История одной любви
История одной любви, или Как все это было на самом деле (Рассказ закройщика)
Ну, была она жуткою шельмою, Одевалась в джерси и мохер, И звалась она дамочкой Шейлою, На гнилой иностранный манер.
Отличалась упрямством отчаянным — Что захочем, мол, то и возьмем… Ее маму за связь с англичанином Залопатили в сорок восьмом.
Было все — и приютская коечка, Фотоснимочки в профиль и в фас, А по ней и не скажешь нисколечко, Прямо дамочка — маде ин Франс!
Не стирала по знакомым пеленки, А служила в ателье на приемке, Оформляла исключительно шибко, И очки еще носила для шика.
И оправа на очках роговая, — Словом, дамочка вполне роковая, Роковая, говорю, роковая, Роковая, прямо, как таковая!
Только сердце ей, вроде как, заперли, На признанья смеялась — вранье! Два закройщика с брючником запили Исключительно из-за нее.
Не смеяться, надо — молиться ей, Жизнь ее и прижала за то, Вот однажды сержант из милиции Сдал в пошив ей букле на пальто.
И она, хоть прикинулась чинною, Но бросала украдкою взгляд, Был и впрямь он заметным мужчиною — Рост четвертый, размер пятьдесят.
И начались тут у них трали-вали, Совершенно, то есть, стыд потеряли, Позабыли, что для нашей эпохи Не годятся эти «ахи» да «охи».
Он трезвонит ей, от дел отвлекает, Сообщите, мол, как жизнь протекает? Протекает, говорит, протекает… Мы-то знаем — на чего намекает!
Вот однажды сержант из милиции У «Динамо» стоял на посту, Натурально, при всёй амуниции, Со свистком мелодичным во рту.
Вот он видит — идет его Шейлочка И, заметьте, идет не одна! Он встряхнул головой хорошенечко, — Видит — это и вправду она.
И тогда, как алкаш на посудинку, Невзирая на свист и гудки, Он бросается к Шейлину спутнику И хватает его за грудки!
Ой, сержант, вы пальцем в небо попали! То ж не хахаль был, а Шейлин папаня! Он приехал повидаться с дочуркой И не ждал такой проделки нечуткой!
Он приехал из родимого Глазго, А ему суют по рылу, как назло, Прямо назло, говорю, прямо назло, Прямо ихней пропаганде, как масло!
Ну, начались тут трения с Лондоном, Взяли наших посольских в клещи! Раз, мол, вы оскорбляете лорда нам, Мы вам тоже написаем в щи!
А как приняли лорды решение Выслать этих, и третьих, и др., — Наш сержант получил повышение, Как борец за прогресс и за мир!
И никто и не вспомнил о Шейлочке, Только брючник надрался — балда! Ну, а Шейлочку в «раковой шеечке» Увезли неизвестно куда!
Приходили два хмыря из Минздрава — Чуть не сутки проторчали у зава, Он нам после доложил на летучке, Что у ней, мол, со здоровием лучше.
Это ж с психа, говорит, ваша дружба Не встречала в ней ответа, как нужно! Так, как нужно, говорит, так, как нужно … Ох, до чего ж все, братцы, тошно и скушно!
Похожие по настроению
Как прощались, страстно кля’лись…
Александр Александрович Блок
Как прощались, страстно клялись В верности любви… Вместе таин приобщались, Пели соловьи… Взял гитару на прощанье И у струн исторг Все признанья, обещанья, Всей души восторг… Да тоска заполонила, Порвалась струна… Не звала б да не манила Дальня сторона! Вспоминай же, ради бога, Вспоминай меня, Как седой туман из лога Встанет до плетня…5 сентября 1909
Городской романс
Александр Аркадьевич Галич
…Она вещи собрала, сказала тоненько: «А что ты Тоньку полюбил, так Бог с ней, с Тонькою! Тебя ж не Тонька завлекла губами мокрыми, А что у папы у её топтун под окнами. А что у папы у её холуи с секретаршами, А что у папы у её пайки цековские И по праздникам кино с Целиковскою! А что Тонька-то твоя сильно страшная — Ты не слушай меня, я вчерашняя! И с доскою будешь спать со стиральною За машину его персональную… Вот чего ты захотел, и знаешь сам, Знаешь сам, да стесняешься, Про любовь твердишь, про доверие, Про высокие про материи… А в глазах-то у тебя дача в Павшине, Холуи до топтуны с секретаршами, И как вы смотрите кино всей семейкою, И как счастье на губах — карамелькою!..» Я живу теперь в дому — чаша полная, Даже брюки у меня — и те на «молнии», А вино у нас в дому — как из кладезя, А сортир у нас в дому — восемь на десять… А папаша приезжает сам к полуночи, Топтуны да холуи тут все по струночке! Я папаше подношу двести граммчиков, Сообщаю анекдот про абрамчиков! А как спать ложусь в кровать с дурой с Тонькою, Вспоминаю той, другой, голос тоненький. Ух, характер у нее — прямо бешеный, Я звоню ей, а она трубку вешает… Отвези ж ты меня, шеф, в Останкино, В Останкино, где «Титан» кино, Там работает она билетершею, На дверях стоит вся замерзшая. Вся замерзшая, вся продрогшая, Но любовь свою превозмогшая! Вся иззябшая, вся простывшая, Но не предавшая и не простившая!
На солнечной поляночке
Алексей Фатьянов
На солнечной поляночке, Дугою выгнув бровь, Парнишка на тальяночке Играет про любовь. Про то, как ночи жаркие С подружкой проводил, Какие полушалки ей Красивые дарил. Играй, играй, рассказывай, Тальяночка, сама О том, как черноглазая Свела с ума. Когда на битву грозную Парнишка уходил, Он ночью темной, звездною Ей сердце предложил. В ответ дивчина гордая Шутила, видно, с ним: — Когда вернёшься с орденом, Тогда поговорим. Боец средь дыма-пороха С тальяночкой дружил, И в лютой битве с ворогом Медаль он заслужил. Пришло письмо летучее В заснеженную даль, Что ждёт… Что в крайнем случае Согласна на медаль. Играй, играй, рассказывай, Тальяночка, сама О том, как черноглазая Свела с ума.
Она и он
Алексей Николаевич Плещеев
Ему все мило было в ней: И смех ребяческий и ласки, Ее голубенькие глазки И пряди светлые кудрей. Мирился он с своей судьбой, Когда к плечу его, бывало, Ласкаясь, тихо припадала Она головкой молодой. Целуя чистое чело И гибкий стан обвив рукою, Он говорил: «На мир с тобою Смотрю я честно и светло. Ты дух мой слабый извлекла Из бездны страшного паденья; Звездою яркою спасенья Ты в небесах моих взошла. Отныне были б без тебя Мне дни мои невыносимы; Тоской безвыходной томимый, Сошел бы в землю я, любя!» На речи нежные она Могла ответить лишь слезами И не «клялася небесами» Навеки быть ему верна. Она, без клятв, без громких слов, Всю жизнь любить его умела; Она пошла за милым смело, Покинув свой родимый кров. Он был хорош. Лицо его Следы носило жизни бурной. Сначала света блеск мишурный Любил он более всего; Хоть, может быть, и не блистал Он там звездой первостепенной И обращался с ним надменно Иной сиятельный нахал. Но сердце женское не раз Умел пленить он речью страстной; И были все мужья согласны, Что он опасен, как Ловлас. В любви он видел жизни цель, Бросал, потом опять влюблялся; С одним соперником стрелялся И сослан был он за дуэль. Развратом, картами, вином Он услаждал тоску изгнанья И, небольшое состоянье Убив, остался голяком. Тогда-то он сошелся с ней; Его ума она сначала Боялась все — не понимала Его возвышенных речей. Как дикий цвет в полях, цвела Она, цены себе не зная; Ей странно было, как такая Степнячка нравиться могла; Да и кому еще притом? Ему, который там, в столице, Конечно, не с одною львицей Великосветской был знаком. Он победить в ней этот страх Старался нежностью покорной; Большую опытность, бесспорно. Имел в сердечных он делах. И говорил он так умно! А отличить в наш век, и сразу, От чувства искреннего фразу Сердцам наивным мудрено! И в Петербург с собой увез Ее он из глуши печальной; С ним в путь она пустилась дальный Без горьких жалоб и без слез. Он представлял друзьям своим Ее с торжествовавшим взором; Друзья все поздравляли хором Его с сокровищем таким. Как был доволен он и рад, Когда знакомые артисты, Бывало, этот облик чистый С головкой грезовской сравнят! Одна беда: своим трудом Обоим жить им приходилось; Она без устали трудилась, Сидела ночи за шитьем; А он… он места все искал, Но, получив ответ повсюду Один: «Иметь в виду вас буду»,- Пока, сложивши руки, ждал. Хоть он на связи прошлых лет Считать имел бы основанье, Но в этот раз ему вниманья Не оказал холодный свет. Уверен я, известно вам, Читатель мой, что очень трудно В столице нашей многолюдной Себя пристроить беднякам. Себе отказывать во всем Он не привык. Среди лишений, Грошевых счетов, огорчений Нередко желчь кипела в нем. Купить хотел бы он своей Подруге пышные наряды, Чтобы завистливые взгляды Привлечь, когда идет он с ней. Ему хотелось побывать В любимой опере, в балете; Порой хотелось даже в свете Блеснуть любезностью опять. Во сне он часто видел бал; Гремел оркестр, блистали свечи, И кто-то пламенные речи Ему под музыку шептал… Но что же делала она? Ей не мечтался говор бальный: Зажжет себе огарок сальный И шьет сидит, не зная сна, Чтоб только он доволен был, Клясть перестал судьбы нападки; Чтоб завтра свежие перчатки Себе к гулянью он купил. Она была так весела, Как бы нужды не знала гнета; Лишь красота, казалось, что-то Немного блекнуть начала. Но наконец — хвала судьбе — (Я отношу сей случай к чудным) Местечко с жалованьем скудным Нашел приятель наш себе. И стал он в должность каждый день Ходить и там строчить бумаги; Но ненадолго в нем отваги Хватило… не осилил лень! И, тяготясь своим трудом, Он стал твердить: «Нет, право, мочи Приказным быть чернорабочим, Каким-то упряжным волом. Не снился мне такой удел! Доволен будет им не каждый; Моя душа томится жаждой Иных, полезных миру дел!» Но если правду говорить, Он к делу годен был не слишком; И не таким, как он, умишкам Дела великие творить! И становились все тошней Ему служебные занятья; Все чаще сыпал он проклятья И на судьбу и на людей! И даже той он не щадил,- Когда, домой к себе, бывало, Придет сердитый и усталый,- Кому милее жизни был! Не раз бросал в лицо упрек Он ей в минуту озлобленья, Хотя потом просил прощенья И у ее валялся ног. То, чем душа была больна, У ней не изливалось в пенях; И по ночам лишь на коленях Молилась пламенно она. А он все думал об одном: «Когда ж мне счастье улыбнется? Иль в должность целый век придется Мне шляться по грязи пешком! Ужели буду поглощен Я весь чиновничества тиной, И в месяц двадцать два с полтиной Брать целый век я обречен!» Желанье благ пережитых В груди его все возрастало, И он, во что бы то ни стало, Поклялся вновь добиться их. Давно известно нам из книг, Что человеку с силой воли Возможно все. Так мудрено ли, Что цели скоро он достиг? Достиг… но не путем труда; Ведь по привычкам был он барин, А этот путь неблагодарен В отчизне нашей, господа! Он часто льстил себя мечтой, Что, говорить умея плавно, Он, верно б, был оратор славный Иль адвокат в стране иной. Увы! не то ему судил И бед и радостей виновник, Капризный рок. Один сановник Тогда в столице нашей жил. Хотя у старца голова Была сединами покрыта, Но называла волокитой Его стоустая молва. И точно от семьи тайком (Имел детей он и супругу) Завел он нежную подругу И ей купил в Коломне дом. Связь эта длилась много лет, И дочь была плодом их страсти, Хоть, признаюсь, темно отчасти, Кто произвел ее на свет. Ее любил он: исполнял Он дочки каждую затею И обещался дать за нею Довольно круглый капитал. Охота страшная была У ней отведать жизни брачной; Но, к сожалению, невзрачной Ее природа создала. Хотя подчас пускала в ход Она румяна и белила, Но женихов не находила, А ей уж шел двадцатый год. Она училась кой-чему, Но не могла прочесть без скуки Двух слов; не нравились науки Ее небойкому уму. Боялась мать, чтобы греха Какого с дочкой не случилось,- И к старцу с просьбой обратилась Скорей найти ей жениха. Примерным старец был отцом И, много времени не тратя, Искать усердно начал зятя В обширном ведомстве своем. И наш приятель там служил; Фигурой стройной, смелым взором, Изящным светским разговором Он тотчас старца поразил, И старец был ужасно рад, Что сей чиновник интересный Живет себе в каморке тесной, Что беден он и не женат. К себе он на дом звал его И там однажды, в кабинете, Открыл ему, что на примете Имел невесту для него; Что не красавица она, Но обладает состояньем, Притом с отличным воспитаньем, И будет добрая жена, Отвесил наш герой поклон, И с восхищенным старцем вместе На смотр к назначенной невесте Поехать согласился он. Невеста юная гостей Ждала с тоской нетерпеливой; Жених изящный и красивый Давно во сне являлся ей. Когда ж предстал ей наяву, Ее он просто озадачил; Ей стало жаль, что не назначил Он где-нибудь ей рандеву. Что не сошлись они тайком В саду, в аллее темной, длинной, А здесь, в гостиной этой, чинно Сидят, и даже не вдвоем… Сбылся ее заветный сон, Его мечты сбывались тоже; Так дожидаться им чего же? Вопрос о браке был решен. Но в душу страх ему проник: Как объяснить подруге прежней? А объясненье неизбежней Все становилось каждый миг. И этот страх преодотеть Не в силах будучи, из дому Он скрылся раз… Она к знакомой Пошла в тот вечер посидеть. Когда ж назад она пришла И, победив свою дремоту, Хотела взяться за работу,- Письмо на столике нашла. Рукой дрожащею печать Она в испуге надломила, Прочла… Слезы не проронила И тихо села на кровать… И просидела так она Вплоть до утра, храня молчанье, Как будто скорби изваянье, И недвижима, и бледна. Он ей поведал коротко, Что в нем уж нету прежней страсти, Что чувства все не в нашей власти И с сердцем сладить нелегко. Ну, словом, он сумел мотив Найти достаточный измене, И кончил нежно, в нотабене, Подруге помощь предложив. Но вот уж розовым лучом К ней утро в комнатку блеснуло: Она очнулась и взглянула Глазами мутными кругом. У ней, казалось, на лице Уж нет отчаянья и тени; Привстала… дверь толкнула в сени И очутилась на крыльце. Все спало. Даже в мелочной Лавчонке не было продажи, И не гремели экипажи Еще по пыльной мостовой. С крыльца сошла она и вот Куда-то улицей пустою Идет поспешною стопою, Не озираяся идет. Дома и церкви перед ней Громадно высились… но скоро Пошли лачуги да заборы, А там застава, даль полей… Минуя фабрик дымных ряд, Кладбища тесные могилы, Она идет, идет… и силы Ей изменить уже хотят. Ей темя жжет полдневный зной, Томят ее усталость, голод… А сердце словно тяжкий молот Стучит у ней в груди больной. Переступать она с трудом Могла — подкашивались ноги… И вдруг упала средь дороги, Как колос, срезанный серпом… Купцом проезжим найдена, Она в ближайший стан попалась; И при допросе оказалось, Что сумасшедшая она. А наш приятель получил Довольно выгодное место И с некрасивою невестой, Спустя неделю, в брак вступил. Я видел раз, как их несла В коляске модной серых пара,- И пожалел лишенных дара Свои обделывать дела!
Послевоенное танго
Булат Шалвович Окуджава
Восславив тяготы любви и свои слабости, Слетались девочки в тот двор, как пчелы в августе; И совершалось наших душ тогда мужание Под их загадочное жаркое жужжание. Судьба ко мне была щедра: надежд подбрасывала, Да жизнь по-своему текла — меня не спрашивала. Я пил из чашки голубой — старался дочиста… Случайно чашку обронил — вдруг август кончился. Двор закачался, загудел, как хор под выстрелами, И капельмейстер удалой кричал нам что-то… Любовь иль злоба наш удел? Падем ли, выстоим ли? Мужайтесь, девочки мои! Прощай, пехота! Примяли наши сапоги траву газонную, Все завертелось по трубе по гарнизонной. Благословили времена шинель казенную, Не вышла вечною любовь — а лишь сезонной. Мне снятся ваши имена — не помню облика: В какие ситчики вам грезилось облечься? Я слышу ваши голоса — не слышу отклика, Но друг от друга нам уже нельзя отречься. Я загадал лишь на войну — да не исполнилось. Жизнь загадала навсегда — сошлось с ответом… Поплачьте, девочки мои, о том, что вспомнилось, Не уходите со двора: нет счастья в этом!
Вале Шварц
Николай Олейников
Вы вот, Валя, меня упрекали Я увлекся, а Вы… никогда. Почему ж Вы меня презирали И меня довели до суда?До суда довели, до могилы, До различных каких-то забот. Между тем как любовь Неонилы Мне была бы вернейший оплот.Да, оплот. И, наверное, Я теперь бы еще проживал, И на этой планете неверное Счастье я бы, наверно, узнал.Между тем — поглядите — я нищий, Я больной, и слепой, и хромой. И зимы подступает и свищет Замогильный и жалобный войЧто же, Валя, рассудим спокойно И спокойно друг другу простим Ты, конечно, вела себя недостойно И убила во мне ты мой стимул.Да, убила, и я убивался И не раз погибал, погибал. Умирая, я вновь нарождался… Но напрасно, друзья, я страдал!
Солдатская песня
Николай Алексеевич Заболоцкий
Винтовка в гости прилетела, Винтовка тульского двора. Она садилась на колени И песню грустную вела: «Ты чего грустишь, хозяин, Что ты ручки опустил? Иль тоска тебя заела, Иль задумал о другом?» «Я того грущу, конечно, Что разлука между нас. Когда я гулять имею, Ты единая лежишь. А когда ты гулять имеешь, Я один, как перст, стою. Лишь горьки слёзыньки глотаю Да на дорогу выхожу. А на дороге разны люди Промеж собою говорят: «Сколько жалко пропадает Здесь Калинкина душа»»
Письмо к любимой Молчанова, брошенной им
Владимир Владимирович Маяковский
[I]Письмо к любимой Молчанова, брошенной им, как о том сообщается в № 219 «Комсомольской Правды» в стихе по имени «Свидание»[/I] Слышал — вас Молчанов бросил, будто он предпринял это, видя, что у вас под осень нет «изячного» жакета. На косынку цвета синьки смотрит он и цедит еле: — Что вы ходите в косынке? да и… мордой постарели? Мне пожалте грудь тугую. Ну, а если нету этаких… Мы найдем себе другую в разызысканной жакетке. — Припомадясь и прикрасясь, эту гадость вливши в стих, хочет он марксистский базис под жакетку подвести. «За боль годов, за все невзгоды глухим сомнениям не быть! Под этим мирным небосводом хочу смеяться и любить». Сказано веско. Посмотрите, дескать: шел я верхом, шел я низом, строил мост в социализм, недостроил и устал и уселся у моста́. Травка выросла у мо́ста, по мосту́ идут овечки, мы желаем — очень просто! — отдохнуть у этой речки. Заверните ваше знамя! Перед нами ясность вод, в бок — цветочки, а над нами — мирный-мирный небосвод. Брошенная, не бойтесь красивого слога поэта, музой венча́нного! Просто и строго ответьте на лиру Молчанова: — Прекратите ваши трели! Я не знаю, я стара ли, но вы, Молчанов, постарели, вы и ваши пасторали. Знаю я — в жакетах в этих на Петровке бабья банда. Эти польские жакетки к нам провозят контрабандой. Чем, служа у муз по найму, на мое тряпье коситься, вы б индустриальным займом помогли рожденью ситцев. Череп, што ль, пустеет чаном, выбил мысли грохот лирный? Это где же вы, Молчанов, небосвод узрели мирный? В гущу ваших ро́здыхов, под цветочки, на́ реку заграничным воздухом не доносит гарьку? Или за любовной блажью не видать угрозу вражью? Литературная шатия, успокойте ваши нервы, отойдите — вы мешаете мобилизациям и маневрам.
Воспоминанье
Ярослав Смеляков
Любил я утром раньше всех зимой войти под крышу эту, когда еще ударный цех чуть освещен дежурным светом. Когда под тихой кровлей той все, от пролета до пролета, спокойно дышит чистотой и ожиданием работы. В твоем углу, машинный зал, склонившись над тетрадкой в клетку, я безыскусно воспевал России нашей пятилетку. Но вот, отряхивая снег, все нарастая постепенно, в платках и шапках в длинный цех входила утренняя смена. Я резал и строгал металл, запомнив мастера уроки, и неотвязно повторял свои предутренние строки. И многие из этих строк еще безвестного поэта печатал старый «Огонек» средь информаций и портретов. Журнал был тоньше и бедней, но, путь страны припоминая, подшивку тех далеких дней я с гордой нежностью листаю. В те дни в заводской стороне, у проходной, вблизи столовой, встречаться муза стала мне в своей юнгштурмовке суровой. Она дышала горячо и шла вперед без передышки с лопатой, взятой на плечо, и «Политграмотой» под мышкой. Она в решающей борьбе, о тонкостях заботясь мало, хрипела в радиотрубе, агитплакаты малевала. Рукою властной паренька она манила за собою, и красный цвет ее платка стал с той поры моей судьбою.
В шинельке
Юлия Друнина
«В шинельке, перешитой по фигуре, Она прошла сквозь фронтовые бури…» — Читаю и становится смешно: В те дни фигурками блистали лишь в кино, Да в повестях, простите, тыловых, Да кое-где в штабах прифронтовых. Но по-другому было на войне — Не в третьем эшелоне, а в огне. …С рассветом танки отбивать опять, Ну, а пока дана команда спать. Сырой окоп — солдатская постель, А одеяло — волглая шинель. Укрылся, как положено, солдат: Пола шинели — под, пола шинели — над. Куда уж тут её перешивать! С рассветом танки ринутся опять, А после (если не сыра земля!) — Санрота, медсанбат, госпиталя… Едва наркоза отойдёт туман, Приходят мысли побольнее ран: «Лежишь, а там тяжёлые бои, Там падают товарищи твои…» И вот опять бредёшь ты с вещмешком, Брезентовым стянувшись ремешком. Шинель до пят, обрита голова — До красоты ли тут, до щегольства? Опять окоп — солдатская постель, А одеяло — волглая шинель. Куда её перешивать? Смешно! Передний край, простите, не кино…
Другие стихи этого автора
Всего: 55Стихи о России
Александр Аркадьевич Галич
А было недавно. А было давно. А даже могло и не быть. Как много, на счастье, нам помнить дано, Как много, на счастье, — забыть. В тот год окаянный, в той чёрной пыли, Омытые морем кровей, Они уходили – не с горстью земли, А с мудрою речью своей. И в старый-престарый прабабкин ларец Был каждый запрятать готов Не ветошь давно отзвеневших колец, А строки любимых стихов. А их увозили – пока – корабли, А их волокли поезда. И даже подумать они не могли, Что это «пока» — навсегда! И даже представить себе не могли, Что в майскую ночь наугад Они, прогулявши по рю Риволи, Не выйдут потом на Арбат. И в дым переулков – навстречу судьбе, И в склон переулков речных, Чтоб нежно лицо обжигало тебе Лохмотья черёмух ночных. Ну, ладно! И пусть – ни двора, ни кола — И это Париж, не Москва, Ты в окна гляди, как глядят в зеркала, И слушай шаги, как слова! Поклонимся низко сумевшим сберечь, Ронявшим и здесь невзначай Простые слова расставаний и встреч: «О, здравствуй, мой друг!», «О, прощай!». Вы их сохранили, вы их сберегли, Вы их пронесли сквозь года… И снова уходят в туман корабли, И плачут во тьме поезда. И в наших вещах не звенит серебро, И путь наш всё также суров, Но в сердце у нас благодать и добро Да строки любимых стихов. Поклонимся же низко парижской родне, Немецкой, английской, нью-йорской родне, И скажем – спасибо, друзья! Вы русскую речь закалили в огне В таком нестерпимом и жарком огне, Что жарче придумать нельзя. И нам её вместе хранить и беречь, Лелеять родные слова. А там где живёт наша русская речь, Там вечно Россия жива!..
Леночка
Александр Аркадьевич Галич
Апрельской ночью Леночка Стояла на посту. Красоточка-шатеночка Стояла на посту. Прекрасная и гордая, Заметна за версту, У выезда из города Стояла на посту. Судьба милиционерская — Ругайся цельный день, Хоть скромная,хоть дерзкая — Ругайся цельный день. Гулять бы ей с подругами И нюхать бы сирень! А надо с шоферюгами Ругаться цельный день Итак, стояла Леночка, Милиции сержант, Останкинская девочка, Милиции сержант. Иной снимает пеночки, Любому свой талант, А Леночка, а Леночка — Милиции сержант. Как вдруг она заметила — Огни летят, огни, К Москве из Шереметьева Огни летят, огни. Ревут сирены зычные, Прохожий — ни-ни-ни! На Лену заграничные Огни летят,огни! Дает отмашку Леночка, А ручка не дрожит, Чуть-чуть дрожит коленочка, А ручка не дрожит. Машины, чай, не в шашечку, Колеса — вжик да вжик! Дает она отмашечку, А ручка не дрожит. Как вдруг машина главная Свой замедляет ход. Хоть и была исправная, Но замедляет ход. Вокруг охрана стеночкой Из КГБ, но вот Машина рядом с Леночкой Свой замедляет ход. А в той машине писаный Красавец-эфиоп, Глядит на Лену пристально Красавец-эфиоп. И встав с подушки кремовой, Не промахнуться чтоб, Бросает хризантему ей Красавец-эфиоп! А утром мчится нарочный ЦК КПСС В мотоциклетке марочной ЦК КПСС. Он машет Лене шляпою, Спешит наперерез — Пожалте, Л.Потапова, В ЦК КПСС! А там на Старой площади, Тот самый эфиоп, Он чинно благодарствует И трет ладонью лоб, Поскольку званья царского Тот самый эфиоп! Уж свита водки выпила, А он глядит на дверь, Сидит с моделью вымпела И все глядит на дверь. Все потчуют союзника, А он сопит, как зверь, Но тут раздалась музыка И отворилась дверь : Вся в тюле и в панбархате В зал Леночка вошла. Все прямо так и ахнули, Когда она вошла. И сам красавец царственный, Ахмет Али-Паша Воскликнул — вот так здравствуйте! — Когда она вошла. И вскоре нашу Леночку Узнал весь белый свет, Останкинскую девочку Узнал весь белый свет — Когда, покончив с папою, Стал шахом принц Ахмет, Шахиню Л.Потапову Узнал весь белый свет!
Закон природы
Александр Аркадьевич Галич
Ать-два, левой-правой, Три-четыре, левой-правой, Ать-два-три, Левой, два-три! Отправлен взвод в ночной дозор Приказом короля. Выводит взвод тамбур-мажор, Тра-ля-ля-ля-ля-ля! Эй, горожане, прячьте жен, Не лезьте сдуру на рожон! Выводит взвод тамбур-мажор — Тра-ля-ля-ля! Пусть в бою труслив, как заяц, И деньжат всегда в обрез, Но зато - какой красавец! Черт возьми, какой красавец! И какой на вид храбрец! Ать-два, левой-правой, Три-четыре, левой-правой, Ать-два-три, Левой, два-три! Проходит пост при свете звезд, Дрожит под ним земля, Выходит пост на Чертов мост, Тра-ля-ля-ля-ля-ля! Чеканя шаг, при свете звезд На Чертов мост выходит пост, И, раскачавшись, рухнул мост — Тра-ля-ля-ля! Целый взвод слизнули воды, Как корова языком, Потому что у природы Есть такой закон природы — Колебательный закон! Ать-два, левой-правой, Три-четыре, левой-правой, Ать-два-три, Левой, два-три! Давно в музей отправлен трон, Не стало короля, Но существует тот закон, Тра-ля-ля-ля-ля-ля! И кто с законом не знаком, Пусть учит срочно тот закон, Он очень важен, тот закон, Тра-ля-ля-ля! Повторяйте ж на дорогу Не для кружева-словца, А поверьте, ей-же-богу, Если все шагают в ногу — Мост об-ру-ши-ва-ет-ся! Ать-два, левой-правой, Три-четыре, правой-левой, Ать-два-три, Левой, правой — Кто как хочет!
Песня о синей птице
Александр Аркадьевич Галич
Был я глупый тогда и сильный, Всё мечтал я о птице синей, А нашел её синий след — Заработал пятнадцать лет: Было время — за синий цвет Получали пятнадцать лет! Не солдатами — номерами Помирали мы, помирали. От Караганды по Нарым — Вся земля как сплошной нарыв! Воркута, Инта, Магадан! Кто вам жребий тот нагадал?! То нас шмон трясёт, а то цинга! И чуть не треть ээка из ЦК. Было время — за красный цвет Добавляли по десять лет! А когда пошли миром грозы — Мужики — на фронт, бабы — в слёзы! В жёлтом мареве горизонт, А нас из лагеря да на фронт! Севастополь, Курск, город Брест… Нам слепил глаза жёлтый блеск. А как жёлтый блеск стал белеть, Стали глазоньки столбенеть! Ох, сгубил ты нас, жёлтый цвет! Мы на свет глядим, а света нет! Покалечены наши жизни! А может, дело всё в дальтонизме?! Может, цвету цвет не чета, А мы не смыслим в том ни черта?! Так подчаль меня, друг, за столик, Ты дальтоник, и я дальтоник. Разберемся ж на склоне лет, За какой мы погибли цвет!
Петербургский романс
Александр Аркадьевич Галич
*«Жалеть о нем не должно, … он сам виновник всех своих злосчастных бед, Терпя, чего терпеть без подлости — не можно…» Н. Карамзин* …Быть бы мне поспокойней, Не казаться, а быть! …Здесь мосты, словно кони — По ночам на дыбы! Здесь всегда по квадрату На рассвете полки — От Синода к Сенату, Как четыре строки! Здесь, над винною стойкой, Над пожаром зари Наколдовано столько, Набормотано столько, Наколдовано столько, Набормотано столько, Что пойди — повтори! Все земные печали — Были в этом краю… Вот и платим молчаньем За причастность свою! Мальчишки были безусы — Прапоры и корнеты, Мальчишки были безумны, К чему им мои советы?! Лечиться бы им, лечиться, На кислые ездить воды — Они ж по ночам: «Отчизна! Тираны! Заря свободы!» Полковник я, а не прапор, Я в битвах сражался стойко, И весь их щенячий табор Мне мнился игрой, и только. И я восклицал: «Тираны!» И я прославлял свободу, Под пламенные тирады Мы пили вино, как воду. И в то роковое утро, (Отнюдь не угрозой чести!) Казалось, куда как мудро Себя объявить в отъезде. Зачем же потом случилось, Что меркнет копейкой ржавой Всей славы моей лучинность Пред солнечной ихней славой?! …Болят к непогоде раны, Уныло проходят годы… Но я же кричал: «Тираны!» И славил зарю свободы! Повторяется шепот, Повторяем следы. Никого еще опыт Не спасал от беды! О, доколе, доколе, И не здесь, а везде Будут Клодтовы кони — Подчиняться узде?! И все так же, не проще, Век наш пробует нас — Можешь выйти на площадь, Смеешь выйти на площадь, Можешь выйти на площадь, Смеешь выйти на площадь В тот назначенный час?! Где стоят по квадрату В ожиданьи полки — От Синода к Сенату, Как четыре строки?!
Жуткое столетие
Александр Аркадьевич Галич
В понедельник (дело было к вечеру, Голова болела — прямо адово) Заявляюсь я в гараж к диспетчеру, Говорю, что мне уехать надобно. Говорю, давай путёвку выпиши, Чтоб куда подале да посеверней! Ты меня не нюхай, я не выпивши, Это я с тоски такой рассеянный. Я гулял на свадьбе в воскресение, Тыкал вилкой в винегрет, закусывал, Только я не пил за счастье Ксенино, И вообще не пил, а так… присутствовал. Я ни шкалика и ни полшкалика, А сидел жевал горбушку чёрного, Всё глядел на Ксенькина очкарика, Как он строил из себя учёного. А я, может, сам из семинарии. Может, шоферюга я по случаю, Вижу, даже гости закемарили, Даже Ксенька, вижу, туча тучею. Ну а он поёт, как хор у всенощной, Всё про иксы, игреки да синусы, А костюмчик — и взглянуть-то не на что: Индпошив, фасончик «на-ка, выкуси»! И живёт-то он не в Дубне атомной, А в НИИ каком-то под Каширою, Врет, что он там шеф над автоматною Электронно-счётною машиною. Дескать, он прикажет ей: помножь-ка мне Двадцать пять на девять с одной сотою, — И сидит потом, болтает ножками, Сам сачкует, а она работает. А она работает без ропота, Огоньки на пульте обтекаемом! Ну, а нам-то, нам-то среди роботов, Нам что делать, людям неприкаянным?! В общем, слушал я, как замороженный, А потом меня как чтой-то подняло. Встал, сказал: — За счастье новорожденной! Может, кто не понял — Ксенька поняла! И ушёл я, не было двенадцати, Хлопнул дверью — празднуйте, соколики! И в какой-то вроде бы прострации Я дошёл до станции «Сокольники». В автомат пятак засунул молча я, Будто бы в копилку на часовенку, Ну а он залязгал, сука волчая, И порвал штаны мне снизу доверху. Дальше я не помню, дальше — кончики! Плакал я и бил его ботинкою, Шухера свистели в колокольчики, Граждане смеялись над картинкою. Так давай, папаша, будь союзником, До суда поезжу дни последние, Ах, обрыдла мне вся эта музыка, Это автоматное столетие!
Упражнения для правой и левой руки
Александр Аркадьевич Галич
1. Для правой руки Аллегро модерато Весь год — ни валко и ни шатко, И все, как прежде, в январе. Но каждый день горела шапка, Горела шапка на воре. А вор белье тащил с забора, Снимал с прохожего пальто, И так вопил: — Держите вора! Что даже верил кое-кто! 2. Для левой руки Маэстозо Ты прокашляйся, февраль, прометелься, Грянь морозом на ходу, с поворотца! Промотали мы свое прометейство, Проворонили свое первородство! Что ж, утешимся больничной палатой, Тем, что можно ни на что не решаться… Как объелись чечевичной баландой — Так не в силах до сих пор отдышаться! 3. Для обеих рук Виваче Кто безгласных разводит рыбок, Кто — скупец — бережет копейку, А я поеду на птичий рынок И куплю себе канарейку. Все полста отвалю, ни гривну Привезу ее, кроху, на дом, Обучу канарейку гимну, Благо слов ей учить не надо! Соловей, соловей, пташечка, Канареечка жалобно свистит : — Союз нерушимый республик свободных…
Баллада о стариках и старухах
Александр Аркадьевич Галич
Баллада о стариках и старухах, с которыми я вместе жил и лечился в санатории областного совета профсоюза в 110 км от Москвы Все завидовали мне: «Эко денег!» Был загадкой я для старцев и стариц. Говорили про меня: «Академик!» Говорили: «Генерал! Иностранец!» О, бессонниц и снотворных отрава! Может статься, это вы виноваты, Что привиделась мне вздорная слава В полумраке санаторной палаты? А недуг со мной хитрил поминутно: То терзал, то отпускал на поруки. И всё было мне так страшно и трудно, А труднее всего — были звуки. Доминошники стучали в запале, Привалившись к покорябанной пальме. Старцы в чёсанках с галошами спали Прямо в холле, как в общественной спальне. Я неслышно проходил: «Англичанин!» Я «козла» не забивал: «Академик!» И звонки мои в Москву обличали: «Эко денег у него, эко денег!» И казалось мне, что вздор этот вечен, Неподвижен, точно солнце в зените… И когда я говорил: «Добрый вечер!», Отвечали старики: «Извините». И кивали, как глухие глухому, Улыбались не губами, а краем: *«Мы, мол, вовсе не хотим по-плохому, Но как надо, извините, не знаем…»* Я твердил им в их мохнатые уши, В перекурах за сортирною дверью: «Я такой же, как и вы, только хуже» И поддакивали старцы, не веря. И в кино я не ходил: «Ясно, немец!» И на танцах не бывал: «Академик!» И в палатке я купил чай и перец: «Эко денег у него, эко денег!» Ну и ладно, и не надо о славе… Смерть подарит нам бубенчики славы! А живём мы в этом мире послами Не имеющей названья державы…
Фарс-гиньоль
Александр Аркадьевич Галич
…Все засранцы, все нахлебники — Жрут и пьют, и воду месят, На одни, считай, учебники Чуть не рупь уходит в месяц! Люська-дура заневестила, Никакого с нею слада! А у папеньки-то шестеро, Обо всех подумать надо — Надо и того купить, и сего купить, А на копеечки-то вовсе воду пить, А сырку к чайку или ливерной — Тут двугривенный, там двугривенный, А где ж их взять?! Люське-дурочке все хаханьки, Все малина ей, калина, А Никитушка-то махонький Чуть не на крик от колита! Подтянул папаша помочи, И, с улыбкой незавидной, Попросил папаша помощи В кассе помощи взаимной. Чтоб и того купить, и сего купить, А на копеечки-то вовсе воду пить, А сырку к чайку или ливерной — Тут двугривенный, там двугривенный, А где ж их взять?! Попросил папаня слезно и Ждет решенья, нет покоя… Совещанье шло серьезовое, И решение такое: Подмогнула б тебе касса, но Кажный рупь — догнать Америку! Посему тебе отказано, Но сочувствуем, поелику Надо ж и того купить, и сего купить, А на копеечки-то вовсе воду пить, А сырку к чайку или ливерной — Там двугривенный, тут двугривенный, А где ж их взять?!Вот он запил, как залеченный, Два раза бил морду Люське, А в субботу поздно вечером Он повесился на люстре… Ой, не надо «скорой помощи»! Нам бы медленную помощь! — «Скорый» врач обрезал помочи И сказал, что помер в полночь… Помер смертью незаметною, Огорчения не вызвал, Лишь записочку предсмертную Положил на телевизор — Что, мол, хотел он и того купить, и сего купить, А на копеечки-то вовсе воду пить! А сырку к чайку или ливерной — Тут двугривенный, там двугривенный, А где ж их взять?!
Всё наладится, образуется
Александр Аркадьевич Галич
Всё наладится, образуется, Так что незачем зря тревожиться. Все безумные образумятся, Все итоги непременно подытожатся. Были гром и град, были бедствия, Будут тишь да гладь, благоденствие, Ах, благоденствие! Всё наладится, образуется, Виноватые станут судьями. Что забудется, то забудется: Сказки — сказками, будни — буднями. Всё наладится, образуется, Никаких тревог не останется. И покуда не наказуется, Безнаказанно и мирно будем стариться.
Засыпая и просыпаясь
Александр Аркадьевич Галич
Все снежком январским припорошено, Стали ночи долгие лютей… Только потому, что так положено, Я прошу прощенья у людей. Воробьи попрятались в скворешники, Улетели за море скворцы… Грешного меня — простите, грешники, Подлого — простите, подлецы! Вот горит звезда моя субботняя, Равнодушна к лести и к хуле… Я надену чистое исподнее, Семь свечей расставлю на столе. Расшумятся к ночи дурни-лабухи — Ветра и поземки чертовня… Я усну, и мне приснятся запахи Мокрой шерсти, снега и огня. А потом из прошлого бездонного Выплывет озябший голосок — Это мне Арина Родионовна Скажет: "Нит гедайге, спи, сынок Сгнило в вошебойке платье узника, Всем печалям подведен итог, А над Бабьим Яром — смех и музыка… Так что все в порядке, спи сынок. Спи, но в кулаке зажми оружие — Ветхую Давидову пращу!" …Люди мне простят от равнодушия, Я им — равнодушным — не прощу! Нит гедайге — не расстраивайся, не огорчайся
Песок Израиля
Александр Аркадьевич Галич
Вспомни: На этих дюнах, под этим небом, Наша — давным-давно — началась судьба. С пылью дорог изгнанья и с горьким хлебом, Впрочем, за это тоже: — Тода раба! Только Ногой ты ступишь на дюны эти, Болью — как будто пулей — прошьет висок, Словно из всех песочных часов на свете Кто-то — сюда веками — свозил песок! Видишь — Уже светает над краем моря, Ветер — далекий благовест — к нам донес, Волны подходят к дюнам, смывая горе, Сколько — уже намыто — утрат и слез?! Сколько Утрат, пожаров и лихолетий? Скоро ль сумеем им подвести итог?! Помни — Из всех песочных часов на свете Кто-то — сюда веками — свозил песок!