В этом глупом Schweizerhof’e

Владислав Ходасевич

В этом глупом Schweizerhof’e, Приготовившись к отъезду, Хорошо пить черный кофе С рюмкой скверного ликера! В Schweizerhof’e глупом этом [Так огромен вид на море… Толстый немец за буфетом, А в саду большие пальмы.

Похожие по настроению

Швейцарке

Алексей Апухтин

Целую ночь я в постели метался, Ветер осенний, сердитый Выл надо мной; Словно при мне чей-то сон продолжался, Некогда здесь позабытый, Сон, мне чужой.Снились мне дальней Швейцарии горы… Скованы вечными льдами Выси тех гор, И отдыхают смущенные взоры В светлых долинах с садами, В глади озер.Славно жилось бы. Семья-то большая… Часто под старую крышу Входит нужда. Надо расстаться… «Прощай, дорогая! Голос твой милый услышу Вряд ли когда!»Свет нелюбимого, бледного неба… Звуки наречья чужого Дразнят как шум; Горькая жизнь для насущного хлеба, Жизнь воздержанья тупого, Сдавленных дум.Если же сердце зашепчет о страсти, Если с неведомой силой Вспыхнут мечты,- Прочь их гони, не вверяйся их власти, Образ забудь этот милый, Эти черты.Жизнь пронесется бесцветно-пустая… В бездну забвенья угрюмо Канет она… Так, у подножья скалы отдыхая, Смоет песчинку без шума Моря волна.Вдруг пробудился я. День начинался, Билося сердце, объято Странной тоской; Снова заснул я, и вновь продолжался Виденный кем-то, когда-то Сон, мне чужой.Чья-то улыбка и яркие очи, Звуки альпийской свирели, Ропот судьбе, — Все, что в безмолвные, долгие ночи В этой забытой постели Снилось тебе!

Проснувшися не рано

Федор Сологуб

Проснувшись не рано, Я вышел на балкон. Над озером Лугано Дымился лёгкий сон. От горных высей плыли Туманы к облакам, Как праздничные были, Рассказанные снам. Весь вид здесь был так дивен, Был так красив весь край, Что не был мне противен Грохочущий трамвай. Хулы, привычно строгой, В душе заснувшей нет. Спокоен я дорогой, Всем странам шлю привет. Прекрасные, чужие, — От них в душе туман; Но ты, моя Россия, Прекраснее всех стран.

Поблекшим золотом и гипсовою лепкой

Георгий Иванов

Поблекшим золотом и гипсовою лепкой Здесь разукрашен невысокий потолок. Прилавок с пальмами, с Венерою-калекой, И стонет граммофон у выщербленных ног.Олеографии отличные на стенах, — От дыма вечного они старинный вид Приобрели. Из разноцветных кружек пена Через края на мрамор столиков бежит.Все посетители пивной сегодня в сборе: Пальто гороховые, в клетку пиджаки. Галдеж неистовый кругом, — и в этом море Я, за бутылкою, спасаюсь от тоски.Здесь я не чувствую ее (непобедимой!) Воображение туманно и пестро. Не страшно мне среди бродяг, ругательств, дыма: Ведь я не гость. Я свой. Я уличный Пьеро!

По Швейцарии

Игорь Северянин

Агате Вебер Мы еxали вдоль озера в тумане, И было нескончаемо оно. Вдали горели горы. Час был ранний. Вагон дремал. Меня влекло окно. Сквозь дымку обрисовывались лодки, Застывшие на глади здесь и там. Пейзаж был блеклый, серенький и кроткий, Созвучный северным моим мечтам. Шел пароход откуда-то куда-то. Я знал — на нем к кому-то кто-то плыл. Кому всегда чужда моя утрата, Как чужд и мне его восторг и пыл. Неслись дома в зелено-серых тонах. Вдруг возникал лиловый, голубой. И лыжницы в костюмчиках зеленых Скользили с гор гурьбой наперебой.

Швейцарке

Иннокентий Анненский

Улица Чайковского

Николай Олейников

Улица Чайковского, Кабинет Домбровского. На столе стоит коньяк, За столом сидит Маршак.— Подождите, милый друг, Несколько минуток. Подождите, милый друг, Уложу малюток. Не хотят малютки спать, Залезают под кровать… Колыбельная пропета. Засыпает Генриетта. В одиночестве Маршак Допивает свой коньяк. В очень поздний час ночной Злой, как аллигатор, Укатил к себе домой Бедный литератор. Улица Чайковского, Кабинет Домбровского. На столе стоит портвейн, За столом сидит Вайнштейн.— Подождите, милый друг, Несколько минуток. Подождите, милый друг, Уложу малюток. ………………….. ………………….. ………………….. ………………….. В одиночестве Вайнштейн Допивает свой портвейн. И всю ночь один сидел Старичок наркоминдел.

Элегия (В Гаштейне общий стол невыносимо худ)

Николай Языков

В Гаштейне общий стол невыносимо худ, А немец им вполне доволен! Много блюд, И очень дешево! Он вкуса в них не ищет, И только будь ему недорога еда: Он всякой дрянью сыт — и как он рад, когда С нее же он еще и дрищет!

Морлах в Венеции

Сергей Дуров

Когда я последний цехин промотал И мне изменила невеста — Лукавый далмат мне с усмешкой сказал: «Пойдем-ка в приморское место. Там много красавиц в высоких стенах И более денег, чем камней в горах.Кафтан на солдате из бархата сшит; Не жизнь там солдату — а чудо: Поверь мне, товарищ, и весел и сыт Вернешься ты в горы оттуда… Долимая на тебе серебром заблестит, Кинжал на цепи золотой зазвенит.Как только мы в город с тобою войдем, Нас встретят приветные глазки, А если под окнами песню споем, От всех нам посыплются ласки… Пойдем же скорее, товарищ, пойдем! Мы с деньгами в горы оттуда придем».И вот за безумцем безумец побрел Под кров отделенного неба: Но воздух чужбины для сердца тяжел. Но вчуже — нет вкусного хлеба; В толпе незнакомцев я словно в степи — И плачу и вою, как пес на цепи…Тут не с кем размыкать печали своей И некому в горе признаться; Пришельцы из милой отчизны моей Родимых привычек стыдятся; И я, как былинка под небом чужим, То холодом сдавлен, то зноем палим.Ах, любо мне было средь отческих гор, В кругу моих добрых собратий; Там всюду встречал я приветливый взор И дружеский жар рукожатий; А здесь я как с ветки отпавший листок. Заброшенный ветром в сердитый поток.

В кафэ

Владислав Ходасевич

Мясисто губы выдаются С его щетинистой щеки, И черной проволокой вьются Волос крутые завитки. Он — не простой знаток кофеен, Не сноб, не сутенер, — о, нет: Он славой некою овеян, Он провозвестник, он поэт. Лизнув отвиснувшие губы И вынув лаковый блокнот, Рифмует: кубы, клубы, трубы, Дреднот, вперед, переворот. А сам сквозь дым английской трубки Глядит, злорадно щуря взор, Как бойко вскидывает юбки Голодных женщин голый хор. Ему противна до страданий Арийских глаз голубизна, Арийских башен и преданий Готическая вышина, Сердец крылатая тревога, Колоколов субботний звон… Их упоительного Бога Заочно презирает он. И возвратясь из ресторана И выбросив измятый счет, Он осторожно из кармана Какой-то сверток достает.

Гость

Зинаида Николаевна Гиппиус

Как приехал к нам англичанин-гость, По Гостиному по Двору разгуливает, В пустые окна заглядывает. Он хотел бы купить — да нечего. Денег много — а что толку с того? Вот идёт англичанин завтракать, Приходит он в Европейскую гостиницу, А её, сердечную, и узнать нельзя. Точно двор извозчичий заплевана, Засорена окурками да бумажками. Три года скреби — не выскребешь, Не выскребешь, не выметешь. Ни тебе обеда, ни ужина, Только шмыгают туда-сюда Ловкачи — комиссары бритые. Удивился гость, покачал головой И пошел на Садовую улицу Ждать трамвая номер тринадцатый. Ждет он час, ждет другой, — не идёт трамвай. А прохожие только посмеиваются: «Ишь нашёлся какой избалованный. Что ж, пожди, потерпи, коли время есть, Долго ли до второго пришествия?» И прождал бы он так до вечера, Да терпение аглицкое лопнуло. И побрёл он пешком к Покрову, домой. Наплывали сумерки осенние, Фонарей не видать, не светятся, Ни души кругом, тишина да мгла, Только слышно: журчит где-то около Ручеек, по камушкам прыгая, Да скрипит-шуршит, мягко стелется Под ногою трава забвения. Вот пришел он домой измученный, Не горит камин, темно-холодно, Керосину в лампе ни капельки, Хлеба ни крошки, ни корочки, Трубы лопнули — не идёт вода, Не идёт, только сверху капает, С потолка на голую лысину. Покорился гость, делать нечего. Доплёлся до кровати ощупью И улёгся спать, не поужинав. Как заснул он — выползла из щелочки Ядовитая вошь тифозная. Поглядела, воздуха понюхала, Очень запах ей аглицкий понравился, Подползла она тихонько, на цыпочках, И… кусь! англичанина в самый пуп. Пролежал англичанин в сыпном тифу, Пролежал полтора он месяца. А как выздоровел, сложил чемодан И удрал, не теряя времени, Прямо в Лондон через Финляндию. Вот приехал к себе он на родину, Обо всем Ллойд Джоржу докладывает: «Ваше, говорит, Превосходительство, Был я в русской советской республике, Еле ноги унёс, еле душу спас. Никого там нет, ничего там нет, Только белая вошь да голый шиш, С кем торговлю вести, мир заключать, Не со вшой ли сыпнотифозною?» А Ллойд Джорж сидит, усмехается, Пузом своим потряхивает, На соседнюю дверь подмигивает: «Обману, говорит, я обманщиков, Самого товарища Красина. Штуку выкину, только дайте срок. Время терпит, а дело трудное»._Врет, иль правду говорит? Спорить неуместно. Кто кого перехитрит, Ой, неизвестно.

Другие стихи этого автора

Всего: 275

Доволен я своей судьбой…

Владислав Ходасевич

Доволен я своей судьбой. Всё – явь, мне ничего не снится. Лесок сосновый, молодой; Бежит бесенок предо мной; То хрустнет веточкой сухой, То хлюпнет в лужице копытце. Смолой попахивает лес, Русак перебежал поляну. Оглядывается мой бес. «Не бойся, глупый, не отстану: Вот так на дружеской ноге Придем и к бабушке Яге. Она наварит нам кашицы, Подаст испить своей водицы, Положит спать на сеновал. И долго, долго жить мы будем, И скоро, скоро позабудем, Когда и кто к кому пристал И кто кого сюда зазвал».

Душа поет, поет, поет…

Владислав Ходасевич

Душа поет, поет, поет, В душе такой расцвет, Какому, верно, в этот год И оправданья нет. В церквах — гроба, по всей стране И мор, и меч, и глад, — Но словно солнце есть во мне: Так я чему-то рад. Должно быть, это мой позор, Но что же, если вот — Душа, всему наперекор, Поет, поет, поет?

Голос Дженни

Владислав Ходасевич

А Эдмонда не покинет Дженни даже в небесах. ПушкинМой любимый, где ж ты коротаешь Сиротливый век свой на земле? Новое ли поле засеваешь? В море ли уплыл на корабле? Но вдали от нашего селенья, Друг мой бедный, где бы ни был ты, Знаю тайные твои томленья, Знаю сокровенные мечты. Полно! Для желанного свиданья, Чтобы Дженни вновь была жива, Горестные нужны заклинанья, Слишком безутешные слова. Чтоб явился призрак, еле зримый, Как звезды упавшей беглый след, Может быть, и в сердце, мой любимый, У тебя такого слова нет! О, не кличь бессильной, скорбной тени, Без того мне вечность тяжела! Что такое вечность? Это Дженни Видит сон родимого села. Помнишь ли, как просто мы любили, Как мы были счастливы вдвоем? Ах, Эдмонд, мне снятся и в могиле Наша нива, речка, роща, дом! Помнишь — вечер у скамьи садовой Наших деток легкие следы? Нет меня — дели с подругой новой День и ночь, веселье и труды! Средь живых ищи живого счастья, Сей и жни в наследственных полях. Я тебя земной любила страстью, Я тебе земных желаю благ. Февраль 1912

Луна

Владислав Ходасевич

Роберт Льюис Стивенсон. Перевод В. Ходасевича Лицо у луны как часов циферблат Им вор озарен, залезающий в сад, И поле, и гавань, и серый гранит, И город, и птичка, что в гнездышке спит. Пискливая мышь, и мяукающий кот, И пес, подвывающий там, у ворот, И нетопырь, спящий весь день у стены, — Как все они любят сиянье луны! Кому же милее дневное житье, — Ложатся в постель, чтоб не видеть ее: Смежают ресницы дитя и цветок, Покуда зарей не заблещет восток.

Мы

Владислав Ходасевич

Не мудростью умышленных речей Камням повелевал певец Орфей. Что прелесть мудрости камням земным? Он мудрой прелестью был сладок им. Не поучал Орфей, но чаровал — И камень дикий на дыбы вставал И шел — блаженно лечь у белых ног. Из груди мшистой рвался первый вздох. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Когда взрыдали тигры и слоны О прелестях Орфеевой жены — Из каменной и из звериной тьмы Тогда впервые вылупились — мы.

Гляжу на грубые ремесла…

Владислав Ходасевич

Гляжу на грубые ремесла, Но знаю твердо: мы в раю… Простой рыбак бросает весла И ржавый якорь на скамью. Потом с товарищем толкает Ладью тяжелую с песков И против солнца уплывает Далеко на вечерний лов. И там, куда смотреть нам больно, Где плещут волны в небосклон, Высокий парус трехугольный Легко развертывает он. Тогда встает в дали далекой Розовоперое крыло. Ты скажешь: ангел там высокий Ступил на воды тяжело. И непоспешными стопами Другие подошли к нему, Шатая плавными крылами Морскую дымчатую тьму. Клубятся облака густые, Дозором ангелы встают, — И кто поверит, что простые Там сети и ладьи плывут?

Новый год

Владислав Ходасевич

«С Новым годом!» Как ясна улыбка! «С Новым счастьем!» — «Милый, мы вдвоем!» У окна в аквариуме рыбка Тихо блещет золотым пером. Светлым утром, у окна в гостиной, Милый образ, милый голос твой… Поцелуй душистый и невинный… Новый год! Счастливый! Золотой! Кто меня счастливее сегодня? Кто скромнее шутит о судьбе? Что прекрасней сказки новогодней, Одинокой сказки — о тебе?

Памяти кота Мурра

Владислав Ходасевич

В забавах был так мудр и в мудростизабавен – Друг утешительный и вдохновитель мой! Теперь он в тех садах, за огненной рекой, Где с воробьем Катулл и с ласточкой Державин. О, хороши сады за огненной рекой, Где черни подлой нет, где в благодатной лени Вкушают вечности заслуженный покой Поэтов и зверей возлюбленные тени! Когда ж и я туда? Ускорить не хочу Мой срок, положенный земному лихолетью, Но к тем, кто выловлен таинственною сетью, Всё чаще я мечтой приверженной лечу.

Время легкий бисер нижет…

Владислав Ходасевич

Время легкий бисер нижет: Час за часом, день ко дню… Не с тобой ли сын мой прижит? Не тебя ли хороню? Время жалоб не услышит! Руки вскину к синеве,- А уже рисунок вышит На исколотой канве. 12 декабря 1907 Москва

Оставил дрожки у заставы…

Владислав Ходасевич

Оставил дрожки у заставы, Побрел пешком. Ну вот, смотри теперь: дубравы Стоят кругом. Недавно ведь мечтал: туда бы, В свои поля! Теперь несносны рощи, бабы И вся земля. Уж и возвышенным и низким По горло сыт, И только к теням застигийским Душа летит. Уж и мечта и жизнь — обуза Не по плечам. Умолкни, Парка. Полно, Муза! Довольно вам! 26 марта 1924 Рим

Петербург

Владислав Ходасевич

Напастям жалким и однообразным Там предавались до потери сил. Один лишь я полуживым соблазном Средь озабоченных ходил. Смотрели на меня – и забывали Клокочущие чайники свои; На печках валенки сгорали; Все слушали стихи мои. А мне тогда в тьме гробовой, российский. Являлась вестница в цветах. И лад открылся музикийский Мне в сногсшибательных ветрах. И я безумел от видений, Когда чрез ледяной канал, Скользя с обломанных ступеней, Треску зловонную таскал, И, каждый стих гоня сквозь прозу, Вывихивая каждую строку, Привил-таки классическую розу К советскому дичку.

Рай

Владислав Ходасевич

Вот, открыл я магазин игрушек: Ленты, куклы, маски, мишура… Я заморских плюшевых зверушек Завожу в витрине с раннего утра. И с утра толпятся у окошка Старички, старушки, детвора… Весело — и грустно мне немножко: День за днем, сегодня — как вчера, Заяц лапкой бьет по барабану, Бойко пляшут мыши впятером. Этот мир любить не перестану, Хорошо мне в сумраке земном! Хлопья снега вьются за витриной В жгучем свете желтых фонарей… Зимний вечер, длинный, длинный, длинный! Милый отблеск вечности моей! Ночь настанет — магазин закрою, Сосчитаю деньги (я ведь не спешу!) И, накрыв игрушки лёгкой кисеею, Все огни спокойно погашу. Долгий день припомнив, спать улягусь мирно, В колпаке заветном, — а в последнем сне Сквозь узорный полог, в высоте сапфирной Ангел златокрылый пусть приснится мне.