Перейти к содержимому

Человек, строящий воздушные замки

Юрий Левитанский

Он лежит на траве под сосной на поляне лесной и, прищурив глаза, неотрывно глядит в небеса — не мешайте ему, он занят, он строит, он строит воздушные замки. Галереи и арки, балконы и башни, плафоны, колонны, пилоны, пилястры, рококо и барокко, ампир и черты современного стиля, и при всем совершенство пропорций, изящество линий — и какое богатство фантазии, выдумки, вкуса!На лугу, на речном берегу, при луне, в тишине, на душистой копне, он лежит на спине и, прищурив глаза, неотрывно глядит в небеса — не мешайте, он занят, он строит, он строит воздушные замки, он весь в небесах, в облаках, в синеве, еще масса идей у него в голове, конструктивных решений и планов, он уже целый город воздвигнуть готов, даже сто городов — заходите, когда захотите, берите, живите!Он лежит на спине, на дощатом своем топчане, и во сне, закрывая глаза, все равно продолжает глядеть в небеса, потому что не может не строить своих фантастических зданий. Жаль, конечно, что жить в этих зданьях воздушных, увы, невозможно, ни мне и ни вам, ни ему самому, никому, ну, а все же, а все же, я думаю, нам не хватало бы в жизни чего-то и было бы нам неуютней на свете, если б не эти невидимые сооруженья из податливой глины воображенья, из железобетонных конструкций энтузиазма, из огнем обожженных кирпичиков бескорыстья и песка, золотого песка простодушья,— когда бы не он, человек, строящий воздушные замки.

Похожие по настроению

Воздушный город

Афанасий Афанасьевич Фет

Вон там по заре растянулся Причудливый хор облаков: Всё будто бы кровли, да стены, Да ряд золотых куполов. То будто бы белый мой город, Мой город знакомый, родной, Высоко на розовом небе Над тёмной, уснувшей землёй. И весь этот город воздушный Тихонько на север плывёт... Там кто-то манит за собою, — Да крыльев лететь не даёт!..

Тщетно, художник, ты мнишь

Алексей Константинович Толстой

Тщетно, художник, ты мнишь, что творений своих ты создатель! Вечно носились они над землею, незримые оку. Нет, то не Фидий воздвиг олимпийского славного Зевса! Фидий ли выдумал это чело, эту львиную гриву, Ласковый, царственный взор из-под мрака бровей громоносных? Нет, то не Гeте великого Фауста создал, который, В древнегерманской одежде, но в правде глубокой, вселенской, С образом сходен предвечным своим от слова до слова! Или Бетховен, когда находил он свой марш похоронный, Брал из себя этот ряд раздирающих сердце аккордов, Плач неутешной души над погибшей великою мыслью, Рушенье светлых миров в безнадежную бездну хаоса? Нет, эти звуки рыдали всегда в беспредельном пространстве, Он же, глухой для земли, неземные подслушал рыданья. Много в пространстве невидимых форм и неслышимых звуков, Много чудесных в нем есть сочетаний и слова и света, Но передаст их лишь тот, кто умеет и видеть и слышать, Кто, уловив лишь рисунка черту, лишь созвучье, лишь слово, Целое с ним вовлекает созданье в наш мир удивленный. O, окружи себя мраком, поэт, окружися молчаньем, Будь одинок и слеп, как Гомер, и глух, как Бетховен, Слух же душевный сильней напрягай и душевное зренье, И, как над пламенем грамоты тайной бесцветные строки Вдруг выступают, так выступят вдруг пред тобою картины, Выйдут из мрака — всe ярче цвета, осязательней формы, Стройные слов сочетания в ясном сплетутся значенье — Ты ж в этот миг и внимай, и гляди, притаивши дыханье, И, созидая потом, мимолетное помни виденье! Октябрь 1856

Взгляни на небо

Андрей Дементьев

— Взгляни на небо… Журавли летят… Хорошая примета, говорят. Мы снизу наблюдали их полёт. Они устало крыльями махали. — Где были вы? На Мальте иль в Сахаре? Вы слышите, как вас земля зовёт? Но странно журавли себя вели: Нарушив ряд, они сбивались в стаю, Кружились над землей, не улетая И снова удалялись от земли. Быть может, что-то волновало их? А может быть, им отдохнуть хотелось? Но на земле вожак не отвечал за них. Ему для неба требовалась смелость. И потому он показал пример — Клин заострил, опять войдя в доверье, И треугольник синеву обмерил, Как пашню обмеряет землемер. Уже давно не видно журавлей. Но журавли летят в душе твоей. В душе моей все журавли парят. Хорошая примета, говорят…

Хобби света

Андрей Андреевич Вознесенский

Я сплю на чужих кроватях, сижу на чужих стульях, порой одет в привозное, ставлю свои книги на чужие стеллажи,— но свет должен быть собственного производства. Поэтому я делаю витражи. Уважаю продукцию ГУМа и Пассажа, но крылья за моей спиной работают как ветряки. Свет не может быть купленным или продажным. Поэтому я делаю витражи. Я прутья свариваю электросваркой. В наших магазинах не достать сырья. Я нашел тебя на свалке. Но я заставлю тебя сиять. Да будет свет в Тебе молитвенный и кафедральный, да будут сумерки как тамариск, да будет свет в малиновых Твоих подфарниках, когда Ты в сумерках притормозишь. Но тут мое хобби подменяется любовью. Жизнь расколота? Не скажи! За окнами пахнет средневековьем. Поэтому я делаю витражи. Человек на 60% из химикалиев, на 40% из лжи и ржи… Но на 1% из Микельанджело! Поэтому я делаю витражи. Но тут мое хобби занимается теософией. Пузырьки внутри сколов стоят, как боржом. Прибью витраж на калитку тесовую. Пусть лес исповедуется перед витражом. Но это уже касается жизни, а не искусства. Жжет мои легкие эпоксидная смола. Мне предлагали (по случаю) елисеевскую люстру. Спасибо. Мала. Ко мне прицениваются барышники, клюют обманутые стрижи. В меня прицеливаются булыжники. Поэтому я делаю витражи.

Мост

Давид Самойлов

Стройный мост из железа ажурного, Застекленный осколками неба лазурного.Попробуй вынь его Из неба синего — Станет голо и пусто.Это и есть искусство.

Городской пейзаж

Евгений Долматовский

Нет, об этом невозможно в прозе. Очерк выйдет? Все равно не так. Воспеваю час, когда бульдозер Разгрызает, Рушит И крушит барак. Встал, как вздрогнул, и подходит сбоку, И срезает стебли сорных трав, Как молотобоец, вдох глубокий Первому удару предпослав. И — удар! Стена перекосилась. Из-под досок сыплется зола, Стонут балки, удержаться силясь В равновесии добра и зла. Побежден неравною борьбою, На колени падает барак, Обнажая шесть слоев обоев, Вскручивая вихрем серый прах, Разрывая старые газеты За тридцатый и сороковой, Где все чаще снимки и портреты Человека с трубкою кривой… А вокруг — Свидетели и судьи — Светлые толпятся корпуса И звучат задорной новой сутью Кровельщиков юных голоса. Если это было бы возможно: Так же, враз, бульдозером смести Все, что стыло временно и ложно На большом и правильном пути. Только память Крепче и упрямей Всех перегородок засыпных. И на стенках сердца — Шрам на шраме У меня, у сверстников моих. Не было заботы постоянней Временности нашего жилья. Славлю исполнение желаний, Светлые кварталы славлю я.

Воздушная тревога

Илья Эренбург

Что было городом — дремучий лес, И человек, услышав крик зловещий, Зарылся в ночь от ярости небес, Как червь слепой, томится и трепещет. Ему теперь и звезды невдомек, Глаза закрыты, и забиты ставни. Но вдруг какой-то беглый огонек — Напоминание о жизни давней. Кто тот прохожий! И куда спешит! В кого влюблен! Скажи ты мне на милость! Ведь огонька столь необычен вид, Что кажется — вся жизнь переменилась. Откинуть мишуру минувших лет, Принять всю грусть, всю наготу природы, Но только пронести короткий свет Сквозь черные, томительные годы!

Поэт

Каролина Павлова

Он вселенной гость, ему всюду пир, Всюду край чудес; Ему дан в удел весь подлунный мир, Весь объём небес. Всё живит его, ему всё кругом Для мечты магнит; Зажурчит ручей, вот и в хор с ручьём Его стих журчит. Заревёт ли лес при борьбе с грозой, Как сердитый тигр, Ему бури вой — лишь предмет живой Сладкозвучных игр.

Начало стройки

Николай Алексеевич Заболоцкий

Перед лицом лесов и косогоров, Там, где повсюду камень и вода, — Самой природы своевольный норов Препятствует усилиям труда. Но в день, когда построятся палатки И, сгоряча наткнувшись на ружье, Косматый зверь несется без оглядки В дремучее убежище свое; Когда в трущобах кедры вековые, Под топором треща наперебой, Вдруг накренят свои седые выи, — Я не владею в этот день собой! В какое-то короткое мгновенье Я наполняюсь тем избытком сил, Той благодатной жаждою творенья, Что поднимает мертвых из могил. Сквозь дикий мир нетронутой природы Мне чудятся над толпами людей Грядущих зданий мраморные своды И колоннады новых площадей. Я вижу бесконечные фронтоны Просторных улиц, ровных, как стрела, Сады, заводы, парки, стадионы, Верхи дворцов, театров купола. Все движется, все блещет, все бушует, Прожектора лучи косые льют, И, управляя миром, торжествует Свободный, стройный, вдохновенный труд. Быть может, перед целою вселенной Когда-нибудь на этих площадях, Изваяны из бронзы драгоценной, Предстанем мы с кирками на плечах. И будут наши маленькие внуки Играть у ног строителей земли И трогать эти бронзовые руки, Которые все знали, все могли.

Я строил из себя пожившего…

Роберт Иванович Рождественский

Я строил из себя пожившего. Пожившего. Поднаторевшего. Усталого и отспешившего. Уверенного. В меру грешного. И понял вдруг, что вот по улице, как существо необычайное, пронёс себя известный умница, весь выстроенный из молчания! А этот застарелый путаник – в берете, с палкой не по росту, - он выстроил себя из пуговиц, из брюк и пиджака в полоску... А этот – в анекдотах пустеньких. А тот – в загадочном загаре. А этот – приложенье к усикам и скромный постамент к сигаре... А вот, цедя слова задавленно, руками бледными колыша, шагают юные фундаменты. Без стен (не говоря о крышах!). Считают: надо торопиться. Прислушиваются к разговорам... Так по крупице, по крупице мы строим из себя кого-то. Как будто время опустело. И не окликнет. И не спросит... Тут думать надо. Делать дело. Оно тебя само построит.

Другие стихи этого автора

Всего: 34

Белая баллада

Юрий Левитанский

Снегом времени нас заносит — все больше белеем. Многих и вовсе в этом снегу погребли. Один за другим приближаемся к своим юбилеям, белые, словно парусные корабли.И не трубы, не марши, не речи, не почести пышные. И не флаги расцвечиванья, не фейерверки вслед. Пятидесяти орудий залпы неслышные. Пятидесяти невидимых молний свет.И три, навсегда растянувшиеся, минуты молчанья. И вечным прощеньем пахнущая трава. …Море Терпенья. Берег Забвенья. Бухта Отчаянья. Последней Надежды туманные острова.И снова подводные рифы и скалы опасные. И снова к глазам подступает белая мгла. Ну, что ж, наше дело такое — плывите, парусные! Может, еще и вправду земля кругла.И снова нас треплет качка осатанелая. И оста и веста попеременна прыть. …В белом снегу, как в белом тумане, флотилия белая. Неведомо, сколько кому остается плыть.Белые хлопья вьются над нами, чайки летают. След за кормою, тоненькая полоса. В белом снегу, как в белом тумане, медленно тают попутного ветра не ждущие паруса.

Белый снег

Юрий Левитанский

В ожидании дел невиданных из чужой страны в сапогах, под Берлином выданных, я пришел с войны.Огляделся. Над белым бережком бегут облака. Горожанки проносят бережно куски молока.И скользят, на глаза на самые натянув платок. И скрежещут полозья санные, и звенит ледок.Очень белое все и светлое — ах, как снег слепит! Начинаю житье оседлое — позабытый быт.Пыль очищена, грязь соскоблена — и конец войне. Ничего у меня не скоплено, все мое — на мне.Я себя в этом мире пробую, я вхожу в права — то с ведерком стою над прорубью, то колю дрова.Растолку картофель отваренный — и обед готов. Скудно карточки отоварены хлебом тех годов.Но шинелка на мне починена, нигде ни пятна. Ребятишки глядят почтительно на мои ордена.И пока я гремлю, орудуя кочергой в печи, все им чудится: бьют орудия, трубят трубачи.Но снежинок ночных кружение, заоконный свет — словно полное отрешение от прошедших лет.Ходят ходики полусонные, и стоят у стены сапоги мои, привезенные из чужой страны.

В Оружейной палате

Юрий Левитанский

Не березы, не рябины и не черная изба — всё топазы, всё рубины, всё узорная резьба. В размышленья погруженный средь музейного добра, вдруг я замер, отраженный в личном зеркале Петра. Это вправду поражало: сколько лет ни утекло, все исправно отражало беспристрастное стекло — серебро щитов и сабель, и чугунное литье, и моей рубахи штапель, и обличие мое… Шел я улицей ночною, раздавался гул шагов, и мерцало надо мною небо тысячи веков, И под этим вечным кровом думал я, спеша домой, не о зеркале Петровом — об истории самой, о путях ее негладких, о суде ее крутом, без опаски, без оглядки перед плахой и кнутом. Это помнить не мешает, сколько б лет ни утекло,- все исправно отражает неподкупное стекло!

Вдали полыхнула зарница

Юрий Левитанский

Вдали полыхнула зарница. Качнулась за окнами мгла. Менялась погода — смениться погода никак не могла.И все-таки что-то менялось. Чем дальше, тем резче и злей менялась погода, менялось строенье ночных тополей.И листьев бездомные тени, в квартиру проникнув извне, в каком-то безумном смятенье качались на белой стене.На этом случайном квадрате, мятежной влекомы трубой, сходились несметные рати на братоубийственный бой.На этой квадратной арене, где ветер безумья сквозил, извечное длилось боренье издревле враждующих сил.Там бились, казнили, свергали, и в яростном вихре погонь короткие сабли сверкали и вспыхивал белый огонь.Там, памятью лета томима, томима всей памятью лет, последняя шла пантомима, последний в сезоне балет.И в самом финале балета, его безымянный солист, участник прошедшего лета, последний солировал лист.Последний бездомный скиталец шел по полю, ветром гоним, и с саблями бешеный танец бежал задыхаясь за ним.Скрипели деревья неслышно. Качалась за окнами мгла. И музыки не было слышно, но музыка все же была.И некто с рукою, воздетой к невидимым нам небесам, был автором музыки этой, и он дирижировал сам.И тень его палочки жесткой, с мелодией той в унисон, по воле руки дирижерской собой завершала сезон…А дальше из сумерек дома, из комнатной тьмы выплывал рисунок лица молодого, лица молодого овал.А дальше, виднеясь нечетко сквозь комнаты морок и дым, темнела короткая челка над спящим лицом молодым.Темнела, как венчик терновый, плыла, словно лист по волнам. Но это был замысел новый, покуда неведомый нам.

Вот приходит замысел рисунка

Юрий Левитанский

Вот приходит замысел рисунка. Поединок сердца и рассудка.Иногда рассудок побеждает: он довольно трезво рассуждает,здравые высказывает мысли — ну, и побеждает в этом смысле…Сердце бьется, сердце не сдается, ибо сердце сердцем остается.Пусть оно почаще побеждает! Это как-то больше убеждает.

Всего и надо, что вглядеться

Юрий Левитанский

Всего и надо, что вглядеться, — боже мой, Всего и дела, что внимательно вглядеться, — И не уйдешь, и никуда уже не деться От этих глаз, от их внезапной глубины. Всего и надо, что вчитаться, — боже мой, Всего и дела, что помедлить над строкою — Не пролистнуть нетерпеливою рукою, А задержаться, прочитать и перечесть. Мне жаль не узнанной до времени строки. И все ж строка — она со временем прочтется, И перечтется много раз и ей зачтется, И все, что было с ней, останется при ней. Но вот глаза — они уходят навсегда, Как некий мир, который так и не открыли, Как некий Рим, который так и не отрыли, И не отрыть уже, и в этом вся беда. Но мне и вас немного жаль, мне жаль и вас, За то, что суетно так жили, так спешили, Что и не знаете, чего себя лишили, И не узнаете, и в этом вся печаль. А впрочем, я вам не судья. Я жил как все. Вначале слово безраздельно мной владело. А дело было после, после было дело, И в этом дело все, и в этом вся печаль. Мне тем и горек мой сегодняшний удел — Покуда мнил себя судьей, в пророки метил, Каких сокровищ под ногами не заметил, Каких созвездий в небесах не разглядел!

Вы помните песню про славное море

Юрий Левитанский

Вы помните песню про славное море? О парус, летящий под гул баргузина! …Осенние звезды стояли над логом, осенним туманом клубилась низина.Потом начинало светать понемногу. Пронзительно пахли цветы полевые… Я с песнею тою пускался в дорогу, Байкал для себя открывая впервые.Вернее, он сам открывал себя. Медленно машина взбиралась на грань перевала. За петлями тракта, за листьями медными тянуло прохладой и синь проступала.И вдруг он открылся. Открылась граница меж небом и морем. Зарей освещенный, казалось, он вышел, желая сравниться с той самою песней, ему посвященной.И враз пробежали мурашки по коже, сжимало дыханье все туже и туже. Он знал себе цену. Он спрашивал: — Что же, похоже на песню? А может, похуже?Наполнен до края дыханьем соленым горячей смолы, чешуи омулиной, он был голубым, синеватым, зеленым, горел ежевикой и дикой малиной.Вскипала на гальке волна ветровая, крикливые чайки к воде припадали, и как ни старался я, рот открывая, но в море, но в море слова пропадали.И думалось мне под прямым его взглядом, что, как ни была бы ты, песня, красива, ты меркнешь, когда открывается рядом живая, земная, всесильная сила.

Годы

Юрий Левитанский

Годы двадцатые и тридцатые, словно кольца пружины сжатые, словно годичные кольца, тихо теперь покоятся где-то во мне, в глубине. Строгие годы сороковые, годы, воистину роковые, сороковые, мной не забытые, словно гвозди, в меня забитые, тихо сегодня живут во мне, в глубине. Пятидесятые, шестидесятые, словно высоты, недавно взятые, еще остывшие не вполне, тихо сегодня живут во мне, в глубине. Семидесятые годы идущие, годы прошедшие, годы грядущие больше покуда еще вовне, но есть уже и во мне. Дальше — словно в тумане судно, восьмидесятые — даль в снегу, и девяностые — хоть и смутно, а все же представить еще могу, Но годы двухтысячные и дале — не различимые мною дали — произношу, как названья планет, где никого пока еще нет и где со временем кто-то будет, хотя меня уже там не будет. Их мой век уже не захватывает — произношу их едва дыша — год две тысячи — сердце падает и замирает душа.

Грач над березовой чащей

Юрий Левитанский

Грач над березовой чащей. Света и сумрака заговор. Вечно о чем-то молчащий, неразговорчивый загород. Лес меня ветками хлещет в сумраке спутанной зелени. Лес меня бережно лечит древними мудрыми зельями. Мятой травою врачует — век исцеленному здравствовать, посох дорожный вручает — с посохом по лесу странствовать… Корни замшелого клена сучьями трогаю голыми, и откликается крона дальними строгими гулами. Резко сгущаются тени, перемещаются линии. Тихо шевелятся в тине странные желтые лилии. Гром осыпается близко, будит округу уснувшую. Щурюсь от быстрого блеска. Слушаю. Слушаю. Слушаю.

День все быстрее на убыль

Юрий Левитанский

День все быстрее на убыль катится вниз по прямой. Ветка сирени и Врубель. Свет фиолетовый мой.Та же как будто палитра, сад, и ограда, и дом. Тихие, словно молитва, вербы над тихим прудом.Только листы обгорели в медленном этом огне. Синий дымок акварели. Ветка сирени в окне.Господи, ветка сирени, все-таки ты не спеши речь заводить о старенье этой заблудшей глуши,этого бедного края, этих старинных лесов, где, вдалеке замирая, сдавленный катится зов,звук пасторальной свирели в этой округе немой… Врубель и ветка сирени. Свет фиолетовый мой.Это как бы постаренье, в сущности, может, всего только и есть повторенье темы заглавной его.И за разводами снега вдруг обнаружится след синих предгорий Казбека, тень золотых эполет,и за стеной глухомани, словно рисунок в альбом, парус проступит в тумане, в том же, еще голубом,и стародавняя тема примет иной оборот… Лермонтов. Облако. Демон. Крыльев упругий полет.И, словно судно к причалу в день возвращенья домой, вновь устремится к началу свет фиолетовый мой.

Диалог у новогодней елки

Юрий Левитанский

— Что происходит на свете? — А просто зима. — Просто зима, полагаете вы? — Полагаю. Я ведь и сам, как умею, следы пролагаю в ваши уснувшие ранней порою дома. — Что же за всем этим будет? — А будет январь. — Будет январь, вы считаете? — Да, я считаю. Я ведь давно эту белую книгу читаю, этот, с картинками вьюги, старинный букварь. — Чем же все это окончится? — Будет апрель. — Будет апрель, вы уверены? — Да, я уверен. Я уже слышал, и слух этот мною проверен, будто бы в роще сегодня звенела свирель. — Что же из этого следует? — Следует жить, шить сарафаны и легкие платья из ситца. — Вы полагаете, все это будет носиться? — Я полагаю,что все это следует шить. — Следует шить, ибо сколько вьюге ни кружить, недолговечны ее кабала и опала. — Так разрешите же в честь новогоднего бала руку на танец, сударыня, вам предложить! — Месяц — серебряный шар со свечою внутри, и карнавальные маски — по кругу, по кругу! — Вальс начинается. Дайте ж, сударыня, руку, и — раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три!..

Замирая, следил, как огонь

Юрий Левитанский

Замирая, следил, как огонь подступает к дровам. Подбирал тебя так, как мотив подбирают к словам.Было жарко поленьям, и пламя гудело в печи. Было жарко рукам и коленям сплетаться в ночи…Ветка вереска, черная трубочка, синий дымок. Было жаркое пламя, хотел удержать, да не мог.Ах, мотивчик, шарманка, воробышек, желтый скворец — упорхнул за окошко, и песенке нашей конец.Доиграла шарманка, в печи догорели дрова. Как трава на пожаре, остались от песни слова.Ни огня, ни пожара, молчит колокольная медь. А словам еще больно, словам еще хочется петь.Но у Рижского взморья все тише стучат поезда. В заметенном окне полуночная стынет звезда.Возле Рижского взморья, у кромки его берегов, опускается занавес белых январских снегов.Опускается занавес белый над сценой пустой. И уходят волхвы за неверной своею звездой.Остывает залив, засыпает в заливе вода. И стоят холода, и стоят над землей холода.