Весь лес листвою переполнен
Давид Самойлов
Весь лес листвою переполнен. Он весь кричит: тону! тону! И мы уже почти не помним, Каким он был семь дней тому.Как забывается дурное! А память о счастливом дне, Как излученье роковое, Накапливается во мне.Накапливается, как стронций В крови. И жжет меня дотла — Лицо, улыбка, листья, солнце. О горе! Я не помню зла!
Городской пейзаж
Евгений Долматовский
Нет, об этом невозможно в прозе. Очерк выйдет? Все равно не так. Воспеваю час, когда бульдозер Разгрызает, Рушит И крушит барак. Встал, как вздрогнул, и подходит сбоку, И срезает стебли сорных трав, Как молотобоец, вдох глубокий Первому удару предпослав. И — удар! Стена перекосилась. Из-под досок сыплется зола, Стонут балки, удержаться силясь В равновесии добра и зла. Побежден неравною борьбою, На колени падает барак, Обнажая шесть слоев обоев, Вскручивая вихрем серый прах, Разрывая старые газеты За тридцатый и сороковой, Где все чаще снимки и портреты Человека с трубкою кривой… А вокруг — Свидетели и судьи — Светлые толпятся корпуса И звучат задорной новой сутью Кровельщиков юных голоса. Если это было бы возможно: Так же, враз, бульдозером смести Все, что стыло временно и ложно На большом и правильном пути. Только память Крепче и упрямей Всех перегородок засыпных. И на стенках сердца — Шрам на шраме У меня, у сверстников моих. Не было заботы постоянней Временности нашего жилья. Славлю исполнение желаний, Светлые кварталы славлю я.
Возле Фонтенбло
Илья Эренбург
Обрывки проводов. Не позвонит никто. Как человек, подмигивает мне пальто. Хозяева ушли. Еще стоит еда. Еще в саду раздавленная резеда. Мы едем час, другой. Ни жизни, ни жилья. Убитый будто спит. Смеется клок белья. Размолот камень, и расщеплен грустный бук. Леса без птиц, и нимфа дикая без рук. А в мастерской, средь красок, кружев и колец, Гранатой замахнулся на луну мертвец, И синевой припудрено его лицо. Как трудно вырастить простое деревцо! Опять развалины — до одури, до сна. Невыносимая чужая тишина. Скажи, неужто был обыкновенный день, Когда над детворой еще цвела сирень!
Лампочке моего стола
Илья Зданевич
Тревожного благослови Священнодейно лицедея, Что многовековых радея Хотений точит булавы. Возвеличается твержей Противоборницы вселенной Освобождающий из плена Восторг последних этажей.Но надокучив альбатрос Кружит над прибережным мылом, Но дом к медведицам немилым Многооконный не возрос. Надеются по мостовой Мимоидущие береты Нетерпеливостью согреты В эпитрахили снеговой Земля могилами пестра – Путеводительствуй в иное От листопадов, перегноя Ненапоенная сестра.
Мы при свечах болтали долго
Константин Фофанов
Мы при свечах болтали долго О том, что мир порабощен Кошмаром мелочного торга, Что чудных снов не видит он. О том, что тернием повита Святая правда наших дней; О том, что светлое разбито Напором бешеных страстей. Но на прощанье мы сказали Друг другу: будет время, свет Блеснет, пройдут года печали, Борцов исполнится завёт! И весь растроганный мечтами, Я тихо вышел на крыльцо. Пахнул холодными волнами Осенний ветер мне в лицо. Дремала улица безгласно, На небе не было огней, Но было мне тепло и ясно: Я солнце нес в душе своей!
Разруха
Николай Клюев
[B]I. Песня Гамаюна[/B] К нам вести горькие пришли, Что зыбь Арала в мёртвой тине, Что редки аисты на Украине, Моздокские не звонки ковыли, И в светлой Саровской пустыне Скрипят подземные рули! Нам тучи вести занесли, Что Волга синяя мелеет, И жгут по Керженцу злодеи Зеленохвойные кремли, Что нивы суздальские, тлея, Родят лишайник да комли! Нас окликают журавли Прилётной тягою впоследки, И сгибли зябликов наседки От колтуна и жадной тли, Лишь сыроежкам многолетки Хрипят косматые шмели! К нам вести чёрные пришли, Что больше нет родной земли, Как нет черёмух в октябре, Когда потёмки на дворе Считают сердце колуном, Чтобы согреть продрогший дом, Но, не послушны колуну, Поленья воют на луну. И больно сердцу замирать, А в доме друг, седая мать… Ах, страшно песню распинать! Нам вести душу обожгли, Что больше нет родной земли, Что зыбь Арала в мёртвой тине, Замолк Грицько на Украине, И Север — лебедь ледяной Истёк бездомною волной. Оповещая корабли, Что больше нет родной земли! [B]II[/B] От Лаче-озера до Выга Бродяжил я тропой опасной, В прогалах брезжил саван красный, Кочевья леших и чертей. И как на пытке от плетей, Стонали сосны: «Горе! Горе!» Рябины — дочери нагорий В крови до пояса… Я брёл, Как лось, изранен и комол, Но смерти показав копыта. Вот чайками, как плат, расшито Буланым пухом Заонежье С горою вещею Медвежьей, Данилово, где Неофиту Андрей и Симеон, как сыту, Сварили на премноги леты Необоримые «Ответы». О книга — странничья киса, Где синодальная лиса В грызне с бобряхою подённой, — Тебя прочтут во время оно, Как братья, Рим с Александрией, Бомбей и суетный Париж, Над пригвождённою Россией Ты сельской ласточкой журчишь, И, пестун заводи камыш, Глядишься вглубь — живые очи, — Они, как матушка, пророчат Судьбину — не чумной обоз, А студенец в тени берёз С чудотворящим почерпальцем!.. Но красный саван мажет смальцем Тропу к истерзанным озёрам, — В их муть и раны с косогора Забросил я ресниц мережи И выловил под ветер свежий Костлявого, как смерть, сига — От темени до сапога Весь изъязвлённый пескарями, Вскипал он гноем, злыми вшами, Но губы теплили молитву… Как плахой, поражён ловитвой, Я пролил вопли к жертве ада: «Отколь, родной? Водицы надо ль?» И дрогнули прорехи глаз: «Я ж украинец Опанас… Добей Зозулю, чоловиче!..» И видел я: затеплил свечи Плакучий вереск по сугорам, И ангелы, златя убором Лохмотья елей, ржавь коряжин, В кошницу из лазурной пряжи Слагали, как фиалки, души. Их было тысяча на суше И гатями в болотной води!.. О Господи, кому угоден Моих ресниц улов зловещий? А Выго сукровицей плещет О пленный берег, где медведь В недавном милом ладил сеть, Чтобы словить луну на ужин! Данилово — котёл жемчужин, Дамасских перлов, слёзных смазней, От поругания и казни Укрылося под зыбкой схимой, — То Китеж новый и незримый, То беломорский смерть-канал, Его Акимушка копал, С Ветлуги Пров да тётка Фёкла, Великороссия промокла Под красным ливнем до костей И слёзы скрыла от людей, От глаз чужих в глухие топи. В немеренном горючем скопе От тачки, заступа и горстки Они расплавом беломорским В шлюзах и дамбах высят воды. Их рассекают пароходы От Повенца до Рыбьей Соли, — То памятник великой боли, Метла небесная за грех Тому, кто, выпив сладкий мех С напитком дедовским стоялым, Не восхотел в бору опалом, В напетой, кондовой избе Баюкать солнце по судьбе, По доле и по крестной страже… Россия! Лучше б в курной саже, С тресковым пузырем в прорубе, Но в хвойной непроглядной шубе, Бортняжный мёд в кудесной речи И блинный хоровод у печи, По Азии же блин — чурек, Чтоб насыщался человек Свирелью, родиной, овином И звёздным выгоном лосиным, — У звёзд рога в тяжёлом злате, — Чем крови шлюз и вошьи гати От Арарата до Поморья. Но лён цветёт, и конь Егорья Меж туч сквозит голубизной И веще ржёт… Чу! Волчий вой! Я брёл проклятою тропой От Дона мёртвого до Лаче. [B]III[/B] Есть Демоны чумы, проказы и холеры, Они одеты в смрад и в саваны из серы. Чума с кошницей крыс, проказа со скребницей, Чтоб утолить колтун палящей огневицей, Холера же с зурной, где судороги жил, Чтоб трупы каркали и выли из могил. Гангрена, вереда и повар-золотуха, Чей страшен едкий суп и терпка варенуха С отрыжкой камфары, гвоздичным ароматом Для гостя волдыря с ползучей цепкой ватой Есть сифилис — ветла с разинутым дуплом Над желчи омутом, где плещет осетром Безносый водяник, утопленников пестун. Год восемнадцатый на родину-невесту, На брачный горностай, сидонские опалы Низринул ливень язв и сукровиц обвалы, Чтоб дьявол-лесоруб повышербил топор О дебри из костей и о могильный бор, Несчитанный никем, непроходимый. Рыдает Новгород, где тучкою златимой Грек Феофан свивает пасмы фресок С церковных крыл — поэту мерзок Суд палача и черни многоротой. Владимира червонные ворота Замкнул навеки каменный архангел, Чтоб стадо гор блюсти и водопой на Ганге, Ах, для славянского ль шелома и коня?! Коломна светлая, сестру Рязань обняв, В заплаканной Оке босые ноги мочит, Закат волос в крови и выколоты очи, Им нет поводыря, родного крова нет! Касимов с Муромом, где гордый минарет Затмил сияньем крест, вопят в падучей муке И к Волге-матери протягивают руки. Но косы разметав и груди-Жигули, Под саваном песков, что бесы намели, Уснула русских рек колдующая пряха, — Ей вести чёрные, скакун из Карабаха, Ржёт ветер, что Иртыш, великий Енисей, Стучатся в океан, как нищий у дверей: «Впусти нас, дедушка, напой и накорми, Мы пасмурны от бед, изранены плетьми, И с плеч береговых посняты соболя!» Как в стужу водопад, плачь, русская земля, С горючим льдом в пустых глазницах, Где утро — сизая орлица Яйцо сносило — солнце жизни, Чтоб ландыши цвели в отчизне, И лебедь приплывал к ступеням. Кошница яблок и сирени, Где встарь по соловьям гадали, — Чернигов с Курском — Бык из стали Вас забодал в чуму и в оспу, И не сиренью, кисти в роспуск, А лунным черепом в окне Глядится ночь давным-давно. Плачь, русская земля, потопом — Вот Киев, по усладным тропам К нему не тянут богомольцы, Чтобы в печерские оконца Взглянуть на песноцветный рай, Увы, жемчужный каравай Похитил бес с хвостом коровьим, Чтобы похлёбкою из крови Царьградские удобрить зёрна! Се Ярославль — петух узорный, Чей жар-атлас, кумач-перо Не сложит в короб на добро Кудрявый офень… Сгибнул кочет, Хрустальный рог не трубит к ночи, Зарю Христа пожрал бетон, Умолк сорокоустый звон, Он, стерлядь, в волжские пески Запрятался по плавники! Вы умерли, святые грады, Без фимиама и лампады До нестареющих пролетий. Плачь, русская земля, на свете Злосчастней нет твоих сынов, И адамантовый засов У врат лечебницы небесной Для них задвинут в срок безвестный. Вот город славы и судьбы, Где вечный праздник бороньбы Крестами пашен бирюзовых, Небесных нив и трав шелковых, Где князя Даниила дуб Орлу двуобразному люб, — Ему от Золотого Рога В Москву указана дорога, Чтобы на дебренской земле, Когда подснежники пчеле Готовят чаши благовоний, Заржали бронзовые кони Веспасиана, Константина. [B]IV[/B] Скрипит иудина осина И плещет вороном зобатым, Доволен лакомством богатым, О ржавый череп чистя нос, Он трубит в темь: колхоз, колхоз! И подвязав воловий хвост, На верезг мерзостный свирели Повылез чёрт из адской щели — Он весь мозоль, парха и гной, В багровом саване, змеёй По смрадным бёдрам опоясан… Не для некрасовского Власа Роятся в притче эфиопы — Под чёрной зарослью есть тропы, Бетонным связаны узлом — Там сатаны заезжий дом. Когда в кибитке ураганной Несётся он, от крови пьяный, По первопутку бед, сарыней, И над кремлёвскою святыней, Дрожа успенского креста, К жилью зловещего кота Клубит мятельную кибитку, — Но в боль берестяному свитку Перо, омокнутое в лаву, Я погружу его в дубраву, Чтоб листопадом в лог кукуший Стучались в стих убитых души… Заезжий двор — бетонный череп, Там бродит ужас, как в пещере, Где ягуар прядёт зрачками И, как плоты по хмурой Каме, Хрипя, самоубийц тела Плывут до адского жерла — Рекой воздушною… И ты Закован в мёртвые плоты, Злодей, чья флейта — позвоночник, Булыжник уличный — построчник Стихи мостить «в мотюх и в доску», Чтобы купальскую берёзку Не кликал Ладо в хоровод, И песню позабыл народ, Как молодость, как цвет калины… Под скрип иудиной осины Сидит на гноище Москва, Неутешимая вдова, Скобля осколом по коростам, И многопёстрым Алконостом Иван Великий смотрит в были, Сверкая златною слезой. Но кто целящей головнёй Спалит бетонные отёки: Порфирный Брама на востоке И Рим, чей строг железный крест? Нет русских городов-невест В запястьях и рублях мидийских…
Загадки
Самуил Яковлевич Маршак
B]* * *[/B] Шумит он в поле и в саду, А в дом не попадет. И никуда я не иду, Покуда он идет. [I/I B]* * *[/B] Что такое перед нами: Две оглобли за ушами, На глазах по колесу И седелка на носу? [I/I B]* * *[/B] Синий домик у ворот. Угадай, кто в нем живет. Дверца узкая под крышей — Не для белки, не для мыши, Не для вешнего жильца, Говорливого скворца. В эту дверь влетают вести, Полчаса проводят вместе. Вести долго не гостят — Во все стороны летят! [I BR* * */B] Принялась она за дело, Завизжала и запела. Ела, ела Дуб, дуб, Поломала Зуб. зуб. [I/I B]* * *[/B] Всегда шагаем мы вдвоем, Похожие, как братья. Мы за обедом — под столом, А ночью — под кроватью. [I/I B]* * *[/B] Бьют его рукой и палкой. Никому его не жалко. А за что беднягу бьют? А за то, что он надут! [I/I B]* * *[/B] Спозаранку за окошком — Стук, и звон, и кутерьма. По прямым стальным дорожкам Ходят красные дома. Добегают до окраин, А потом бегут назад. Впереди сидит хозяин И ногою бьет в набат. Поворачивает ловко Рукоять перед окном. Там, где надпись «Остановка», Останавливает дом. То и дело на площадку Входит с улицы народ. А хозяйка по порядку Всем билетики дает. [I/I B]* * *[/B] Кто, на бегу пары клубя, Пуская дым Трубой, Несет вперед И сам себя, Да и меня с тобой? [I/I B]* * *[/B] Меня спроси, Как я тружусь. Вокруг оси Своей кружусь. [I/I B]* * *[/B] Его весной и летом Мы видели одетым. А осенью с бедняжки Сорвали все рубашки. Но зимние метели В меха его одели. [I/I B]* * *[/B] Была зеленой, маленькой, Потом я стала аленькой. На солнце почернела я, И вот теперь я спелая. Держась рукой за тросточку, Тебя давно я жду. Ты съешь меня, а косточку Зарой в своем саду. [I/I B]* * *[/B] Под Новый год пришел он в дом Таким румяным толстяком. Но с каждым днем терял он вес И наконец совсем исчез. [I/I B]* * *[/B] Мы ходим ночью, Ходим днем, Но никуда Мы не уйдем. Мы бьем исправно Каждый час. А вы, друзья, Не бейте нас! [I/I B]* * *[/B] В Полотняной стране По реке Простыне Плывет пароход То назад, то вперед. А за ним такая гладь — Ни морщинки не видать! [I/I B]* * *[/B] Музыкант, певец, рассказчик, А всего — кружок да ящик. [I/I B]* * *[/B] В снежном поле по дороге Мчится конь мой одноногий И на много-много лет Оставляет черный след. [I/I B]* * *[/B] Самый бойкий я рабочий В мастерской. Колочу я что есть мочи День-деньской. Как завижу лежебоку, Что валяется без проку, Я прижму его к доске Да как стукну по башке! В доску спрячется бедняжка — Чуть видна его фуражка. [I/I B]* * *[/B] Держусь я только на ходу, А если стану, упаду. [I/I B]* * *[/B] Он — ваш портрет, Во всем на вас похожий. Смеетесь вы — Он засмеется тоже. Вы скачете — Он вам навстречу скачет. Заплачете — Он вместе с вами плачет. [I/I B]* * *[/B] Хоть он на миг не покидал Тебя со дня рождения, Его лица ты не видал, А только отражения. [I/I B]* * *[/B] Друг на друга мы похожи. Если ты мне строишь рожи, Я гримасничаю тоже. [I/I B]* * *[/B] Я твой товарищ, капитан. Когда разгневан океан И ты скитаешься во мгле На одиноком корабле, — Зажги фонарь во тьме ночной И посоветуйся со мной: Я закачаюсь, задрожу — И путь на север укажу. (Компас) [BR* * */B] Стоит в саду среди пруда Столбом серебряным вода. [I/I I]* * *[/I] В избе — Изба, На избе — Труба. Я лучинку зажег, Положил на порог, Зашумело в избе, Загудело в трубе. Видит пламя народ, А тушить не идет. [I/I B]* * *[/B] Я — лошадь твоя и карета. Глаза мои — два огня. Сердце, бензином согретое, Стучит в груди у меня. Я жду терпеливо и молча На улице, у ворот, И снова мой голос волчий Пугает в пути народ. [I/I B]* * *[/B] Вот зеленая гора, В ней глубокая нора. Что за чудо! Что за чудо! Кто-то выбежал оттуда На колесах и с трубой, Хвост волочит за собой. [I/I B]* * *[/B] Из темницы сто сестер Выпускают на простор, Осторожно их берут, Головой о стенку трут, Чиркнут ловко раз и два — Загорится голова. [I/I B]* * *[/B] Мой сердечный друг-приятель В чайном тресте председатель: Все семейство вечерком Угощает он чайком. Парень дюжий он и крепкий, Без вреда глотает щепки. Хоть и ростом не велик, А пыхтит, как паровик. [I/I B]* * *[/B] Деревянная дорога, Вверх идет она отлого: Что ни шаг — То овраг. [I/I B]* * *[/B] Как пошли четыре братца Под корытом кувыркаться, Понесли меня с тобой По дороге столбовой. [I/I B]* * *[/B] За стеклянной дверцей Бьется чье-то сердце — Тихо так, Тихо так. [I/I B]* * *[/B] По дорожкам, по тропинкам Он бежит. А поддашь его ботинком — Он летит. Вверх и вбок его кидают На лугу. Головой его бодают На бегу. [I/I B]* * *[/B] Мы поймали нашу речку, Привели ее домой, Жарко вытопили печку И купаемся зимой. [I/I I]* * *[/I] Как безлиственная ветка, Я пряма, суха, тонка. Ты встречал меня нередко В дневнике ученика. [I/I B]* * *[/B] Есть мальчик в доме у меня Трех с половиной лет. Он зажигает без огня Во всей квартире свет. Он щелкнет раз — Светло у нас. Он щелкнет раз — И свет погас. [I/I I]* * *[/I] Я конем рогатым правлю. Если этого коня Я к забору не приставлю, Упадет он без меня. [I/I B]* * *[/B] Она меня впускает в дом И выпускает вон. В ночное время под замком Она хранит мой сон. Она ни в город, ни во двор Не просится гулять. На миг заглянет в коридор — И в комнату опять. [I[/I]
Тропинка
Тимофей Белозеров
Соскользнула с насыпи тропинка И, у светофора за спиной, По лесам, пригоркам и ложбинкам Вьётся в травах порванной струной У крыльца, у твоего порога, За оградой в поле и в степи, Ты услышишь, как поёт дорога, Только на тропинку Наступи.
Пепел
Владимир Луговской
Твой голос уже относило. Века Входили в глухое пространство меж нами. Природа в тебе замолчала, И только одна строка На бронзовой вышке волос, как забытое знамя, вилась И упала, как шелк, в темноту. Тут подпись и росчерк. Всё кончено, Лишь понемногу в сознанье въезжает вагон, идущий, как мальчик, не в ногу с пехотой столбов телеграфных, агония храпа артистов эстрады, залегших на полках, случайная фраза: «Я рада»… И ряд безобразных сравнений, эпитетов и заготовок стихов.И всё это вроде любви. Или вроде прощанья навеки. На веках лежит ощущенье покоя (причина сего — неизвестна). А чинно размеренный голос в соседнем купе читает о черном убийстве колхозника:— Наотмашь хруст топора и навзничь — четыре ножа, в мертвую глотку сыпали горстью зерна. Хату его перегрыз пожар, Там он лежал пепельно-черный.—Рассудок — ты первый кричал мне: «Не лги». Ты первый не выполнил своего обещанья. Так к чертовой матери этот психологизм! Меня обнимает суровая сила прощанья.Ты поднял свои кулаки, побеждающий класс. Маячат обрезы, и полночь беседует с бандами. «Твой пепел стучит в мое сердце, Клаас. Твой пепел стучит в мое сердце, Клаас»,— Сказал Уленшпигель — дух восстающей Фландрии. На снежной равнине идет окончательный бой. Зияют глаза, как двери, сбитые с петель, И в сердце мое, переполненное судьбой, Стучит и стучит человеческий пепел.Путь человека — простой и тяжелый путь. Путь коллектива еще тяжелее и проще. В окна лачугами лезет столетняя жуть; Всё отрицая, качаются мертвые рощи.Но ты зацветаешь, моя дорогая земля. Ты зацветешь (или буду я трижды проклят…) На серых болванках железа, на пирамидах угля, На пепле сожженной соломенной кровли.Пепел шуршит, корни волос шевеля. Мужество вздрагивает, просыпаясь, Мы повернем тебя в пол-оборота, земля. Мы повернем тебя круговоротом, земля. Мы повернем тебя в три оборота, земля, Пеплом и зернами посыпая.
Другие стихи этого автора
Всего: 39Родимая страна
Александр Прокофьев
На широком просторе Предрассветной порой Встали алые зори Над родимой страной. С каждым годом всё краше Дорогие края… Лучше Родины нашей Нет на свете, друзья!
О Русь, взмахни крылами
Александр Прокофьев
Да, есть слова глухие, Они мне не родня, Но есть слова такие, Что посильней огня!Они других красивей — С могучей буквой «р», Ну, например, Россия, Россия, например!Вот истина простая: Как будто кто-то вдруг Сберег и бросил стаю Из самых лучших букв,Из твердых да из влажных,- И стало чудо жить. Да разве тле бумажной Такое совершить?Наполненное светом, Оно горит огнем, И гимном слово это
Развернись, гармоника, по столику
Александр Прокофьев
Развернись, гармоника, по столику, Я тебя, как песню, подниму, Выходила тоненькая-тоненькая, Тоней называлась потому. На деревне ничего не слышно, А на слободе моей родной Легкий ветер на дорогу вышел И не поздоровался со мной. И, твоею лаской зачарован, Он, что целый день не затихал, Крыльями простуженных черемух Издали любимой замахал. Ночь кричала запахами сена, В полушалок кутала лицо, И звезда, как ласточка, присела На мое широкое крыльцо. А березки белые в истоме В пляс пошли — на диво нам. Ай да Тоня, ай да Тоня, Антонина Климовна!
Приглашение к путешествию
Александр Прокофьев
Вот она, в сверканье новых дней! Вы слыхали что-нибудь о ней? Вы слыхали, как гремит она, Выбив из любого валуна Звон и гром, звон и гром? Вы видали, как своим добром, Золотом своим и серебром Хвастается Ладога моя, Вы слыхали близко соловья, На раките, над речной водой? Вы видали месяц молодой Низко-низко — просто над волной? Сам себе не верит: он двойной! Вы видали Севера красу? Костянику ели вы в лесу? Гоноболь, чернику, землянику, Ежевику? Мяли повилику? Зверобой, трилистник, медуницу? Сон снимали сказкой-небылицей? С глаз сгоняли, как рукой? Вы стояли над рекой Луговой, достойной песни?.. Если нет и если, если Вы отправитесь в дорогу, Пусть стихи мои помогут К нам прийти, в родимый край. Так что знайте, Так что знай…
Яблоня на минном поле
Александр Прокофьев
Она в цвету. Она вросла в суглинок И ветками касается земли. Пред ней противотанковые мины Над самыми корнями залегли. Над нею ветер вьет тяжелым прахом И катятся седые облака. Она в цвету, а может быть, от страха Так побелела. Не понять пока. И не узнать до осени, пожалуй, И я жалею вдруг, что мне видна Там, за колючей проволокой ржавой, На минном поле яблоня одна. Но верю я: от края и до края, Над всей раздольной русской стороной, Распустятся цветы и заиграют Иными днями и весной иной. Настанет день такой огромной доли, Такого счастья, что не видно дна! И яблоня на диком минном поле Не будет этим днем обойдена!
Соловьи, соловьи, соловьи
Александр Прокофьев
Соловьи, соловьи, соловьи, Не заморские, не чужие, Голосистые, наши, твои, Свет немеркнущий мой, Россия! Им, певучим, остаться в веках Над ватагой берез непослушных, На прибрежных густых лозняках, Над малиной — зеленой и душной; Над черемухой, дикой, лесной, Чей веселый наряд неизменен,— Вся она в белой пене весной, В бело-белой и в розовой пене!
Не боюсь, что даль затмилась
Александр Прокофьев
Не боюсь, что даль затмилась, Что река пошла мелеть, А боюсь на свадьбе милой С пива-меду захмелеть. Я старинный мед растрачу, Заслоню лицо рукой. Захмелею и заплачу. Гости спросят: «Кто такой? Ты ли каждому и многим Скажешь так, крутя кайму: «Этот крайний, одинокий, Не известен никому!» Ну, тогда я встану с места, И прищурю левый глаз, И скажу, что я с невестой Целовался много раз. «Что ж, — скажу невесте, — жалуй Самой горькою судьбой… Раз четыреста, пожалуй б Целовался а с тобой».
Вы шумите, шумите…
Александр Прокофьев
Вы шумите, шумите Надо мною, березы, Колыхайтесь, ведите Свой напев вековой. А я лягу, прилягу Возле старой дороги, На душистом покосе, На траве молодой. А я лягу, прилягу Возле старой дороги. Головой на пригорок, На высокий курган. А усталые руки Я свободно раскину, А ногами в долину Пусть накроет туман. Вы шумите, шумите Надо мною, березы, Тихой лаской милуйте Землю — радость мою А я лягу, прилягу Возле старой дороги, Утомившись немного Я минутку посплю.
Любишь или нет меня, отрада
Александр Прокофьев
Любишь или нет меня, отрада, Все равно я так тебя зову, Все равно топтать нам до упаду Вешнюю зеленую траву.Яблонею белой любоваться (Ой, чтоб вечно, вечно ей цвести!), Под одним окном расцеловаться, Под другим — чтоб глаз не отвести!А потом опять порой прощальной Проходить дорогой, как по дну, И не знать, и каких просторах дальних Две дороги сходятся в однуЧтоб не как во сне, немы и глухи, А вовсю, страдая и крича, Надо мной твои летали руки, Словно два сверкающих луча!
Аленушка
Александр Прокофьев
Пруд заглохший весь в зеленой ряске, В ней тростник качается, шумит А на берегу, совсем, как в сказке, Милая Аленушка сидит. Прост венок, а нет его красивей, Красен от гвоздик, от лилий бел. Тополиный пух на платье синем, С тополиных рощ он прилетел. С берега трава, врываясь буйно, Знать не хочет, что мертва вода, И цветет дурман с цветком багульник Рядом у заглохшего пруда Но кукушка на сосне кукует, И тропинка к берегу ведет, Солнце щедро на воду такую Золотые обручи кладет.
Яблочко
Александр Прокофьев
Неясными кусками На землю день налег… Мы «Яблочко» таскали, Как песенный паек. Бойцы идут под Нарву По вымытым пескам. И бравый каптенармус Им песню отпускал. Ее заводит тонкий Певун и краснобай, И в песне той эстонки Увидели Кубань. А там под шапкой вострой, Как девушка, стройна, Идет на полуостров Веселая страна. Ой, край родной — в лощине, И старый дом далек… Мы «Яблочко» тащили, Как песенный паек. * Туман ночует в Суйде… В раздолье полевом, Березы, голосуйте Зеленым рукавом! Пусть ласковая песня Отправится в полет; Что вынянчила Чечня — Абхазия поет. А «Яблочку» не рыскать По голубым рекам: Оно уже в огрызках Ходило по рукам! От песни-поводырки Остался шум травы. Я скину богатырку С кудрявой головы. И поклонюсь, как нужно, В дороге полевой Товарищу по службе — Бывалой, боевой.
А ведь было завивались
Александр Прокофьев
А ведь было — завивались В кольца волосы мои, А ведь было — заливались По округе соловьи, Что летали, что свистали, Как пристало на веку, В краснотале, в чернотале, По сплошному лозняку. А бывало — знала юность Много красных дней в году, А бывало — море гнулось, Я по гнутому иду, Райна, лопнув, как мочало, Не годилась никуда, И летела, и кричала Полудикая вода!..