Во все века
Во все века, Всегда, везде и всюду Он повторяется, Жестокий сон, — Необъяснимый поцелуй Иуды И тех проклятых сребреников звон.
Сие понять — Напрасная задача. Гадает человечество опять: Пусть предал бы (Когда не мог иначе!), Но для чего же В губы целовать?..
Похожие по настроению
Мщение
Алексей Кольцов
Скажи: какие возраженья Рассеют новые сомненья, Какую снова хочешь лесть В защиту чести произнесть? Молчи, и слов не трать напрасно; Я знаю всё — и знаю ясно, Когда… и где… и как… кто он… Но ты, ты скажешь: это сон Развил неверное виденье, Чтоб поселить меж нас сомненье… Напротив, слушай — я скажу. Вчера бьёт полночь, я лежу, Не сплю, но спящим притворился И чутким сном как бы забылся; Вдруг слышу: робко ты меня Своей рукой пошевеля, Тихонько встала — и потом Исчезла в сумраке ночном; Я встал, гляжу: тебя уж нет. Схватил кинжал, пустился вслед. Но я не видел, как ты с ним Дышала воздухом одним И как в объятьях ты его Пылала, млела и сгорала, Как жарко друга своего При расставаньи целовала… Забывши страх, закон, себя, Кровавым мщением горя, Ужасным гневом пламенея, Бегу… Нечаянно злодея, Как тень могильную, схватил И в грудь кинжал ему вонзил… Где вы, любви моей мечты? И кто довёл?.. Теперь и ты Страшись меня, как грешник ада; Не то — подобная награда!..
Пришла опять, желаньем поцелуя
Федор Сологуб
Пришла опять, желаньем поцелуя И грешной наготы В последний раз покойника волнуя, И сыплешь мне цветы.А мне в гробу приятно и удобно. Я счастлив,— я любим! Восходит надо мною так незлобно Кадильный синий дым.Басит молодожен, румяный дьякон, Кадит со всех сторон. Прекрасный лик возлюбленной заплакан, И грустен, и влюблен.Прильнет сейчас к рукам, скрещенным плоско, Румяный поцелуй. Целуй лицо. Оно желтее воска. Любимая, целуй!Склонясь, раскрой в дрожаньи белой груди Два нежные холма. Пускай вокруг смеются злые люди,— Засмейся и сама.
Понять — простить
Георгий Адамович
«Понять — простить». Есть недоступность чуда, Есть мука, есть сомнение в ответ. Ночь, шёпот, факел, поцелуй… Иуда. Нет имени темней. Прощенья нет.Но, может быть, в тоске о человеке, В смятеньи, в спешке всё договорить Он миру завещал в ту ночь навеки Последний свой закон: «понять — простить».
Ночью
Илья Эренбург
Я стоял у окошка голый и злой И колол свое тело тонкой иглой. Замерзали, алые, темнели гвоздики.Но те же волны рыли песок убитый. Я вытащил темный невод, Средь горечи моря и ила, Белая рыба горела от гнева И билась. Этой ночи мокрый песок, И ее отверстый умирающий рот! Я дрожал и не смел ее тронуть… Ее — иному. Ах, всю любовь и всё утоленье Изведал блаженный младенец. Мне не коснуться груди откормившей, Прикрытой золотом. А запах мирты, Как там на горячем погосте, На могилах земных крестоносцев. И нежные всходы любимой плоти От губ свернулись, поблекли. Только каждый новый укол Темным холодом цвел. И стыдной отошедшей ночи Милый первенец — Прыгал день, хохотал ангелочек, Восковой, как на вербе.
Ты, веками опозоренная
Иван Коневской
И абие изыде кровь и вода… Ев. Иоанна 19, ст. 34Ты, веками опозоренная, Неустанно раззадоренная, О людская кровь — руда, Неужель с тобой не сложится Снова, так что плоть обожится, Строгий недруг твой — вода? Неужель густою пеною, И кипучею, и тленною, Вечно в нас тебе гореть? И терпеть опустошения От страстей ожесточения — Клокотать, потом хиреть? Если б с легкостию водною, Смелой, пылкою и свободною, Совершала ты свой путь — То огню ль страстей губящему Иль унынию мертвящему Смертью на тебя дохнуть?
Хотелось в безумье, кровавым узлом поцелуя
Михаил Зенкевич
Хотелось в безумье, кровавым узлом поцелуя Стянувши порочный, ликерами пахнущий рот, Упасть и, охотничьим длинным ножом полосуя, Кромсать обнаженный мучительно-нежный живот. А прорубь окна караулили цепко гардины, А там, за малиновым, складчатым плотным драпри, Вдоль черной Невы, точно лебеди, с Ладоги льдины Ко взморью тянулись при блеске пунцовой зари.
Что ж, опять бунтовать
София Парнок
Что ж, опять бунтовать? Едва ли,- барабанщик бьет отбой. Отчудили, откочевали, отстранствовали мы с тобой. Нога не стремится в стремя. Даль пустынна. Ночь темна. Отлетело для нас время, наступают для нас времена. Если страшно, так только немножко, только легкий озноб, не дрожь. К заплаканному окошку подойдешь, стекло протрешь — И не переулок соседний увидишь, о смерти скорбя, не старуху, что к ранней обедне спозаранку волочит себя. Не замызганную стену увидишь в окне своем, не чахлый рассвет, не антенну с задремавшим на ней воробьем, а такое увидишь, такое, чего и сказать не могу,- ликование световое, пронизывающее мглу!.. И женский голос, ликуя, — один в светлом клире — поет и поет: Аллилуйя, аллилуйя миру в мире!..
Принцип проволок аналогий
Вадим Шершеневич
Есть страшный миг, когда окончив резко ласку Любовник вдруг измяк и валится ничком… И только сердце бьется (колокол на Пасху) Да усталь ниже глаз чернит карандашом.И складки сбитых простынь смотрят слишком грубо (Морщины всезнающего мертвеца). Напрасно женщина еще шевелит губы! (Заплаты красные измятого лица!)Как спичку на ветру, ее прикрыв рукою, Она любовника вблизи грудей хранит, Но, как поэт над конченной, удавшейся строкою, Он знает только стыд, Счастливый краткий стыд!Ах! Этот жуткий миг придуман Богом гневным, Его он пережил воскресною порой, Когда насквозь вспотев в хотеньи шестидневном Он землю томную увидел пред собой…
Игра в аду
Велимир Хлебников
Свою любовницу лаская В объятьях лживых и крутых, В тревоге страсти изнывая, Что выжигает краски их, Не отвлекаясь и враждуя, Меняя ходы каждый миг, И всеми чарами колдуя, И подавляя стоном крик, — Разятся черные средь плена И злата круглых зал, И здесь вокруг трещат полена Чей души пламень сжал. Покой и мрачен и громоздок, Везде поддельные столбы, Здесь потны лица спертый воздух, И с властелинами рабы. Здесь жадность, обнажив копыта Застыла как скала, Другие с брюхом следопыта Приникли у стола. Сражаться вечно в гневе в яри, Жизнь вздернуть за власа, Иль вырвать стон лукавой хари Под визг верховный колеса! Ты не один — с тобою случай! Призвавший жить — возьми отказ! Иль черным ждать благополучья? Сгорать для кротких глаз? Они иной удел избрали: Удел восстаний и громов, Удел расколотой скрижали Полета в область странных снов! Один широк был как котел, По нем текло ручьями сало, Другой же хил и вера сёл В чертей не раз его спасала. В очках сидели здесь косые Хвостом под мышкой щекоча, Хромые, лысые, рябые, Кто без бровей, кто без плеча. Здесь стук и грохот кулака По доскам шаткого стола, И быстрый говор: — Какова? Его семерка туз взяла! Перебивают как умело, Как загоняют далеко! Играет здесь лишь смелый, Глядеть и жутко и легко! Вот бес совсем зарвался, — Отчаянье пусть снимет гнет! — Удар… смотри — он отыгрался, Противник охает клянет. О как соседа мерзка харя! Чему он рад чему? Или он думает, ударя, Что мир покорствует ему? — Моя! — черней воскликнул сажи; Четой углей блестят зрачки, — В чертог восторга и продажи Ведут счастливые очки!.. Сластолюбивый грешниц сейм Виясь, как ночью мотыльки, Чертит ряд жарких клейм По скату бесовской руки… И проигравшийся тут жадно Сосет разбитый палец свой, Творец систем, где все так ладно, Он клянчит золотой!.. А вот усмешки, визги, давка, Что? что? Зачем сей крик? Жена стоит, как банка ставка, Ее обнял хвостач старик. Она красавица исподней Взошла, дыхание сдержала, И дышит грудь ее свободней Вблизи веселого кружала. И брошен вверх веселый туз, И пала с шелестом пятерка, И крутит свой мышиный ус Игрок суровый смотрит зорко… И в нефти корчившийся шулер Спросил у черта: — Плохо брат? Затрепетал… — Меня бы не надули! Толкнул соседа шепчет: — Виноват!.. С алчбой во взоре просьбой денег Сквозь гомон, гам и свист, Свой опустя стыдливо веник Стояла ведьма… липнул лист А между тем варились в меди Дрожали, выли и ныряли Ее несчастные соседи… (Здесь судьи строго люд карали!) И влагой той, в которой мыла Она морщинистую плоть, Они, бежа от меди пыла, Искали муку побороть. И черти ставят единицы Уставшим мучиться рабам, И птиц веселые станицы Глаза клюют, припав к губам… Здесь председатель вдохновенно Прием обмана изъяснял, Все знали ложь, но потаенно Урвать победу всяк мечтал! Тут раненый не протестуя Приемлет жадности удар, О боли каждый уж тоскует, И случай ищется как дар. Здесь клятвы знают лишь на злате, Прибитый долго здесь пищал, Одежды странны: на заплате Надежды луч протрепетал… И вот на миг вошло смятенье, — Уж проигравшийся дрожал, — Тут договор без снисхожденья: Он душу в злато обращал! Любимец ведьм венец красы Под нож тоскливый подведен, Ничком упал он на весы А чуб белей чем лен. И вот разрезан он и стружки, Как змейки, в воздухе дрожат, Такие резвые игрушки Глаза сожженные свежат! Любовниц хор, отравы семя, Над мертвым долго хохотал, И — вкуса злость — златое темя Их коготь звонко скрежетал!.. Обогащенный новым даром Счастливец стал добрее И, опьяненный сладостным угаром, Играет он смелее! Но замечают черти: счастье Все валит к одному; Такой не видели напасти — И все придвинулись к нему. А тот с улыбкой скромной девы И светлыми глазами, Был страшен в тихом гневе, Все ворожа руками. Он, чудилося, скоро Всех обыграет и спасет Для мук рожденных и позора, — Чертей бессилит хладный пот. Но в самый страшный миг Он услыхал органа вой, И испустил отрадный крик, О стол ударился спиной. И все увидели: он ряжен И рана в нем давно зияла И труп сожжен обезображен И крест одежда обнажала. Но миг — и нет креста, И все кто видел — задрожал, Почуяв в сердце резь хлыста, И там заметивши кинжал… Спасеный чует мести ярость И сил прилив богатый, Горит и где усталость? И строен стал на час горбатый!.. Разгул растет и ведьмы сжали В когтях ребенка-горбуна, Добычу тощую пожрали Верхом на угольях бревна… — Пойми! Пойми! Тебе я дадена! Твои уста, запястья, крути, — И полуобраз полутадина Локтями тянется к подруге… И ягуары в беге злобном Кружатся вечно близ стола, И глазом зелени подобным, Бросалась верная стрела… Еще! еще! и горы злата Уж давят видом игрока, Монет наполнена палата, Дрожит усталая рука. И стены сжалися, тускнея, И смотрит зорко глубина, Вот притаились веки змея, И веет смерти тишина… И скука, тяжко нависая, Глаза разрежет до конца, Все мечут банк и, загибая, Забыли путь ловца. И лишь томит одно виденье Первоначальных райских дней, Но строги каменные звенья, И миг — мечтания о ней!.. И те мечты не обезгрешат: Они тоскливей, чем игра… Больного ль призраки утешат? Жильцу могилы ждать добра?.. Промчатся годы — карты те же И та же злата желтизна, Сверкает день — все реже, реже, Печаль игры, как смерть сильна! От бесконечности мельканья Туманит, горло всем свело, Из уст клубится смрадно пламя И зданье трещину дало. К безумью близок каждый час, В глаза направлено бревно, Вот треск… и грома глас… Игра обвал — им все равно!.. Все скука угнетает… И грешникам смешно… Огонь без пищи угасает И занавешено окно… И там, в стекло снаружи, Все бьется старое лицо, Крылом серебряные мужи Овеют двери и кольцо. Они дотронутся промчатся, Стеная жалобно о тех, Кого родили… дети счастья Все замолить стремятся грех…
Опять во тьме. У наших ног
Владислав Ходасевич
Опять во тьме. У наших ног Простертых тел укромный шорох, Неясный крик, несмелый вздох И затаенный страх во взорах. Опять сошлись. Для ласк и слез, Для ласк и слез – увы, не скрытых! Кто чашу скорбную вознес, Бокал томлений неизбытых? Кто опрокинул надо мной Полночных мук беззвездный купол, И в этот кубок чьей рукой Подлит отравы малый скурпул? Ужели бешеная злость И мне свой уксус терпкий бросит? И снова согнутая трость Его к устам, дрожа, подносит? Увы, друзья, не отойду! Средь ваших ласк – увы, не скрытых – Еще покорней припаду К бокалу болей неизбытых… Пылай, печальное вино! Приму тебя, как знак заветный, Когда в туманное окно Заглянет сумрак предрассветный.
Другие стихи этого автора
Всего: 199Помоги, пожалуйста, влюбиться
Юлия Друнина
Помоги, пожалуйста, влюбиться, Друг мой милый, заново в тебя, Так, чтоб в тучах грянули зарницы, Чтоб фанфары вспыхнули, трубя. Чтобы юность снова повторилась – Где ее крылатые шаги? Я люблю тебя, но сделай милость: Заново влюбиться помоги! Невозможно, говорят, не верю! Да и ты, пожалуйста, не верь! Может быть, влюбленности потеря – Самая большая из потерь…
Бережем тех, кого любим
Юлия Друнина
Все говорим: «Бережем тех, кого любим, Очень». И вдруг полоснем, Как ножом, по сердцу — Так, между прочим. Не в силах и объяснить, Задумавшись над минувшим, Зачем обрываем нить, Которой связаны души. Скажи, ах, скажи — зачем?.. Молчишь, опустив ресницы. А я на твоем плече Не скоро смогу забыться. Не скоро растает снег, И холодно будет долго… Обязан быть человек К тому, кого любит, добрым.
Полжизни мы теряем из-за спешки
Юлия Друнина
Полжизни мы теряем из-за спешки. Спеша, не замечаем мы подчас Ни лужицы на шляпке сыроежки, Ни боли в глубине любимых глаз… И лишь, как говорится, на закате, Средь суеты, в плену успеха, вдруг, Тебя безжалостно за горло схватит Холодными ручищами испуг: Жил на бегу, за призраком в погоне, В сетях забот и неотложных дел… А может главное — и проворонил… А может главное — и проглядел…
Белый флаг
Юлия Друнина
За спором — спор. За ссорой — снова ссора. Не сосчитать «атак» и «контратак»… Тогда любовь пошла парламентером — Над нею белый заметался флаг. Полотнище, конечно, не защита. Но шла Любовь, не опуская глаз, И, безоружная, была добита… Зато из праха гордость поднялась.
Недостойно сражаться с тобою
Юлия Друнина
Недостойно сражаться с тобою, Так любимым когда-то — Пойми!.. Я сдаюсь, Отступаю без боя. Мы должны Оставаться людьми. Пусть, доверив тебе свою душу, Я попала в большую беду. Кодекс чести И здесь не нарушу — Лишь себя упрекая, Уйду…
Да, многое в сердцах у нас умрет
Юлия Друнина
Да, многое в сердцах у нас умрет, Но многое останется нетленным: Я не забуду сорок пятый год — Голодный, радостный, послевоенный. В тот год, от всей души удивлены Тому, что уцелели почему-то, Мы возвращались к жизни от войны, Благословляя каждую минуту. Как дорог был нам каждый трудный день, Как «на гражданке» все нам было мило! Пусть жили мы в плену очередей, Пусть замерзали в комнатах чернила. И нынче, если давит плечи быт, Я и на быт взираю, как на чудо: Год сорок пятый мной не позабыт, Я возвращенья к жизни не забуду!
В семнадцать
Юлия Друнина
В семнадцать совсем уже были мы взрослые — Ведь нам подрастать на войне довелось… А нынче сменили нас девочки рослые Со взбитыми космами ярких волос.Красивые, черти! Мы были другими — Военной голодной поры малыши. Но парни, которые с нами дружили, Считали, как видно, что мы хороши.Любимые нас целовали в траншее, Любимые нам перед боем клялись. Чумазые, тощие, мы хорошели И верили: это на целую жизнь.Эх, только бы выжить!.. Вернулись немногие. И можно ли ставить любимым в вину, Что нравятся девочки им длинноногие, Которые только рождались в войну?И правда, как могут не нравиться весны, Цветение, первый полет каблучков, И даже сожженные краскою космы, Когда их хозяйкам семнадцать годков.А годы, как листья осенние, кружатся. И кажется часто, ровесницы, мне — В борьбе за любовь пригодится нам мужество Не меньше, чем на войне…
Письмо из Империи Зла
Юлия Друнина
Я живу, президент, В пресловутой “империи зла” — Так назвать вы изволили Спасшую землю страну… Наша юность пожаром, Наша юность Голгофой была, Ну, а вы, молодым, Как прошли мировую войну?Может быть, сквозь огонь К нам конвои с оружьем вели? — Мудрый Рузвельт пытался Союзной державе помочь. И, казалось, в Мурманске Ваши храбрые корабли Выходила встречать Вся страна, Погружённая в ночь.Да, кромешная ночь Нал Россией простерла крыла. Умирал Ленинград, И во тьме Шостакович гремел. Я пишу, президент, Из той самой “империи зла”, Где истерзанных школьниц Фашисты вели на расстрел.Оседала война сединой У детей на висках, В материнских застывших глазах Замерзала кристаллами слёз… Может, вы, словно Кеннеди, В американских войсках Тоже собственной кровью В победу свой сделали взнос?..Я живу, президент, В пресловутой “империи зла”… Там, где чтут Достоевского, Лорку с Уитменом чтут. Горько мне, что Саманта Так странно из жизни ушла, Больно мне, что в Неваде Мосты между душами рвут.Ваши авианосцы Освещает, бледнея, луна. Между жизнью и смертью Такая тончайшая нить… Как прекрасна планета, И как уязвима она! Как землян умоляет Её защитить, заслонить! Я живу, президент, В пресловутой “империи зла”…
Баллада о десанте
Юлия Друнина
Хочу,чтоб как можно спокойней и суше Рассказ мой о сверстницах был… Четырнадцать школьниц — певуний, болтушек — В глубокий забросили тыл. Когда они прыгали вниз с самолета В январском продрогшем Крыму, «Ой, мамочка!» — тоненько выдохнул кто-то В пустую свистящую тьму. Не смог побелевший пилот почему-то Сознанье вины превозмочь… А три парашюта, а три парашюта Совсем не раскрылись в ту ночь… Оставшихся ливня укрыла завеса, И несколько суток подряд В тревожной пустыне враждебного леса Они свой искали отряд. Случалось потом с партизанками всяко: Порою в крови и пыли Ползли на опухших коленях в атаку — От голода встать не могли. И я понимаю, что в эти минуты Могла партизанкам помочь Лишь память о девушках, чьи парашюты Совсем не раскрылись в ту ночь… Бессмысленной гибели нету на свете — Сквозь годы, сквозь тучи беды Поныне подругам, что выжили, светят Три тихо сгоревших звезды…
Ты вернешься
Юлия Друнина
Машенька, связистка, умирала На руках беспомощных моих. А в окопе пахло снегом талым, И налет артиллерийский стих. Из санроты не было повозки, Чью-то мать наш фельдшер величал. …О, погон измятые полоски На худых девчоночьих плечах! И лицо — родное, восковое, Под чалмой намокшего бинта!.. Прошипел снаряд над головою, Черный столб взметнулся у куста… Девочка в шинели уходила От войны, от жизни, от меня. Снова рыть в безмолвии могилу, Комьями замерзшими звеня… Подожди меня немного, Маша! Мне ведь тоже уцелеть навряд… Поклялась тогда я дружбой нашей: Если только возвращусь назад, Если это совершится чудо, То до смерти, до последних дней, Стану я всегда, везде и всюду Болью строк напоминать о ней — Девочке, что тихо умирала На руках беспомощных моих. И запахнет фронтом — снегом талым, Кровью и пожарами мой стих. Только мы — однополчане павших, Их, безмолвных, воскресить вольны. Я не дам тебе исчезнуть, Маша, — Песней возвратишься ты с войны!
Бинты
Юлия Друнина
Глаза бойца слезами налиты, Лежит он, напружиненный и белый, А я должна приросшие бинты С него сорвать одним движеньем смелым. Одним движеньем — так учили нас. Одним движеньем — только в этом жалость… Но встретившись со взглядом страшных глаз, Я на движенье это не решалась. На бинт я щедро перекись лила, Стараясь отмочить его без боли. А фельдшерица становилась зла И повторяла: «Горе мне с тобою! Так с каждым церемониться — беда. Да и ему лишь прибавляешь муки». Но раненые метили всегда Попасть в мои медлительные руки. Не надо рвать приросшие бинты, Когда их можно снять почти без боли. Я это поняла, поймешь и ты… Как жалко, что науке доброты Нельзя по книжкам научиться в школе!
Запас прочности
Юлия Друнина
До сих пор не совсем понимаю, Как же я, и худа, и мала, Сквозь пожары к победному Маю В кирзачах стопудовых дошла. И откуда взялось столько силы Даже в самых слабейших из нас?.. Что гадать!— Был и есть у России Вечной прочности вечный запас.