Старица-пророчица
На мосту стояла старица, На мосту чрез синий Волхов; Подошел в доспехах молодец, Молвил слово ей с поклоном: «Загадай ты мне на счастие, Ворочусь ли через Волхов». За Шелонью враны каркают, Плачет в тереме невеста. «Гой еси ты, красный молодец! Есть одна теперь невеста, Есть одна — святая София: Обручись ты с ней душою, Уберися честно ранами И омойся алой кровью. Обручися ты с невестою: За Шелонью ляжь костями. Если ж ты мечом не выроешь Сердцу вольному могилы, Не на вече, не на родину, — А придешь ты на неволю!»* Трубы звучат за Шелонью-рекой: Грозно взвевают московские стяги! С радостным кликом Софии святой Стала дружина — и полный отваги Ринулся с берега всадников строй. С шумом расхлынулись волны, вскипели; Двинулась пена седая грядой. Строи смешались, мечи загремели; Искрятся молнии с звонких щитов, С треском в куски разлетаются брони; Кровь потекла… Разъяренные кони Грудью сшибают и топчут врагов; Стелются трупы на берег Шелони. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Кровью дымилося поле; стихал В стонах прерывных и замер глас битвы. Теплой твоей, о София, молитвы Спас не услышит… и Новгород пал. На мосту стояла старица, На мосту чрез синий Волхов: Не пройдет ли красный молодец Чрез широкий синий Волхов? Проезжало много всадников, Много пеших проходило, Было много изувеченных И покрытых черной кровью. Что ж? прошел ли добрый молодец?.. Не прошел он через Волхов.
Похожие по настроению
Песнь о вещем Олеге
Александр Сергеевич Пушкин
Как ныне сбирается вещий Олег Отмстить неразумным хозарам: Их села и нивы за буйный набег Обрек он мечам и пожарам; С дружиной своей, в цареградской броне, Князь по полю едет на верном коне. Из темного леса навстречу ему Идет вдохновенный кудесник, Покорный Перуну старик одному, Заветов грядущего вестник, В мольбах и гаданьях проведший весь век. И к мудрому старцу подъехал Олег. «Скажи мне, кудесник, любимец богов, Что сбудется в жизни со мною? И скоро ль, на радость соседей-врагов, Могильной засыплюсь землею? Открой мне всю правду, не бойся меня: В награду любого возьмешь ты коня». «Волхвы не боятся могучих владык, А княжеский дар им не нужен; Правдив и свободен их вещий язык И с волей небесною дружен. Грядущие годы таятся во мгле; Но вижу твой жребий на светлом челе, Запомни же ныне ты слово мое: Воителю слава — отрада; Победой прославлено имя твое; Твой щит на вратах Цареграда; И волны и суша покорны тебе; Завидует недруг столь дивной судьбе. И синего моря обманчивый вал В часы роковой непогоды, И пращ, и стрела, и лукавый кинжал Щадят победителя годы... Под грозной броней ты не ведаешь ран; Незримый хранитель могущему дан. Твой конь не боится опасных трудов: Он, чуя господскую волю, То смирный стоит под стрелами врагов, То мчится по бранному полю, И холод и сеча ему ничего. Но примешь ты смерть от коня своего». Олег усмехнулся — однако чело И взор омрачилися думой. В молчанье, рукой опершись на седло, С коня он слезает угрюмый; И верного друга прощальной рукой И гладит и треплет по шее крутой. «Прощай, мой товарищ, мой верный слуга, Расстаться настало нам время: Теперь отдыхай! уж не ступит нога В твое позлащенное стремя. Прощай, утешайся — да помни меня. Вы, отроки-други, возьмите коня! Покройте попоной, мохнатым ковром; В мой луг под уздцы отведите: Купайте, кормите отборным зерном; Водой ключевою поите». И отроки тотчас с конем отошли, А князю другого коня подвели. Пирует с дружиною вещий Олег При звоне веселом стакана. И кудри их белы, как утренний снег Над славной главою кургана... Они поминают минувшие дни И битвы, где вместе рубились они... «А где мой товарищ? — промолвил Олег,— Скажите, где конь мой ретивый? Здоров ли? всё так же ль легок его бег? Всё тот же ль он бурный, игривый?» И внемлет ответу: на холме крутом Давно уж почил непробудным он сном. Могучий Олег головою поник И думает: «Что же гаданье? Кудесник, ты лживый, безумный старик! Презреть бы твое предсказанье! Мой конь и доныне носил бы меня». И хочет увидеть он кости коня. Вот едет могучий Олег со двора, С ним Игорь и старые гости, И видят: на холме, у брега Днепра, Лежат благородные кости; Их моют дожди, засыпает их пыль, И ветер волнует над ними ковыль. Князь тихо на череп коня наступил И молвил: «Спи, друг одинокий! Твой старый хозяин тебя пережил: На тризне, уже недалекой, Не ты под секирой ковыль обагришь И жаркою кровью мой прах напоишь! Так вот где таилась погибель моя! Мне смертию кость угрожала!» Из мертвой главы гробовая змия Шипя между тем выползала; Как черная лента, вкруг ног обвилась: И вскрикнул внезапно ужаленный князь. Ковши круговые, запенясь, шипят На тризне плачевной Олега: Князь Игорь и Ольга на холме сидят; Дружина пирует у брега; Бойцы поминают минувшие дни И битвы, где вместе рубились они.
Алеша Попович
Алексей Константинович Толстой
Кто веслом так ловко правит Через аир и купырь? Это тот Попович славный, Тот Алеша-богатырь!За плечами видны гусли, А в ногах червленый щит, Супротив его царевна Полоненная сидит.Под себя поджала ножки, Летник свой подобрала И считает робко взмахи Богатырского весла.«Ты почто меня, Алеша, В лодку песней заманил? У меня жених есть дома, Ты ж, похитчик, мне не мил!»Но, смеясь, Попович молвит: «Не похитчик я тебе! Ты взошла своею волей, Покорись своей судьбе!Ты не первая попалась В лодку, девица, мою: Знаменитым птицеловом Я слыву в моем краю!Без силков и без приманок Я не раз меж камышей Голубых очеретянок Песней лавливал моей!Но в плену, кого поймаю, Без нужды я не морю; Покорися же, царевна, Сдайся мне, богатырю!»Но она к нему: «Алеша, Тесно в лодке нам вдвоем, Тяжела ей будет ноша, Вместе ко дну мы пойдем!»Он же к ней: «Смотри, царевна, Видишь там, где тот откос, Как на солнце быстро блещут Стаи легкие стрекоз?На лозу когда бы сели, Не погнули бы лозы; Ты же в лодке не тяжеле Легкокрылой стрекозы».И душистый гнет он аир, И, скользя очеретом, Стебли длинные купавок Рвет сверкающим веслом.Много певников нарядных В лодку с берега глядит, Но Поповичу царевна, Озираясь, говорит:«Птицелов ты беспощадный, Иль тебе меня не жаль? Отпусти меня на волю, Лодку к берегу причаль!»Он же, в берег упираясь И осокою шурша, Повторяет только: «Сдайся, Сдайся, девица-душа!Я люблю тебя, царевна, Я хочу тебя добыть! Вольной волей иль неволей Ты должна меня любить!»Он весло свое бросает, Гусли звонкие берет — Дивным пением дрожащий Огласился очерет.Звуки льются, звуки тают… То не ветер ли во ржи? Не крылами ль задевают Медный колокол стрижи?Иль в тени журчат дубравной Однозвучные ключи? Иль ковшей то звон заздравный? Иль мечи бьют о мечи?Пламя ль блещет? Дождь ли льется? Буря ль встала, пыль крутя? Конь ли по полю несется? Мать ли пестует дитя?Или то воспоминанье, Отголосок давних лет? Или счастья обещанье? Или смерти то привет?Песню кто уразумеет? Кто поймет ее слова? Но от звуков сердце млеет И кружится голова.Их услыша, присмирели Пташек резвые четы, На тростник стрекозы сели, Преклонилися цветы:Погремок, пестрец и шильник, И болотная заря К лодке с берега нагнулись Слушать песнь богатыря.Так с царевной по теченью Он уносится меж трав, И она внимает пенью, Руку белую подняв.Что внезапно в ней свершилось? Тоскованье ль улеглось? Сокровенное ль открылось? Невозможное ль сбылось?Любит он иль лицемерит — Для нее то все равно, Этим звукам сердце верит И дрожит, побеждено.И со всех сторон их лодку Обняла речная тишь, И куда ни обернешься, — Только небо да камыш…Словно давние печали Разошлися как туман, Словно все преграды пали Или были лишь обман!Взором любящим невольно В лик его она впилась, Ей и радостно и больно, Слезы капают из глаз.
Поэма без героя
Анна Андреевна Ахматова
Так под кровлей Фонтанного Дома, Где вечерняя бродит истома С фонарем и связкой ключей, Я аукалась с дальним эхом, Неуместным смущая смехом Непробудную сонь вещей, Где, свидетель всего на свете, На закате и на рассвете Смотрит в комнату старый клен И, предвидя нашу разлуку. Мне иссохшую черную руку Как за помощью тянет он. А земля под ногой гудела, И такая звезда глядела, В мой еще не брошенный дом, И ждала условного звука: Это где-то там, у Тобрука, Это где-то здесь за углом. Ты не первый и не последний Темный слушатель светлых бредней, Мне какую готовишь месть? Ты не выпьешь, только пригубишь Эту горечь из самой глуби — Это вечной разлуки весть. Положи мне руку на темя, Пусть теперь остановится время На тобою данных часах. Нас несчастие не минует, И кукушка не закукует В опаленных наших лесах. А за проволокой колючей, В самом сердце тайги дремучей – Я не знаю, который год – Ставший горстью лагерной пыли, Ставший сказкой из страшной были, Мой двойник на допрос идет. А потом он идет с допроса. Двум посланцами Девки безносой Суждено охранять его. И я слышу даже отсюда – Неужели это не чудо! – Звуки голоса своего: За тебя я заплатила Чистоганом, Ровно десять лет ходила Под наганом, Ни налево, ни направо Не глядела, А за мной худая слава Шелестела ...А не ставший моей могилой, Ты, гранитный, кромешный, милый, Побледнел, помертвел, затих. Разлучение наше мнимо: Я с тобою неразлучима, Тень моя на стенах твоих, Отраженье мое в каналах, Звук шагов в Эрмитажных залах, И на гулких сводах мостов — И на старом Волковом Поле, Где могу я рыдать на воле Над безмолвием братских могил. Все, что сказано в Первой части О любви, измене и страсти, Сбросил с крыльев свободный стих, И стоит мой Город «зашитый»... Тяжелы надгробные плиты На бессонных очах твоих. Мне казалось, за мной ты гнался, Ты, что там погибать остался В блеске шпилей, в отблеске вод. Не дождался желанных вестниц... Над тобой – лишь твоих прелестниц, Белых ноченек хоровод. А веселое слово – дома – Никому теперь не знакомо, Все в чужое глядят окно. Кто в Ташкенте, а кто в Нью-Йорке, И изгнания воздух горький – Как отравленное вино. Все вы мной любоваться могли бы, Когда в брюхе летучей рыбы Я от злой погони спаслась И над полным врагами лесом, Словно та, одержимая бесом, Как на Брокен ночной неслась... И уже подо мною прямо Леденела и стыла Кама, И "Quo vadis?" кто-то сказал, Но не дал шевельнуть устами, Как тоннелями и мостами Загремел сумасшедший Урал. И открылась мне та дорога, По которой ушло так много, По которой сына везли, И был долог путь погребальный Средь торжественной и хрустальной Тишины Сибирской Земли. От того, что сделалась прахом, . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Обуянная смертным страхом И отмщения зная срок, Опустивши глаза сухие И ломая руки, Россия Предо мною шла на восток.
Город
Елена Гуро
Пахнет кровью и позором с бойни. Собака бесхвостая прижала осмеянный зад к столбу Тюрьмы правильны и спокойны. Шляпки дамские с цветами в кружевном дымку. Взоры со струпьями, взоры безнадежные Умоляют камни, умоляют палача… Сутолка, трамваи, автомобили Не дают заглянуть в плачущие глаза Проходят, проходят серослучайные Не меняя никогда картонный взор. И сказало грозное и сказало тайное: «Чей-то час приблизился и позор» Красота, красота в вечном трепетании, Творится любовию и творит из мечты. Передает в каждом дыхании Образ поруганной высоты. Так встречайте каждого поэта глумлением! Ударьте его бичом! Чтобы он принял песнь свою, как жертвоприношение, В царстве вашей власти шел с окровавленным лицом! Чтобы в час, когда перед лающей улицей Со щеки его заструилась кровь, Он понял, что в мир мясников и автоматов Он пришел исповедовать — любовь! Чтоб любовь свою, любовь вечную Продавал, как блудница, под насмешки и плевки, — А кругом бы хохотали, хохотали в упоении Облеченные правом убийства добряки! Чтоб когда, все свершив, уже изнемогая, Он падал всем на смех на каменья вполпьяна, — В глазах, под шляпой модной смеющихся не моргая, Отразилась все та же картонная пустота!
Старушка
Иван Мятлев
Идет старушка в дальний путь, С сумою и клюкой; Найдет ли место отдохнуть Старушка в час ночной? Среди грозы кто приютит? Как ношу донесет? Ничто старушку не страшит, Идет себе, идет… Присесть не смеет на часок, Чтоб дух перевести; Короткий дан старушке срок, Ей только б добрести… И, может быть, в последний раз Ей суждено туда, Куда душа всегда рвалась, Где кончится беда. Во что б ни стало, а дойти, Хоть выбиться из сил, Как бы ни страшно на пути, Чем путь бы ни грозил. Так в жизни поздние лета Сильней волнует кровь Души последняя мечта, Последняя любовь. Ничто не помогает нам — Ни юность, ни краса, Ни рой надежд, младым годам Дарящий небеса. Одна любовь взамен всему, И с нею мы идем, И с нею горестей суму Безропотно несем. Спешим, спешим в далекий путь. Желали бы бежать… Присесть не смеем, отдохнуть, Чтобы не опоздать. Бесщадно гонит нас любовь, Пока дойдем туда, Где навсегда остынет кровь, Где кончится беда.
Новгород
Константин Аксаков
Всё вокруг, поля и воды, Всё мороз сковал. Но не мерзнет синий Волхов И крутит свой вал.Долго ты с народом вольным, Волхов, дружно жил, Долго синею волною Ты ему служил.Разнося свой звон далече Вдоль твоих брегов, Колокол сзывал на вече Новграда сынов.И, волнуяся, как море, Шумен, как оно, Собирался на просторе Весь народ в одно.Господина Новаграда Глас тогда звучал, Он творил и суд и правду И дела решал.Был тогда великий Новград Славен и богат И держал в руках могучих Злато и булат.Всё прошло. Не слышно вече, — Колокола нет: Снят и увезен далече, — Позабыт и след.Всё пустынно и уныло, Имя лишь одно Говорит о том, что было И прошло давно…Нет, таким печальным вздохом Можно ль кончить речь? Русской жизни надо шире, Не Новградом течь!Новгород, ты целой Руси Уступил права, И, избранница всей Руси, Поднялась Москва.И в Москву, на вольны речи, Всей Землей с тех пор, Заменяя древне вече, Собрался собор.И Великой Руси дело — Собиранье сил — Русью Малой, Русью Белой Бог благословил…
Поток
Константин Бальмонт
Засветились цветы в серебристой росе, Там в глуши, возле заводей, в древних лесах. Замечтался Поток о безвестной красе, На пиру он застыл в непонятных мечтах. Ласков Князь говорит «Службу мне сослужи». Вопрошает Поток «Что исполнить? Скажи». «К Морю синему ты поезжай поскорей, И на тихие заводи, к далям озер, Настреляй мне побольше гусей, лебедей». Путь бежит. Лес поет Гул вершинный — как хор. Белый конь проскакал, было вольно кругом, В чистом поле пронесся лишь дым столбом. И у синею Моря, далеко, Поток. И у заводей он Мир богат Мир широк. Слышит витязь волну, шелест, вздох камышей. Настрелял он довольно гусей, лебедей. Вдруг на заводи он увидал Лебедь Белую, словно видение сна, Чрез перо вся была золотая она, На головушке жемчуг блистал. Вот Поток натянул свой упругий лук, И завыли рога, и запел этот звук, И уж вот полетит без ошибки стрела, — Лебедь Белая нежною речью рекла: «Ты помедли, Поток Ты меня не стреляй Я тебе пригожусь. Примечай». Выходила она на крутой бережок, Видит светлую красную Деву Поток И в великой тиши, слыша сердце свое, Во сырую он землю втыкает копье, И за остро копье привязавши коня, Он целует девицу, исполнен огня «Ах, Алена душа, Лиховидьевна свет, Этих уст что милей? Ничего краше нет» Тут Алена была для Потока жена, И уж больно его улещала она — «Хоть на мне ты и женишься нынче. Поток, Пусть такой мы на нас налагаем зарок, Чтобы кто из нас прежде другого умрет, Тот второй — в гроб — живой вместе с мертвым пойдет». Обещался Поток, и сказал. «Ввечеру Будь во Киеве, в церковь тебя я беру Обвенчаюсь с тобой». Поскакал на коне. И не видел, как быстро над ним, в вышине, Крылья белые, даль рассекая, горят, Лебедь Белая быстро летит в Киев град. Витязь в городе Улицей светлой идет. У окошка Алена любимого ждет. Лиховидьевна — тут. И дивится Поток. Как его упредила, ему невдомек. Поженились. Любились. Год минул, без зла Захворала Алена и вдруг умерла. Это хитрости Лебедь искала над ним, Это мудрости хочет над мужем своим. Смерть пришла — так, как падает вечером тень. И копали могилу, по сорок сажень Глубиной, шириной И собрались попы, И Поток, пред лицом многолюдной толпы, В ту гробницу сошел, на коне и в броне, Как на бой он пошел, и исчез в глубине. Закопали могилу глубокую ту, И дубовый, сплотившись, восстал потолок, Рудожелтый песок затянул красоту, Под крестом, на коне, в темной бездне Поток. И лишь было там место веревке одной, Привязали за колокол главный ее. От полудня до полночи в яме ночной Ждал и думал Поток, слушал сердце свое Чтобы страху души ярым воском помочь, Зажигал он свечу, как приблизилась ночь, Собрались к нему гады змеиной толпой, Змей великий пришел, огнедышащий Змей, И палил его, жег, огневой, голубой, И касался ужалами острых огней. Но Поток, не сробев, вынул верный свой меч, Змею, взмахом одним, смог главу он отсечь. И Алену он кровью змеиной омыл, И восстала она в возрожденности сил. За веревку тут дернул всей силой Поток. Голос меди был глух и протяжно-глубок. И Поток закричал. И сбежался народ. Раскопали засыпанных. Жизнь восстает. Выступает Поток из ночной глубины, И сияет краса той крылатой жены. И во тьме побывав, жили долго потом, Эти двое, что так расставались со днем И молва говорит, что, как умер Поток, Закопали Алену красивую с ним. Но в тот день свод Небес был особо высок, И воздушные тучки летели как дым, И с Земли уносясь, в голубых Небесах, Лебединые крылья белели в лучах.
Олег
Николай Языков
Не лес завывает, не волны кипят Под сильным крылом непогоды; То люди выходят из киевских врат: Князь Игорь, его воеводы, Дружина, свои и чужие народы На берег днепровский, в долину спешат: Могильным общественным пиром Отправить Олегу почетный обряд, Великому бранью и миром.Пришли — и широко бойцов и граждан Толпы обступили густыя То место, где черный восстанет курган, Да Вещего помнит Россия; Где князь бездыханный, в доспехах златых, Лежал средь зеленого луга; И бурный товарищ трудов боевых — Конь белый — стоял изукрашен и тих У ног своего господина и друга.Все, малый и старый, отрадой своей. Отцом опочившего звали; Горючие слезы текли из очей. Носилися вопли печали; И долго и долго вопил и стенал Народ, покрывавший долину: Но вот на средине булат засверкал. И бранному в честь властелину Конь белый, булатом сраженный, упал Без жизни к ногам своему господину. Все стихло… руками бойцов и граждан Подвигнулись глыбы земныя… И вон на долине огромный курган, Да Вещего помнит Россия!Волнуясь, могилу народ окружал, Как волны морские, несметный; Там праздник надгробный сам князь начинал: В стакан золотой и заветный Он мед наливал искрометный, Он в память Олегу его выпивал; И вновь наполняемый медом, Из рук молодого владыки славян, С конца до конца, меж народом Ходил золотой и заветный стакан.Тогда торопливо, по данному знаку, Откинув доспех боевой, Свершить на могиле потешную драку Воители строятся в строй; Могучи, отваги исполнены жаром, От разных выходят сторон. Сошлися — и бьются… Удар за ударом, Ударом удар отражен! Сверкают их очи; десницы высокой И ловок и меток размах! Увертливы станом и грудью широкой, И тверды бойцы на ногах! Расходятся, сходятся… сшибка другая — И пала одна сторона! И громко народ зашумел, повторяя Счастливых бойцов имена.Тут с поприща боя, их речью приветной Князь Игорь к себе подзывал; В стакан золотой и заветный Он мед наливал искрометный, Он сам его бодрым борцам подавал; И вновь наполняемый медом, Из рук молодого владыки славян, С конца до конца, меж народом Ходил золотой и заветный стакан.Вдруг,- словно мятеж усмиряется шумный И чинно дорогу дает, Когда поседелый в добре и разумный Боярин на вече идет — Толпы расступились — и стал среди схода С гуслями в руках славянин. Кто он? Он не князь и не княжеский сын, Не старец, советник народа, Не славный дружин воевода, Не славный соратник дружин; Но все его знают, он людям знаком Красой вдохновенного гласа… Он стал среди схода — молчанье кругом, И звучная песнь раздалася!Он пел, как премудр и как мужествен был Правитель полночной державы; Как первый он громом войны огласил Древлян вековые дубравы; Как дружно сбирались в далекий поход Народы по слову Олега; Как шли чрез пороги под грохотом вод По высям днепровского брега; Как по морю бурному ветер носил Проворные русские челны; Летела, шумела станица ветрил И прыгали челны чрез волны; Как после, водима любимым вождем, Сражалась, гуляла дружина По градам и селам, с мечом и с огнем До града царя Константина; Как там победитель к воротам прибил Свой щит, знаменитый во брани, И как он дружину свою оделил Богатствами греческой дани.Умолк он — и радостным криком похвал Народ отзывался несметный, И братски баяна сам князь обнимал; В стакан золотой и заветный Он мед наливал искрометный, И с ласковым словом ему подавал; И вновь наполняемый медом, Из рук молодого владыки славян, С конца до конца, меж народом Ходил золотой и заветный стакан.
Старая сказка
Николай Алексеевич Заболоцкий
В этом мире, где наша особа Выполняет неясную роль, Мы с тобою состаримся оба, Как состарился в сказке король.Догорает, светясь терпеливо, Наша жизнь в заповедном краю, И встречаем мы здесь молчаливо Неизбежную участь свою.Но когда серебристые пряди Над твоим засверкают виском, Разорву пополам я тетради И с последним расстанусь стихом.Пусть душа, словно озеро, плещет У порога подземных ворот И багровые листья трепещут, Не касаясь поверхности вод.
Бельское устье
Владислав Ходасевич
Здесь даль видна в просторной раме: За речкой луг, за лугом лес. Здесь ливни черными столпами Проходят по краям небес. Здесь радуга высоким сводом Церковный покрывает крест. И каждый праздник по приходам Справляют ярмарки невест. Здесь аисты, болота, змеи. Крутой песчаный косогор, Простые сельские затеи, Об урожае разговор. А я росистые поляны Топчу тяжелым башмаком, Я петepбуpгскиe туманы Таю любовно под плащом И к девушкам, румяным розам. Склоняясь томною главой, Дышу на них туберкулезом, И вдохновеньем, и Невой, И мыслю: что ж, таков от века, От самых роковых времен, Для ангела и человека Непpepeкaeмый закон. И тот, прекрасный неудачник С печатью знанья на челе, Был тоже – просто первый дачник На рaсцвeтaющeй земле. Сойдя с возвышенного Града В долину мирных райских роз, И он дыхание распада На крыльях дымчатых принес.
Другие стихи этого автора
Всего: 48Что за кочевья чернеются…
Александр Одоевский
Что за кочевья чернеются Средь пылающих огней? — Идут под затворы молодцы За святую Русь. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Дикие кони стреножены Дремлет дикий их пастух; В юртах засыпая, узники Видят Русь во сне. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Шепчут деревья над юртами, Стража окликает страж, — Вещий голос сонным слышится С родины святой. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Зыблется светом объятая Сосен цепь над рядом юрт. Звезды светлы, как видения, Под навесом юрт. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Спите, равнины угрюмые! Вы забыли, как поют. Пробудитесь!.. Песни вольные Оглашают вас. Славим нашу Русь, в неволе поем Вольность святую. Весело ляжем живые В могилу за святую Русь.
Сначала он полком командовал гусарским
Александр Одоевский
Сначала он полком командовал гусарским, Потом убийцею он вызвался быть царским, Теперь он зубы рвет И врет.
Отрывок из «Послов Пскова»
Александр Одоевский
Посол, погибели предтеча, Замолк; но звук последних слов Еще гремел, как шум оков, В сердцах внимательного веча. На бледных лицах скорбь и гнев Сменили миг оцепененья. Но дьяк, на степени воссев, Средь вопля, криков и смятенья Покоен был, ответа ждал И с оскорбительным терпеньем Бессилье бури озирал. Так, не достигнутый волненьем, Я видел, как за валом вал, Венчанный пеной, с моря мчался, Но берегов едва касался, И с грозным воплем замирал… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кутья
Александр Одоевский
Грозный злобно потешается В Белокаменной Москве.Не в палатах разукрашенных, Не на сладкий царский пир Были гости тайно созваны. Тихо сели вдоль стола, Вдоль стола белодубового. Серебро ли — чистый снег Их окладистые бороды; Их маститое чело С давних лет не улыбается; Помутился светлый взор. У радушного хозяина Братья кровные в гостях: Новгородские изгнанники.Чем он братьев угостит? Нет, не сахарными яствами, Не шипучим медом солнечным Угостил он изгнанных семью. Прошептали песнь отходную В память павших в Новегороде, И на стол поставил он кутью.Грозный злобно потешается В Белокаменной Москве. В небе тихо молит София О разметанных сынах.
Как я давно поэзию оставил
Александр Одоевский
Как я давно поэзию оставил! Я так ее любил! Я черпал в ней Все радости, усладу скорбных дней, Когда в снегах пустынных мир я славил, Его красу и стройность вечных дел, Господних дел, грядущих к высшей цели На небе, где мне звезды не яснели, И на земле, где в узах я коснел, Я тихо пел пути живого бога И всей душой его благодарил, Как ни темна была моя дорога, Как ни терял я свежесть юных сил… В поэзии, в глаголах провиденья, Всепреданный, искал я утешенья — Живой воды источник я нашел! Поэзия!- не божий ли глагол, И пеньем птиц, и бурями воспетый, То в радугу, то в молнию одетый, И в цвет полей, и в звездный хоровод, В порывы туч, и в глубь бездонных вод, Единый ввек и вечно разнозвучный! О друг, со мной в печалях неразлучный, Поэзия! слети и мне повей Опять твоим божественным дыханьем! Мой верный друг! когда одним страданьем Я мерил дни, считал часы ночей, — Бывало, кто приникнет к изголовью И шепчет мне, целит меня любовью И сладостью возвышенных речей? Слетала ты, мой ангел-утешитель! Пусть друг сует, столиц животный житель, Глотая пыль и прозу мостовой, Небесная, смеется над тобой! Пусть наш Протей Сенковский, твой гонитель, Пути ума усыпав остротой, Катается по прозе вечно гладкой И сеет слух, что век проходит твой! Не знает он поэзии святой, Поэзии страдательной и сладкой! В дни черные не нежил твой напев Его души; его понятен гнев: Твой райский цвет с его дыханьем вянет, И на тебя ль одну?- на всё, на всех Он с горя мечет судорожный смех — Кроит живых, у мертвых жилы тянет. Он не росу небес, но яд земли — Злословье льет, как демон, от бессилья; Не в небесах следит он орли крылья, Но только тень их ловит он в пыли, И только прах несет нам в дар коварный — Святой Руси приемыш благодарной! Но нет! в пылу заносчивых страстей Не убедит причудливый Протей, Что час пробил свершать по музам тризны, Что песнь души — игрушка для детей, И царствует одна лишь проза жизни. Но в жизни есть минуты, где от мук Сожмется грудь, и сердцу не до прозы, Теснится вздох в могучий, чудный звук, И дрожь бежит, и градом льются слезы… Мучительный, небесный миг! Поэт В свой тесный стих вдыхает жизнь и вечность, Как сам господь вдохнул в свой божий свет — В конечный мир — всю духа бесконечность.Когда, шутя, наш Менцель лепит воск И под ногой свой идеал находит, Бальзака враг, его же лживый лоск На чуждый нам, наборный слог наводит, — Поэт горит! из глубины горнил Текут стихи, — их плавит вдохновенье; В них дышит мысль, порыв бессмертных сил — Души творца невольное творенье!
Иоанн Преподобный
Александр Одоевский
1Уже дрожит ночей сопутница Сквозь ветви сосен вековых, Заговоривших грустным шелестом Вокруг безмолвия могил. Под сенью сосен заступ светится В руках монаха — лунный луч То серебрится вдоль по заступу, То, чуть блистая, промолчит. Устал монах… Могила вырыта. Облокотясь на заступ свой, Внимательно с крутого берега На Волхов труженик глядит. Проводит взглядом волны темные — Шумя, пустынные, бегут, И вновь тяжелый заступ движется, И вновь расходится земля. Кому могилу за могилою Готовит старец? На свой труд Чернец приходит до полуночи, Уходит в келью до зари. 2Не саранчи ли тучи шумные На нивах поглощают золото? Не тучи саранчи! Что голод ли с повальной язвою По стогнам рыщет, не нарыщет? Не голод и не мор. Софии поглощает золото, По стогнам посекает головы Московский грозный царь. Незваный гость приехал в Новгород, К святой Софии в дом разрушенный И там устроил торг. Он ненасытен: на распутиях, Вдоль берегов кручинных Волхова, Во всех пяти концах, Везде за бойней бойни строятся, И человечье мясо режется Для грозного царя. Средь площади, средь волн немеющих Блестящий круг описан копьями, Стоит над плахою палач; — Безмолвно ждут… вдруг площадь вскрикнула, Глухими отозвалось воплями Паденье топора. В толпе монах молился шепотом, В молитвенном самозабвении Он имя называл. Взглянул… Палач, покрытый кровию, Держал отсеченную голову Над бледною толпой. Он бросил… и толпа отхлынула. Палач взял плат… отер им медленно Свой каплющий топор, И поднял снова… Имя новое Святой отец прерывным шепотом В молитве поминал. Он молится, а трупы падают. Неутолимой жаждой мучится Московский грозный царь. Везде за бойней бойни строятся И мечут ночью в волны Волхова Безглавые тела. 3Что, парус, пена ли белеется На темных Волхова волнах? На берег пену с трупом вынесло, И тень спускается к волнам. Покровом черным труп окинула, Его взложила на себя И на берег под ношей влажною Восходит медленной стопой. И пена вновь плывет вдоль берега По темным Волхова волнам, И тихо тень к реке спускается, Но пена мимо пронеслась. Опять плывет… Во тьме по Волхову Засребрилася чешуя Ответно облаку блестящему В пространном сумраке небес. Сквозь тучи тихий рог прорезался, И завиднелись на волнах Тела безглавые, и головы, Качаясь медленно, плывут. Людей развалины разметаны По полусумрачной реке,— Течет живая, полна ласкою, И трупы трепетно несет. Стоит чернец, склонясь над Волховом, На плечи он подъемлет труп, И на берег под ношей влажною Восходит медленной стопой.
Из детских всех воспоминаний
Александр Одоевский
Из детских всех воспоминаний Одно во мне свежее всех, Я в нем ищу в часы страданий Душе младенческих утех.Я помню липу, нераздельно Я с нею жил; и листьев шум Мне веял песней колыбельной, Всей негой первых детских дум.Как ветви сладостно шептали! Как отвечал им лепет мой! Мы будто вместе песнь слагали С любовью, с радостью одной.Давно я с липой разлучился; Она как прежде зелена, А я? Как стар! Как изменился! Не молодит меня весна!Увижу ль липу я родную? Там мог бы сердце я согреть И песнь младенчески простую С тобой, мой добрый друг, запеть.Ты стар, но листья молодеют, А люди, люди! Что мне в них? Чем старей — больше всё черствеют И чувств стыдятся молодых!
Зосима
Александр Одоевский
IУ Борецкой, у посадницы, Гости сходятся на пир. Вот бояре новгородские Сели за дубовый стол, Стол, накрытый браной скатертью. Носят брашна; зашипя, Поседело пиво черное; Следом золотистый мед Вон из кубков шумно просится. Разгулялся пир, как пир: Очи светлые заискрились. По краям ли звонких чаш Ходит пена искрометная?— На устах душа кипит И теснится в слово красное. Кто моложе — слова ждет, А заводят речь — старейшие Про снятый Софии дом: «Кто на бога, кто на Новгород?»— Речь бежала вдоль стола.— «Пусть идет на вольный Новгород Вся могучая Москва: Наших сил она отведает! Вече воями шумит И горит заморским золотом. Крепки наши рамена, А глава у нас — посадница, Новгородская жена. Много лет вдове Борецкого! Слава Марфе! Много лет С нами жить тебе, да здравствовать!» Марфа, кланяясь гостям, Целый пир обходит взором. Все встают и отдают Ей поклон с радушной важностью. За столом сидел чернец. Он, привстав, рукою медленной, Цепенеющим перстом На пирующих указывал, Избирал их и бледнел. Перстьми грозный остановится,— Побледнеет светлый гость. Все уста горят вопросами, Очи в инока впились: Но в ответ чернец задумался И склонил свое чело. II По народной Новгородской площади Шел белец с монахом, А на башне, заливаясь, колокол Созывал на Вече. «Отчего, — спросил белец у инока, На пиру Борецкой На бояр рукою ты указывал И бледнел от страха? Что, Зосима, видел ты за трапезой У отца святого?» Запылали очи, прорицанием Излетело слово. III «Скоро их замолкнут ликованья, Сменит пир иные пированья, Пированья в их гробах. Трупы видел я безглавые, Топора следы кровавые Мне виднелись на челах… Колокол на Вече призывающий! Я услышу гул твой умирающий. Не воскреснет он в веках. Поднялась Москва Престольная, И тебя, столица вольная, Заметет развалин прах».
Два духа
Александр Одоевский
Стоит престол на крыльях: серафимы, Склоня чело, пылают перед ним; И океан горит неугасимый — Бесплотный сонм пред господом своим. Все духи в дух сливаются единый, И, как из уст единого певца, Исходит песнь из солнечной пучины, Звучит хвалу всемирного творца. Но где средь волн сияет свет предвечный, Уже в ответ звучнеют голоса И, внемля им, стихают небеса, Как струнный трепет арфы бесконечной… «Вы созданы без меры и числа Предвечных уст божественным дыханьем. И бездна вас с любовью приняла, Украсилась нетлеющим созданьем. На чудный труд всевышний вас призвал: Вам дал он мир, всю будущую вечность — Но вещества, всю мира бесконечность — На вечное строенье даровал. Дольется ваша творческая сила!.. Блудящие нестройные светила Вводите в путь, как стройный мир земной, Как Землю. Духа вышнего строенье Исполните изменчивые тленья Своею неизменной красотой». Замолкла песнь. Два духа светлым станом Блеснули над бесплотным океаном; Им божий перст на пропасть указал. Под ними за мелькающей Землею То тихо, то с порывной быстротою Два мира, как за валом темный вал, В бездонной мгле, светилами блестящей, В теченьи, в вихре солнечных кругов Катились средь бесчисленных миров, Бежали — в бесконечности летящей.Склоняя взор пылающих очей, Два ангела крылами зашумели, Низринулись и в бездну полетели, Светлее звезд, быстрее их лучей. Минули мир за миром; непрерывно, Как за волной волна падучих вод, Всходил пред ними звездный хоровод; И, наконец, в красе, от века дивной, Явилась им Земля, как райский сон, И одного из ангелов пленила. Над нею долго… тихо… плавал он, И видел, как божественная сила Весь мир земной еще животворила. Везде — черта божественных следов: Во глубине бушующих валов, На теме гор, встающих над горами. Венчанные алмазными венцами, Они метают пламя из снегов, Сквозь радуги свергают водопады, То, вея тихо крыльями прохлады Из лона сенелиственных лесов, Теряются в долинах благовонных, И грозно вновь исходят из валов, Из-под морей, безбрежных и бездонных. Душистой пылью, негой всех цветов И всех стихий величьем и красою, Летая, ангел крылья отягчил, И медленно поднялся над Землею, И в бездну, сквозь златую цепь светил, Летящий мир очами проводил. Еще в себе храня очарованье, Исполненный всех отцветов земных, Всех образов недвижных и живых, Он прилетел… и начал мирозданье… Мир вдвое был обширнее Земли. По нем живые воды не текли, Весь мрачный шар был смесью безобразной. Дух влагу свел и поднял цепи гор, Вкруг темя их провел венец алмазный, И на долины кинул ясный взор, И, вея светозарными крылами, Усеял их и лесом и цветами. И Землю вновь, казалось, дух узрел. Все образы земные вновь предстали, Его опять собой очаровали,— Другой же дух еще высоких дел Не кончил. Он летал. Его дыханье, Нетленных уст весь животворный жар Пылал… живил… огромный, мертвый шар. Изринулись стихии… Мирозданье Вздрогнуло… Трепет в недрах пробежал… Все гласы бурь завыли; но покойно В борьбе стихий, над перстию нестройной Дух творческий и плавал и летал… Покрылся мир палящей лавой; льдины, Громады льдов растаяли в огне, Распались на шумящие пучины, И огнь потух в их мрачной глубине; Взошли леса, в ответ им зашумели. Но вкруг лесов, высоких и густых, Еще остатки пепельные тлели, Огромные, как цепи гор земных. Окончил дух… устроил мир обширный… Взвился… очами обнял целый труд, И воспарил. Пред непреложный суд Два ангела предстали. Дух всемирный С престола встал… Свой бесконечный взор С высот небес сквозь бездну он простер… Катится мир, но мир, вблизи прекрасный, Нестроен был. Всё чуждое цвело, Но образов и мера, и число С объемом мира были несогласны. Узрел господь, и манием перста Расстроил мир. Земная красота, Всё чуждое слетело и помчалось, Сквозь цепь миров с Землею сочеталось. Другой же мир, как зданье божьих рук, Юнел. В красе явился он суровой, Но в бездне он,— ответный звукам звук — Сияет век одеждой вечно новой, Чарует вечно юной красотой; И, облит света горнего лучами, Бесплотный Зодчий слышал глас святой, Внимал словам, воспетым небесами: «Ты к высшему стремился образцу, И строил труд на вечном основаньи, И не творенью, но творцу Ты подражал в своем созданьи».
Дева 1610 года
Александр Одоевский
Явилась мне божественная дева; Зеленый лавр вился в ее власах; Слова любви, и жалости, и гнева У ней дрожали на устах:«Я вам чужда; меня вы позабыли, Отвыкли вы от красоты моей, Но в сердце вы навек ли потушили Святое пламя древних дней?О русские! Я вам была родная: Дышала я в отечестве славян, И за меня стояла Русь святая, И юный пел меня Боян.Прошли века. Россия задремала, Но тягостный был прерываем сон; И часто я с восторгом низлетала На вещий колокола звон.Моголов бич нагрянул: искаженный Стенал во прах поверженный народ, И цепь свою, к неволе приученный, Передавал из рода в род.Татарин пал; но рабские уставы Народ почел святою стариной. У ног князей, своей не помня славы, Забыл он даже образ мой.Где ж русские? Где предков дух и сила? Развеяна и самая молва, Пожрала их нещадная могила, И стерлись надписи слова.Без чувств любви, без красоты, без жизни Сыны славян, полмира мертвецов, Моей не слышат укоризны От оглушающих оков.Безумный взор возводят и молитву Постыдную возносят к небесам. Пора, пора начать святую битву — К мечам! за родину к мечам!Да смолкнет бич, лиющий кровь родную! Да вспыхнет бой! К мечам с восходом дня! Но где ж мечи за родину святую, За Русь, за славу, за меня?Сверкает меч, и падают герои, Но не за Русь, а за тиранов честь. Когда ж, когда мои нагрянут строи Исполнить вековую месть?Что медлишь ты? Из западного мира, Где я дышу, где царствую одна, И где давно кровавая порфира С богов неправды сорвана,Где рабства нет, но братья, но граждане Боготворят божественность мою И тысячи, как волны в океане, Слились в единую семью, —Из стран моих, и вольных, и счастливых, К тебе, на твой я прилетела зов Узреть чело сармат волелюбивых И внять стенаниям рабов.Но я твое исполнила призванье, Но сердцем и одним я дорожу, И на души высокое желанье Благословенье низвожу».
Венера небесная
Александр Одоевский
Клубится чернь: восторгом безотчетным Пылает взор бесчисленных очей; Проходит гул за гулом мимолетным; Нестройное слияние речей Растет; но вновь восторг оцепенелый Сомкнул толпы шумливые уста… Не мрамор, нет! не камень ярко-белый, Не хладная богини красота Иссечена ваятеля рукою; Но роскошь неги, жизни полнота;— И что ни взгляд, то новая черта, Скользя из глаз округлостью живою, Сквозь нежный мрамор дышит пред толпою. Все жаждали очами осязать Сей чудный образ, созданный искусством, И с трепетным благоговейным чувством Подножие дыханьем лобызать. Казалось им: из волн, пред их очами, Всплывает Дионеи влажный стан И вкруг нее сам старец-Океан Еще шумит влюбленными волнами… Сглянулись в упоеньи: каждый взгляд Искал в толпе живого соучастья; Но кто средь них? Чьи очи не горят, Не тают в светлой влаге сладострастья? Его чело, его покойный взор Смутили чернь, и шепотом укор Пронесся — будто листьев трепетанье. «Он каменный!»— промолвил кто-то. «Нет, Завистник он!»— воскликнули в ответ, И вспыхнула гроза; негодованье, Шумя, волнует площадь; вкруг него Толпятся всё теснее и теснее… «Кто звал тебя на наше празднество?»— Гремела чернь. «Он пятна в Дионее Нашел!»— «Ты богохульник!»— «Пусть резец Возьмет он: он — ваятель!»— «Я — поэт». И в руки взял он лиру золотую, Взглянул с улыбкой ясной, и слегка До звонких струн дотронулась рука; Он начал песнь младенчески простую:«Легкие хоры пленительных дев Тихо плясали под говор Пелея; Негу движений я в лиру вдыхал, Сладостно пел Дионею.В образ небесный земные красы Слил я, как звуки в созвучное пенье; Создал я образ, и верил в него,— Верил в мою Дионею.Хоры сокрылись. Царица ночей, Цинтия томно на небо всходила; К лире склонясь, я забылся… но вдруг Замерло сердце: явиласьДочь океана! Над солнцем Олимп Светит без тени; так в неге Олимпа, В светлой любви без земного огня Таяли очи небесной.Сон ли я видел? Нет, образ живой; Долго следил я эфирную поступь, Взор лучезарный мне в душу запал, С ним — и мученье и сладость.Нет, я не в силах для бренных очей Тканью прозрачной облечь неземную; Голос немеет в устах… но я весь Полон Венеры небесной».
Амур-Анакреон
Александр Одоевский
Зафна, Лида и толпа греческих девушек.3афнаЧто ты стоишь? Пойдем же с нами Послушать песен старика! Как, струн касаяся слегка, Он вдохновенными перстами Умеет душу волновать И о любви на лире звучной С усмешкой страстной напевать.ЛидаОставь меня! Певец докучный, Как лунь, блистая в сединах, Поет про негу, славит младость — Но нежных слов противна сладость В поблеклых старости устах.3афнаТебя не убедишь словами, Так силой уведем с собой. (К подругам) Опутайте ее цветами, Ведите узницу со мной. _Под ветхим деревом ветвистым Сидел старик Анакреон: В честь Вакха лиру строил он. И полная, с вином душистым, Обвита свежих роз венцом, Стояла чаша пред певцом. Вафил и юный, и прекрасный, Облокотяся, песни ждал; И чашу старец сладострастный Поднес к устам — и забряцал… Но девушек, с холма сходящих, Лишь он вдали завидел рой, И струн, веселием горящих, Он звонкий переладил строй.3афнаПевец наш старый! будь судьею: К тебе преступницу ведем. Будь строг в решении своем И не пленися красотою; Вот слушай, в чем ее вина: Мы шли к тебе; ее с собою Зовем мы, просим; но она Тебя и видеть не хотела! Взгляни — вот совести укор: Как, вдруг вся вспыхнув, покраснела И в землю потупила взор! И мало ли что насказала: Что нежность к старцу не пристала, Что у тебя остыла кровь! Так накажи за преступленье: Спой нежно, сладко про любовь И в перси ей вдохни томленье. _Старик на Лиду поглядел С улыбкой, но с улыбкой злою. И, покачав седой главою, Он тихо про любовь запел. Он пел, как грозный сын Киприды Своих любимцев бережет, Как мстит харитам за обиды И льет в них ядовитый мед, И жалит их, и в них стреляет, И в сердце гордое влетя, Строптивых граций покоряет Вооруженное дитя… Внимала Лида, и не смела На старика поднять очей И сквозь роскошный шелк кудрей Румянца пламенем горела. Всё пел приятнее певец, Всё ярче голос раздавался, В единый с лирой звук сливался; И робко Лида, наконец, В избытке страстных чувств вздохнула, Приподняла чело, взглянула… И не поверила очам. Пылал, юнел старик маститый, Весь просиял; его ланиты Цвели как розы; по устам Любви улыбка пробегала — Усмешка радостных богов; Брада седая исчезала, Из-под серебряных власов Златые выпадали волны… И вдруг… рассеялся туман! И лиру превратя в колчан, И взор бросая, гнева полный, Грозя пернатою стрелой, Прелестен детской красотой, Взмахнул крылами сын Киприды И пролетая мимо Лиды, Ее в уста поцеловал. Вздрогнула Лида и замлела, И грудь любовью закипела, И яд по жилам пробежал.