Палата номер 6

Александр Башлачев

Хотел в Алма-Ату — приехал в Воркуту. Строгал себе лапту, а записали в хор. Хотелось «Беломор» — в продаже только «Ту» Хотелось телескоп — а выдали топор.

Хотелось закурить — но здесь запрещено. Хотелось закирять — но высохло вино. Хотелось объяснить — сломали два ребра. Пытался возразить, но били мастера.

Хотелось одному — приходится втроем. Надеялся уснуть — командуют: «Подъем!» Плюю в лицо слуге по имени народ. Мне нравится БГ, а не наоборот.

Хотелось полететь — приходится ползти. Старался доползти — застрял на полпути. Ворочаюсь в грязи. А если встать, пойти? За это мне грозит от года до пяти.

Хотелось закричать — приказано молчать. Попробовал ворчать — но могут настучать. Хотелось озвереть, кусаться и рычать. Пытался умереть — успели откачать.

Могли и не успеть. Спасибо главврачу За то, что ничего теперь хотеть я не хочу. Психически здоров. Отвык и пить, и есть. Спасибо, Башлачев. Палата номер шесть.

Похожие по настроению

В чистом поле дожди

Александр Башлачев

В чистом поле — дожди косые. Эй, нищета — за душой ни копья! Я не знал, где я, где Россия И куда же я без нея? Только время знобит, колотит. Кто за всех, если дух — на двух? В третьей роте без крайней плоти Безымянный поет петух. Не умею ковать железо я — Ох, до носу мне черный дым! На Второй Мировой поэзии Призван годным и рядовым. В чистом поле — дожди косые, Да нет ни пропасти, ни коня. Я не знал, как любить Россию, А куда ж она без меня? И можно песенку прожить иначе, Можно ниточку оборвать. Только вырастет новый мальчик За меня, гада, воевать. Так слушайте, как же нам всем не стыдно? Эй, ап — спасите ваши души! Знаешь, стыдно, когда не видно, Что услышал ты то, что слушал. Стань живым — доживешь до смерти. Гляди в омут и верь судьбе — Как записке в пустом конверте, Адресованный сам себе. Там, где ночь разотрет тревога, Там, где станет невмоготу — Вот туда тебе и дорога, Наверстаешь свою версту. В черных пятнах родимой злости Грех обиженным дуракам. А деньги — что ж, это те же гвозди, И так же тянутся к нашим рукам. Но я разгадан своей тетрадкой — Топором меня в рот рубите! Эх, вот так вот прижмет рогаткой — И любить или не любить! А тех, кто знает, жалеть не надо. А кровь — она ох, красна на миру! Пожалейте сестру, как брата — Я прошу вас, а то помру. А с любовью — да Бог с ней, с милой… Потому, как виновен я. А по ми не скули, помилуй, Плачь по всем, плачь, аллилуйя! В чистом поле — дожди косые. Да мне не нужно ни щита, ни копья. Я увидел тебя, Россия. А теперь посмотри, где я. И я готов на любую дыбу. Подними меня, милая, ох! Я за все говорю — спасибо. Ох, спаси меня, спаси, Бог!

Жизнь моего приятеля

Александр Александрович Блок

1 Весь день — как день: трудов исполнен малых И мелочных забот. Их вереница мимо глаз усталых Ненужно проплывет. Волнуешься, — а в глубине покорный: Не выгорит — и пусть. На дне твоей души, безрадостной и черной, Безверие и грусть. И к вечеру отхлынет вереница Твоих дневных забот. Когда ж морозный мрак засмотрится столица И полночь пропоет, — И рад бы ты уснуть, но — страшная минута! Средь всяких прочих дум — Бессмысленность всех дел, безрадостность уюта Придут тебе на ум. И тихая тоска сожмет так нежно горло: Ни охнуть, ни вздохнуть, Как будто ночь на всё проклятие простерла, Сам дьявол сел на грудь! Ты вскочишь и бежишь на улицы глухие, Но некому помочь: Куда ни повернись — глядит в глаза пустые И провожает — ночь. Там ветер над тобой на сквозняках простонет До бледного утра; Городовой, чтоб не заснуть, отгонит Бродягу от костра… И, наконец, придет желанная усталость, И станет всё равно… Что Совесть? Правда? Жизнь? Какая это малость! Ну, разве не смешно? 11 февраля 1914 Поглядите, вот бессильный, Не умевший жизнь спасти, И она, как дух могильный, Тяжко дремлет взаперти. В голубом морозном своде Так приплюснут диск больной, Заплевавший всё в природе Нестерпимой желтизной. Уходи и ты. Довольно Ты терпел, несчастный друг, От его тоски невольной, От его невольных мук. То, что было, миновалось, Ваш удел на все похож: Сердце к правде порывалось, Но его сломила ложь. 30 декабря 1913 Всё свершилось по писаньям: Остудился юный пыл, И конец очарованьям Постепенно наступил. Был в чаду, не чуя чада, Утешался мукой ада, Перечислил все слова, Но — болела голова… Долго, жалобно болела, Тело тихо холодело, Пробудился: тридцать лет. Хвать-похвать, — а сердца нет. Сердце — крашеный мертвец. И, когда настал конец, Он нашел весьма банальной Смерть души своей печальной. 30 декабря 1913 Когда невзначай в воскресенье Он душу свою потерял, В сыскное не шел отделенье, Свидетелей он не искал. А было их, впрочем, не мало: Дворовый щенок голосил, В воротах старуха стояла, И дворник на чай попросил. Когда же он медленно вышел, Подняв воротник, из ворот, Таращил сочувственно с крыши Глазищи обмызганный кот. Ты думаешь, тоже свидетель? Так он и ответит тебе! В такой же гульбе Его добродетель! 30 декабря 1912 Пристал ко мне нищий дурак, Идет по пятам, как знакомый. «Где деньги твои?» — «Снес в кабак». — «Где сердце?» — «Закинуто в омут». «Чего ж тебе надо?» — «Того, Чтоб стал ты, как я, откровенен, Как я, в униженьи, смиренен, А больше, мой друг, ничего». «Что лезешь ты в сердце чужое? Ступай, проходи, сторонись!» — «Ты думаешь, милый, нас двое? Напрасно: смотри, оглянись…» И правда (ну, задал задачу!) Гляжу — близь меня никого… В карман посмотрел — ничего… Взглянул в свое сердце… и плачу. 30 декабря 1913 День проходил, как всегда: В сумасшествии тихом. Все говорили кругом О болезнях, врачах и лекарствах. О службе рассказывал друг, Другой — о Христе, О газете — четвертый. Два стихотворца (поклонники Пушкина) Книжки прислали С множеством рифм и размеров. Курсистка прислала Рукопись с тучей эпиграфов (Из Надсона и символистов). После — под звон телефона — Посыльный конверт подавал, Надушённый чужими духами. Розы поставьте на стол — Написано было в записке, И приходилось их ставить на стол… После — собрат по перу, До глаз в бороде утонувший, О причитаньях у южных хорватов Рассказывал долго. Критик, громя футуризм, Символизмом шпынял, Заключив реализмом. В кинематографе вечером Знатный барон целовался под пальмой С барышней низкого званья, Ее до себя возвышая… Всё было в отменном порядке. От с вечера крепко уснул И проснулся в другой стране. Ни холод утра, Ни слово друга, Ни дамские розы, Ни манифест футуриста, Ни стихи пушкиньянца, Ни лай собачий, Ни грохот тележный — Ничто, ничто В мир возвратить не могло… И что поделаешь, право, Если отменный порядок Милого дольнего мира В сны иногда погрузит, И в снах этих многое снится… И не всегда в них такой, Как в мире, отменный порядок… Нет, очнешься порой, Взволнован, встревожен Воспоминанием смутным, Предчувствием тайным… Буйно забьются в мозгу Слишком светлые мысли… И, укрощая их буйство, Словно пугаясь чего-то, — не лучше ль, Думаешь ты, чтоб и новый День проходил, как всегда: В сумасшествии тихом? 24 мая 1914 Говорят черти: Греши, пока тебя волнуют Твои невинные грехи, Пока красавицы колдуют Твои греховные стихи. На утешенье, на забаву Пей искрометное вино, Пока вино тебе по нраву, Пока не тягостно оно. Сверкнут ли дерзостные очи — Ты их сверканий не отринь, Грехам, вину и страстной ночи Шепча заветное «аминь». Ведь всё равно — очарованье Пройдет, и в сумасшедший час Ты, в исступленном покаяньи, Проклясть замыслишь бедных, нас. И станешь падать — но толпою Мы все, как ангелы, чисты, Тебя подхватим, чтоб пятою О камень не преткнулся ты… 10 декабря 1915 Говорит смерть: Когда осилила тревога, И он в тоске обезумел, Он разучился славить бога И песни грешные запел. Но, оторопью обуянный, Он прозревал, и смутный рой Былых видений, образ странный Его преследовал порой. Но он измучился — и ранний Жар юности простыл — и вот Тщета святых воспоминаний Пред ним медлительно встает. Он больше ни во что не верит, Себя лишь хочет обмануть, А сам — к моей блаженной двери Отыскивает вяло путь. С него довольно славить бога — Уж он — не голос, только — стон. Я отворю. Пускай немного Еще помучается он. 10 декабря 1915

У кровати докторов

Давид Давидович Бурлюк

У кровати докторов Слышим сдержанное пенье Ветир далекий поведенье Изветшалый дряхлый ров Наступает передышка Мнет подушка вялый бок Тряска злоба и одышка Закисает желобок За окном плетется странник Моет дождь порог армяк Засосал его предбанник Весь раскис размяк И с улыбкою продажной Сел на изголовье туч Кузов-радость-солнце-важной Грязью бросивши онуч За его кривой спиною Умещусь я как нибудь Овеваем сединою Изрубивши камнем грудь.

Я сладко изнемог от тишины и снов…

Эдуард Багрицкий

Я сладко изнемог от тишины и снов, От скуки медленной и песен неумелых, Мне любы петухи на полотенцах белых И копоть древняя суровых образов. Под жаркий шорох мух проходит день за днем, Благочестивейшим исполненный смиреньем, Бормочет перепел под низким потолком, Да пахнет в праздники малиновым вареньем. А по ночам томит гусиный нежный пух, Лампада душная мучительно мигает, И, шею вытянув, протяжно запевает На полотенце вышитый петух. Так мне, о господи, ты скромный дал приют, Под кровом благостным, не знающим волненья, Где дни тяжелые, как с ложечки варенье, Густыми каплями текут, текут, текут.

Песенка про психа из больницы имени Ганнушкина

Михаил Анчаров

Балалаечку свою Я со шкапа достаю, На Каначиковой даче Тихо песенку пою.Солнце село за рекой За приемный за покой. Отпустите, санитары, Посмотрите, я какой! Горы лезут в небеса, Дым в долине поднялся. Только мне на этой сопке Жить осталось полчаса. Скоро выйдет на бугор Диверсант — бандит и вор. У него патронов много — Он убьет меня в упор. На песчаную межу Я шнурочек привяжу — Может, этою лимонкой Я бандита уложу. Пыль садится на висок, Шрам повис наискосок, Молодая жизнь уходит Черной струйкою в песок. Грохот рыжего огня, Топот чалого коня… Приходи скорее, доктор! Может, вылечишь меня…

Казарма

Николай Клюев

Казарма мрачная с промёрзшими стенами, С недвижной полутьмой зияющих углов, Где зреют злые сны осенними ночами Под хриплый перезвон недремлющих часов, —Во сне и наяву встаёт из-за тумана Руиной мрачною из пропасти она, Как остров дикарей на глади океана, Полна зловещих чар и ужасов полна.Казарма дикая, подобная острогу, Кровавою мечтой мне в душу залегла, Ей молодость моя, как некоему богу, Вечерней жертвою принесена была.И часто в тишине полночи бездыханной Мерещится мне въявь военных плацев гладь, Глухой раскат шагов и рокот барабанный — Губительный сигнал: идти и убивать.Но рядом клик другой, могучее сторицей, Рассеивая сны, доносится из тьмы: «Сто раз убей себя, но не живи убийцей, Несчастное дитя казармы и тюрьмы!»

Если б жил я теперь не за Пресней

Сергей Клычков

Если б жил я теперь не за Пресней, Где труба заслонилась трубой, Ах, вот если… ещё бы раз если… За ворота я вышел бы с песней И расстался бы нежно с тобой! Я ушёл бы в туман на поляну И легко перенёс бы обман… И подплыла б луна, как беляна… И всплыла бы звезда-талисман! А теперь эти дни как оглобли! Словно скрип от колёс — эта жизнь! Не навек ли тогда, не по гроб ли Мы, не ведая слёз, поклялись? Кто же думал, что клятва — проклятье? Кто же знал, что так лживы слова? Что от нежного белого платья На заплатки пойдут рукава? Юность, юность! Залётная птица! Аль уж бороду мне отпустить? Аль уйти и ни с кем не проститься, Оглянуться с пути и простить? И страшусь я, и жду сам развязки… И беглец я, и… скорый гонец! Так у самой затейливой сказки Нехороший бывает конец… И когда я в глаза тебе гляну, Не поймёшь уж теперь… не поймёшь, Что луна на ущербе — беляна Аль из сердца исторгнутый нож?.. Ну и что ж? — Плакать тут, на народе, Душу черпая с самого дна? Всякий скажет: «Чудак или… вроде… Видно, кость ему ломит к погоде, И виски бередит седина!»

Бивак

Владимир Бенедиктов

Темно. Ни звездочки на черном неба своде. Под проливным дождем на длинном переходе Промокнув до костей, от сердца, до души, Пришли на место мы — и мигом шалаши Восстали, выросли. Ну слава богу: дома И — роскошь! — вносится в отрадный мой шалаш Сухая, свежая, упругая солома. ‘А чайник что? ‘ — Кипит. — О чай — спаситель наш! Он тут. Идет денщик — служитель ратных станов, И, слаще музыки, приветный звон стаканов Вдали уж слышится; и чайная струя Спешит стаканов ряд наполнить до края. Садишься и берешь — и с сладостной дрожью Пьешь нектар, радость пьешь, глотаешь милость божью. Нет, житель городской: как хочешь, величай Напиток жалкий свой, а только он не чай! Нет, люди мирные, когда вы не живали Бивачной жизнию, вы чаю не пивали. Глядишь: все движится, волнуется, кишит; Огни разведены — и что за чудный вид! Такого и во сне вы, верно, не видали: На грунте сумрачном необразимой дали Фигуры воинов, как тени, то черны, То алым пламенем красно освещены, Картинно видятся в различных положениях, Кругами, группами, в раскидистых движеньях, Облиты заревом, под искрами огней, Со всею прелестью голов их поседелых, Мохнатых их усов, нависших их бровей И глаз сверкающих и лиц перегорелых. Забавник — шут острит, и красное словцо И добрый, звонкий смех готовы налицо. Кругом и крик, и шум, и общий слитный говор. Пред нами вновь денщик: теперь уж, он как повар, Явился; ужин наш готов уже совсем. Спасибо, мой Ватель! Спасибо, мой Карем! Прекрасно! — И, делим живой артелью братской, Как вкусен без приправ простой кусок солдатской! Поели — на лоб крест — и на солому бух! И ж герой храпит во весь геройский дух. О богатырский сон! — Едва ль он перервется, Хоть гром из тучи грянь, обрушься неба твердь, Великий сон! — Он, глубже мне сдается, Чем тот, которому дано названье: смерть. Там спишь, а душу все подталкивает совесть И над ухом ее нашептывает повесть Минувших дней твоих; — а тут… но барабан Вдруг грянул — и восстал, воспрянул ратный стан.

Окна во двор

Владислав Ходасевич

Несчастный дурак в колодце двора Причитает сегодня с утра, И лишнего нет у меня башмака, Чтоб бросить его в дурака. Кастрюли, тарелки, пьянино гремят, Баюкают няньки крикливых ребят. С улыбкой сидит у окошка глухой, Зачарован своей тишиной. Курносый актер перед пыльным трюмо Целует портреты и пишет письмо,- И, честно гонясь за правдивой игрой, В шестнадцатый раз умирает герой. Отец уж надел котелок и пальто, Но вернулся, бледный как труп: «Сейчас же отшлепать мальчишку за то, Что не любит луковый суп!» Небритый старик, отодвинув кровать, Забивает старательно гвоздь, Но сегодня успеет ему помешать Идущий по лестнице гость. Рабочий лежит на постели в цветах. Очки на столе, медяки на глазах Подвязана челюсть, к ладони ладонь. Сегодня в лед, а завтра в огонь. Что верно, то верно! Нельзя же силком Девчонку тащить на кровать! Ей нужно сначала стихи почитать, Потом угостить вином… Вода запищала в стене глубоко: Должно быть, по трубам бежать нелегко, Всегда в тесноте и всегда в темноте, В такой темноте и такой тесноте!

Курит сутки подряд и не спит человек

Юлия Друнина

Курит сутки подряд и не спит человек, На запавших висках — ночью выпавший снег. Человек независим, здоров и любим — Почему он не спит? Что за тучи над ним? Человек оскорблён… Разве это — беда? Просто нервы искрят, как в грозу провода. Зажигает он спичку за спичкой подряд, Пожимая плечами, ему говорят: — Разве это беда? Ты назад оглянись: Не такое с тобою случалось за жизнь! Кто в твоих переплётах, старик, побывал, Должен быть как металл, тугоплавкий металл! Усмехнувшись и тронув нетающий снег, Ничего не ответил седой человек…

Другие стихи этого автора

Всего: 54

Абсолютный вахтер

Александр Башлачев

Этот город скользит и меняет названья. Этот адрес давно кто-то тщательно стер. Этой улицы нет, а на ней нету зданья, Где всю ночь правит бал Абсолютный Вахтер. Он отлит в ледяную, нейтральную форму. Он тугая пружина. Он нем и суров. Генеральный хозяин тотального шторма Гонит пыль по фарватеру красных ковров. Он печатает шаг, как чеканят монеты. Он обходит дозором свой архипелаг. Эхо гипсовых горнов в пустых кабинетах Вызывает волнение мертвых бумаг. Алый факел — мелодию белой темницы — Он несет сквозь скупую гармонию стен. Он выкачивает звуки резиновым шприцем Из колючей проволоки наших вен. В каждом гимне — свой долг, в каждом марше — порядок. Механический волк на арене лучей. Безупречный танцор магаданских площадок. Часовой диск-жокей бухенвальдских печей. Лакированный спрут, он приветлив и смазан, И сегодняшний бал он устроил для вас. Пожилой патефон, подчиняясь приказу, Забирает иглой ностальгический вальс. Бал на все времена! Ах, как сентиментально… И паук — ржавый крест — спит в золе наших звезд. И мелодия вальса так документальна, Как обычный арест, как банальный донос. Как бесплатные танцы на каждом допросе, Как татарин на вышке, рванувший затвор. Абсолютный Вахтер — ни Адольф, ни Иосиф, — Дюссельдорфский мясник да пскопской живодер. Полосатые ритмы синкопой на пропуске. Блюзы газовых камер и свинги облав. Тихий плач толстой куклы, разбитой при обыске, Бесконечная пауза выжженных глав. Как жестоки романсы патрульных уставов И канцонов концлагерных нар звукоряд. Бьются в вальсе аккорды хрустящих суставов, И решетки чугунной струною звенят. Вой гобоев ГБ в саксофонах гестапо, И все тот же калибр тех же нот на листах. Эта линия жизни — цепь скорбных этапов На незримых и призрачных жутких фронтах. Абсолютный Вахтер — лишь стерильная схема, Боевой механизм, постовое звено. Хаос солнечных дней ночь приводит в систему Под названьем… да, впрочем, не все ли равно. Ведь этот город скользит и меняет названья, Этот адрес давно кто-то тщательно стер. Этой улицы нет, а на ней нету зданья, Где всю ночь правит бал Абсолютный Вахтер.

В чистом поле дожди

Александр Башлачев

Верка, Надька и Любка

Александр Башлачев

Когда дважды два было только четыре, Я жил в небольшой коммунальной квартире. Работал с горшком, и ночник мне светил Но я был дураком и за свет не платил. Я грыз те же книжки с чайком вместо сушки, Мечтал застрелиться при всех из Царь-пушки, Ломал свою голову ввиде подушки. Эх, вершки-корешки! От горшка до макушки Обычный крестовый дурак. — Твой ход, — из болот зазывали лягушки. Я пятился задом, как рак. Я пил проявитель, я пил закрепитель, Квартиру с утра превращал в вытрезвитель, Но не утонул ни в стакане, ни в кубке. Как шило в мешке — два смешка, три насмешки — Набитый дурак, я смешал в своей трубке И разом в орла превратился из решки. И душу с душком, словно тело в тележке, Катал я и золотом правил орешки, Но чем-то понравился Любке. Муку через муку поэты рифмуют. Она показала, где раки зимуют. Хоть дело порой доходило до драки — Я Любку люблю! А подробности — враки. Она даже верила в это сама. Мы жили в то время в холерном бараке — Холерой считалась зима. И Верка-портниха сняла с Любки мерку — Хотел я ей на зиму шубу пошить. Но вдруг оказалось, что шуба — на Верку. Я ей предложил вместе с нами пожить. И в картах она разбиралась не в меру — Ходила с ума эта самая Вера. Очнулась зима и прогнала холеру. Короче стал список ночей. Да Вера была и простой и понятной, И снегом засыпала белые пятна, Взяла агитацией в корне наглядной И воском от тысяч свечей. И шило в мешке мы пустили на мыло. Святою водой наш барак затопило. Уж намылились мы, но святая вода На метр из святого и твердого льда. И Вера из шубы скроила одьяло. В нем дырка была — прям так и сияла. Закутавшись в дырку, легли на кровать И стали, как раки, втроем зимовать. Но воду почуяв — да сном или духом — В матросской тельняшке явилась Надюха. Я с нею давно грешным делом матросил, Два раза матрасил, да струсил и бросил. Не так молода, но совсем не старуха, Разбила паркеты из синего льда. Зашла навсегда попрощаться Надюха, Да так и осталась у нас навсегда. Мы прожили зиму активно и дружно. И главное дело — оно нам было не скучно. И кто чем богат, тому все были рады. Но все-таки просто визжали они, Когда рядом с ритмами светской эстрады Я сам, наконец, взял гитару в клешни. Не твистом свистел мой овраг на горе. Я все отдавал из того, что дано. И мозг головной вырезал на коре: Надежда плюс Вера, плюс Саша, плюс Люба Плюс тетя Сережа, плюс дядя Наташа… Короче, не все ли равно. Я пел это в темном холодном бараке, И он превращался в обычный дворец. Так вот что весною поделывают раки! И тут оказалось, что я — рак-отец. Сижу в своем теле, как будто в вулкане. Налейте мне свету из дырки окна! Три грации, словно три грани в стакане. Три грани в стакане, три разных мамани, Три разных мамани, а дочка одна. Но следствия нет без особых причин. Тем более, вроде не дочка, а сын. А может — не сын, а может быть — брат, Сестра или мать или сам я — отец, А может быть, весь первомайский парад! А может быть, город весь наш — Ленинград!.. Светает. Гадаю и наоборот. А может быть — весь наш советский народ. А может быть, в люльке вся наша страна! Давайте придумывать ей имена.

Ванюша

Александр Башлачев

Как ходил Ванюша бережком вдоль синей речки Как водил Ванюша солнышко на золотой уздечке Душа гуляла Душа летела Душа гуляла В рубашке белой Да в чистом поле Все прямо прямо И колокольчик Был выше храма Да в чистом поле Да с песней звонкой Но капля крови на нитке тонкой Уже сияла, уже блестела Спасая душу, Врезалась в тело. Гулял Ванюша вдоль синей речки И над обрывом Раскинул руки То ли для объятия То ли для распятия Как несло Ванюху солнце на серебряных подковах И от каждого копыта по дороге разбегалось двадцать пять рублей целковых. Душа гуляет. Душа гуляет Да что есть духу пока не ляжешь, Гуляй Ванюха! Идешь ты, пляшешь! Гуляй, собака, живой покуда! Из песни — в драку! От драки — к чуду! Кто жив, тот знает — такое дело! Душа гуляет и носит тело. Водись с любовью! Любовь, Ванюха, Не переводят единым духом. Возьмет за горло — и пой, как можешь, Как сам на душу свою положишь. Она приносит огня и хлеба, Когда ты рубишь дорогу к небу. Оно в охотку. Гори, работа! Да будет водка горька от пота! Шальное сердце руби в окрошку! Рассыпь, гармошка! Скользи, дорожка! Рассыпь, гармошка! Да к плясу ноги! А кровь играет! Душа дороги не разбирает. Через сугробы, через ухабы… Молитесь, девки. Ложитесь, бабы. Ложись, кобылы! Умри, старуха! В Ванюхе силы! Гуляй, Ванюха! Танцуй от печки! Ходи в присядку! Рвани уздечки! И душу — в пятку. Кто жив, тот знает. Такое дело. Душа гуляет — заносит тело. Ты, Ванюша, пей да слушай — Однова теперь живем. Непрописанную душу Одним махом оторвем. Хошь в ад, хошь — в рай, Куда хочешь — выбирай. Да нету рая, нету ада, Никуда теперь не надо. Вот так штука, вот так номер! Дата, подпись и печать, И живи пока не помер — По закону отвечать. Мы с душою нынче врозь. Пережиток, в опчем. Оторви ее да брось — Ножками потопчем, Нету мотива без коллектива. А какой коллектив, Такой выходит и мотив. Ох, держи, а то помру В остроте момента! В церкву едут по утру Все интеллигенты. Были — к дьякону, к попу ли, Интересовалися. Сине небо вниз тянули. Тьфу ты! Надорвалися… Душу брось да растопчи. Мы слюною плюнем. А заместо той свечи Кочергу засунем. А Ванюше припасла Снега на закуску я. Сорок градусов тепла Греют душу русскую. Не сестра да не жена, Да верная отдушина… Не сестра да не жена, Да верная отдушина Как весь вечер дожидалося Ивана у трактира красно солнце Колотило снег копытом, и летели во все стороны червонцы Душа в загуле. Да вся узлами. Да вы ж задули Святое пламя! Какая темень. Тут где-то вроде душа гуляет Да кровью бродит, умом петляет. Чего-то душно. Чего-то тошно. Чего-то скушно. И всем тревожно. Оно тревожно и страшно, братцы! Да невозможно приподыматься. Да, может, Ванька чего сваляет? А ну-ка, Ванька! Душа гуляет! Рвани, Ванюша! Чего не в духе? Какие лужи? Причем тут мухи? Не лезьте в душу! Катитесь к черту! — Гляди-ка, гордый! А кто по счету? С вас аккуратом… Ох, темнотища! С вас аккуратом выходит тыща! А он рукою за телогрейку… А за душою — да ни копейки! Вот то-то вони из грязной плоти: — Он в водке тонет, а сам не плотит! И навалились, и рвут рубаху, И рвут рубаху, и бьют с размаху. И воют глухо. Литые плечи. Держись, Ванюха, они калечат! — Разбили рожу мою хмельную — Убейте душу мою больную! Вот вы сопели, вертели клювом, Да вы не спели. А я спою вам!… А как ходил Ванюша бережком вдоль синей речки! … А как водил Ванюша солнышко на золотой уздечке! Да захлебнулся. Пошла отрава. Подняли тело. Снесли в канаву. С утра обида. И кашель с кровью. И панихида у изголовья. И мне на ухо шепнули: — Слышал? Гулял Ванюха… Ходил Ванюха, да весь и вышел. Без шапки к двери. — Да что ты, Ванька? Да я не верю! Эй, Ванька, встань-ка! И тихо встанет печаль немая Не видя, звезды горят, костры ли. И отряхнется, не понимая, Не понимая, зачем зарыли. Пройдет вдоль речки Да темным лесом Да темным лесом Поковыляет, Из лесу выйдет И там увидит, Как в чистом поле Душа гуляет, Как в лунном поле Душа гуляет, Как в снежном поле.

Вишня

Александр Башлачев

В поле вишенка одна Ветерку кивает. Ходит юная княжна, Тихо напевает: — Что-то князя не видать, Песенки не слышно. Я его устала ждать, Замерзает вишня… В поле снег да тишина. Сказку прячет книжка. Веселей гляди, княжна, Да не будь трусишкой. Темной ночью до утра Звезды светят ясно. Жизнь — веселая игра, А игра прекрасна! Будь смела и будь нежна Даже с волком в поле. Только радуйся, княжна, Солнышку и воле. Будь свободна и люби Все, что сердцу мило. Только вишню не руби — В ней святая сила. Пусть весна нарядит двор В яркие одежды. Все, что будет до тех пор, Назовем надеждой. Нам ли плакать и скучать, Открывая двери? Свету теплого луча Верят даже звери. Всех на свете обними И осилишь стужу. Люди станут добрыми, Слыша твою душу. И войдет в твой терем князь, Сядет к изголовью… Все, что будет всякий раз, Назовешь любовью. Всем дается по душе, Всем на белом свете. В каждом добром мальчише, В женщинах и в детях. Эта песенка слышна, И поет Всевышний… Начинается весна, Расцветает вишня.

Вечный пост

Александр Башлачев

Засучи мне, Господи, рукава! Подари мне посох на верный путь! Я пойду смотреть, как твоя вдова В кулаке скрутила сухую грудь. В кулаке скрутила сухую грудь. Уронила кружево до зари. Подари мне посох на верный путь! Отнесу ей постные сухари. Отнесу ей черные сухари. Раскрошу да брошу до самых звезд. Гори-гори ясно! Гори… По Руси, по матушке — Вечный пост. Хлебом с болью встретят златые дни. Завернут в три шкуры да все ребром. Не собрать гостей на твои огни. Храни нас, Господи! Храни нас, покуда не грянет Гром! Завяжи мой влас песней на ветру! Положи ей властью на имена! Я пойду смотреть, как твою сестру Кроют сваты в темную, в три бревна. Как венчают в сраме, приняв пинком. Синяком суди, да ряди в ремни. Но сегодня вечером я тайком Отнесу ей сердце, летящее с яблони. Пусть возьмет на зуб, да не в квас, а в кровь. Коротки причастия на Руси. Не суди ты нас! На Руси любовь Испокон сродни всякой ереси. Испокон сродни черной ереси. На клинках клялись. Пели до петли. Да с кем не куролесь, где не колеси, А живи, как есть — в три погибели. Как в глухом лесу плачет черный дрозд. Как присело солнце с пустым ведром. Русую косу правит Вечный пост. Храни нас, Господи, покуда не грянет Гром! Как искали искры в сыром бору. Как писали вилами на Роду. Пусть пребудет всякому по нутру. Да воздастся каждому по стыду. Но не слепишь крест, если клином клин. Если месть — как место на звон мечом. Если все вершины на свой аршин. Если в том, что есть, видишь, что почем. Но серпы в ребре да серебро в ведре Я узрел, не зря. Я — боль яблока Господи, смотри! Видишь? На заре Дочь твоя ведет к роднику быка. Молнию замолви, благослови! Кто бы нас не пас, Худом ли, Добром... Вечный пост, умойся в моей любви! Небо с общину. Все небо с общину. Мы празднуем первый Гром!

Все будет хорошо

Александр Башлачев

Как из золота ведра каждый брал своим ковшом Все будет хорошо Ты только не пролей Страшно, страшно А ты гляди смелей Гляди да веселей Как из золота зерна каждый брал на каравай Все будет хорошо Велика казна Только, только Ты только не зевай, бери да раздавай Но что-то белый свет в крови Да что-то ветер за спиной Всем сестрам — по любви Ты только будь со мной Да только ты живи Только не бывать пусту Ой да месту святому Всем братьям — по кресту виноватому Только, только подмоги не проси Прими и донеси И поутру споет трубач Песенку твоей души Все будет хорошо Только ты не плачь Скоро, скоро Ты только не спеши Ты только не спеши

Время колокольчиков

Александр Башлачев

Долго шли зноем и морозами. Все снесли и остались вольными. Жрали снег с кашею березовой. И росли вровень с колокольнями. Если плач — не жалели соли мы. Если пир — сахарного пряника. Звонари черными мозолями Рвали нерв медного динамика. Но с каждым днем времена меняются. Купола растеряли золото. Звонари по миру слоняются. Колокола сбиты и расколоты. Что ж теперь ходим круг да около На своем поле — как подпольщики? Если нам не отлили колокол, Значит, здесь — время колокольчиков. Ты звени, звени, звени, сердце под рубашкою! Второпях — врассыпную вороны. Эй! Выводи коренных с пристяжкою, И рванем на четыре стороны. Но сколько лет лошади не кованы. Ни одно колесо не мазано. Плетки нет. Седла разворованы И давно все узлы развязаны. А на дожде — все дороги радугой! Быть беде. Нынче нам до смеха ли? Но если есть колокольчик под дугой, Так, значит, все. Давай, заряжай — поехали! Загремим, засвистим, защелкаем! Проберет до костей, до кончиков. Эй, Братва! Чуете печенками Грозный смех русских колокольчиков? Век жуем матюги с молитвами. Век живем — хоть шары нам выколи. Спим да пьем. Сутками и литрами. Не поем. Петь уже отвыкли. Долго ждем. Все ходили грязные. Оттого сделались похожие, А под дождем оказались разные. Большинство — честные, хорошие. И пусть разбит батюшка Царь-колокол Мы пришли. Мы пришли с гитарами. Ведь биг-бит, блюз и рок-н-ролл Околдовали нас первыми ударами. И в груди — искры электричества. Шапки в снег — и рваните звонче Свистопляс — славное язычество. Я люблю время колокольчиков.

Галактическая комедия

Александр Башлачев

Я твердо уверен, что где-то в галактике дальней, На пыльных тропинках, вдали от космических трасс, Найдется планета, похожая с нашей детально, И люди на ней совершенно похожи на нас. Мой город, и дом, и квартира отыщутся где-то. Согласно прописке, там занял пять метров жилья Мужчина, который курит мои сигареты И пьет жигулевское пиво не реже, чем я. У нас с ним одни и те же заботы. Он носит мой галстук, Он спорит с моей женой. И так же, как я, По утрам он спешит на работу, А вечером тем же автобусом едет домой. Ему точно так же бывает и грустно, и скучно. Бывает порою, что некому руку подать. Поэтому нам поскорее с ним встретиться нужно, Уж мы бы отлично сумели друг друга понять. Итак, решено! Отправляюсь на эту планету! Я продал часы, свою бритву и новый утюг. Дождался субботы. В субботу построил ракету. Встречай меня, парень! Встречай меня, преданный друг! Ведь у нас с тобой одни и те же заботы. Ты носишь мой галстук, Ты спишь с моею женой. И так же, как я, По утрам ты спешишь на работу, А вечером тем же автобусом едешь домой. Три дня я плутал переулками звездного мира, И к этой планете пришел на крутом вираже. Все точно совпало — и город, и номер квартиры, И те же соседи живут на одном этаже. Соседи сказали — случилось большое несчастье! Соседи мне сразу сказали, что в эти три дня Он бритву, часы и утюг променял на запчасти И тоже решил полететь — поглядеть на меня. Теперь его заботы — мои заботы. Ношу его галстук, Скандалю с его женой. И так же, как он, По утрам я спешу на работу, А вечером тем же автобусом еду домой. Я еду домой.

Все от винта

Александр Башлачев

Рука на плече. Печать на крыле. В казарме проблем — банный день. Промокла тетрадь. Я знаю, зачем иду по земле, Мне будет легко улетать. Без трех минут — бал восковых фигур. Без четверти — смерть. С семи драных шкур — шерсти клок. Как хочется жить. Не меньше, чем петь. Свяжи мою нить в узелок. Холодный апрель. Горячие сны. И вирусы новых нот в крови. И каждая цель ближайшей войны Смеется и ждет любви. Наш лечащий врач согреет солнечный шприц, И иглы лучей опять найдут нашу кровь. Не надо, не плачь. Сиди и смотри, Как горлом идет любовь. Лови ее ртом. Стаканы тесны. Торпедный аккорд — до дна. Рекламный плакат последней весны Качает квадрат окна. Дырявый висок. Слепая орда. Пойми, никогда не поздно снимать броню. Целуя кусок трофейного льда, Я молча иду к огню. Мы — выродки крыс. Мы — пасынки птиц. И каждый на треть — патрон. Сиди и смотри, как ядерный принц Несет свою плеть на трон. Не плачь, не жалей. Кого нам жалеть? Ведь ты, как и я, сирота. Ну, что ты? Смелей! Нам нужно лететь! А ну от винта! Все от винта!

Грибоедовский вальс

Александр Башлачев

В отдаленном совхозе «Победа» Был потрепанный старенький «ЗИЛ», А при нем был Степан Грибоедов, И на «ЗИЛе» он воду возил. Он справлялся с работой отлично, Был по обыкновению пьян. Словом, был человеком обычным Водовоз Грибоедов Степан. После бани он бегал на танцы. Так и щупал бы баб до сих пор, Но случился в деревне с сеансом Выдающийся гипнотизер. На заплеванной маленькой сцене Он буквально творил чудеса. Мужики выражали сомненье, И таращили бабы глаза. Он над темным народом смеялся. И тогда, чтоб проверить обман, Из последнего ряда поднялся Водовоз Грибоедов Степан. Он спокойно вошел на эстраду, И мгновенно он был поражен Гипнотическим опытным взглядом, Словно финским точеным ножом. И поплыли знакомые лица, И приснился невиданный сон: Видит он небо Аустерлица, Он не Степка, а Наполеон! Он увидел свои эскадроны, Он услышал раскаты стрельбы, Он заметил чужие знамена В окуляре подзорной трубы. Но он легко оценил положенье И движением властной руки Дал приказ о начале сраженья И направил в атаку полки. Опаленный горячим азартом, Он лупил в полковой барабан. Был неистовым он Бонапартом — Водовоз Грибоедов Степан. Пели ядра, и в пламени битвы Доставалось своим и врагам. Он плевался словами молитвы Незнакомым французским богам. Вот и все. Бой окончен. Победа. Враг повержен. Гвардейцы, шабаш! Покачнулся Степан Грибоедов, И слетела минутная блажь. На заплеванной сцене райклуба Он стоял, как стоял до сих пор. А над ним скалил желтые зубы Выдающийся гипнотизер. Он домой возвратился под вечер И глушил самогон до утра. Всюду чудился запах картечи И повсюду кричали «Ура!» Спохватились о нем только в среду. Дверь сломали и в хату вошли. А на них водовоз Грибоедов, Улыбаясь, глядел из петли. Он смотрел голубыми глазами. Треуголка упала из рук. И на нем был залитый слезами Императорский серый сюртук.

Искры

Александр Башлачев

Мы высекаем искры сами Назло тотальному потопу. Из искры возгорится пламя И больно обожжет нам… ж*пу.