Как приехал к нам англичанин-гость, По Гостиному по Двору разгуливает, В пустые окна заглядывает. Он хотел бы купить — да нечего. Денег много — а что толку с того? Вот идёт англичанин завтракать, Приходит он в Европейскую гостиницу, А её, сердечную, и узнать нельзя. Точно двор извозчичий заплевана, Засорена окурками да бумажками. Три года скреби — не выскребешь, Не выскребешь, не выметешь. Ни тебе обеда, ни ужина, Только шмыгают туда-сюда Ловкачи — комиссары бритые. Удивился гость, покачал головой И пошел на Садовую улицу Ждать трамвая номер тринадцатый. Ждет он час, ждет другой, — не идёт трамвай. А прохожие только посмеиваются: «Ишь нашёлся какой избалованный. Что ж, пожди, потерпи, коли время есть, Долго ли до второго пришествия?» И прождал бы он так до вечера, Да терпение аглицкое лопнуло. И побрёл он пешком к Покрову, домой. Наплывали сумерки осенние, Фонарей не видать, не светятся, Ни души кругом, тишина да мгла, Только слышно: журчит где-то около Ручеек, по камушкам прыгая, Да скрипит-шуршит, мягко стелется Под ногою трава забвения. Вот пришел он домой измученный, Не горит камин, темно-холодно, Керосину в лампе ни капельки, Хлеба ни крошки, ни корочки, Трубы лопнули — не идёт вода, Не идёт, только сверху капает, С потолка на голую лысину. Покорился гость, делать нечего. Доплёлся до кровати ощупью И улёгся спать, не поужинав. Как заснул он — выползла из щелочки Ядовитая вошь тифозная. Поглядела, воздуха понюхала, Очень запах ей аглицкий понравился, Подползла она тихонько, на цыпочках, И… кусь! англичанина в самый пуп. Пролежал англичанин в сыпном тифу, Пролежал полтора он месяца. А как выздоровел, сложил чемодан И удрал, не теряя времени, Прямо в Лондон через Финляндию. Вот приехал к себе он на родину, Обо всем Ллойд Джоржу докладывает: «Ваше, говорит, Превосходительство, Был я в русской советской республике, Еле ноги унёс, еле душу спас. Никого там нет, ничего там нет, Только белая вошь да голый шиш, С кем торговлю вести, мир заключать, Не со вшой ли сыпнотифозною?» А Ллойд Джорж сидит, усмехается, Пузом своим потряхивает, На соседнюю дверь подмигивает: «Обману, говорит, я обманщиков, Самого товарища Красина. Штуку выкину, только дайте срок. Время терпит, а дело трудное»._____________________Врет, иль правду говорит? Спорить неуместно. Кто кого перехитрит, Ой, неизвестно.
Похожие по настроению
Баллада о стариках и старухах
Александр Аркадьевич Галич
Баллада о стариках и старухах, с которыми я вместе жил и лечился в санатории областного совета профсоюза в 110 км от Москвы Все завидовали мне: «Эко денег!» Был загадкой я для старцев и стариц. Говорили про меня: «Академик!» Говорили: «Генерал! Иностранец!» О, бессонниц и снотворных отрава! Может статься, это вы виноваты, Что привиделась мне вздорная слава В полумраке санаторной палаты? А недуг со мной хитрил поминутно: То терзал, то отпускал на поруки. И всё было мне так страшно и трудно, А труднее всего — были звуки. Доминошники стучали в запале, Привалившись к покорябанной пальме. Старцы в чёсанках с галошами спали Прямо в холле, как в общественной спальне. Я неслышно проходил: «Англичанин!» Я «козла» не забивал: «Академик!» И звонки мои в Москву обличали: «Эко денег у него, эко денег!» И казалось мне, что вздор этот вечен, Неподвижен, точно солнце в зените… И когда я говорил: «Добрый вечер!», Отвечали старики: «Извините». И кивали, как глухие глухому, Улыбались не губами, а краем: *«Мы, мол, вовсе не хотим по-плохому, Но как надо, извините, не знаем…»* Я твердил им в их мохнатые уши, В перекурах за сортирною дверью: «Я такой же, как и вы, только хуже» И поддакивали старцы, не веря. И в кино я не ходил: «Ясно, немец!» И на танцах не бывал: «Академик!» И в палатке я купил чай и перец: «Эко денег у него, эко денег!» Ну и ладно, и не надо о славе… Смерть подарит нам бубенчики славы! А живём мы в этом мире послами Не имеющей названья державы…
Давно ль, ваш город проезжая
Алексей Апухтин
Давно ль, ваш город проезжая, Вошел я в старый, тихий дом И, словно гость случайный рая, Душою ожил в доме том! Давно ли кажется? А годы С тех пор подкрались и прошли, И часто, часто, в дни невзгоды, Мне, светлым призраком вдали, Являлась милая картина. Я помню: серенький денек, По красным угольям камина Перебегавший огонек, И ваши пальцы, и узоры, Рояль, рисунки, и цветы, И разговоры, разговоры — Плоды доверчивой мечты… И вот, опять под вашим кровом Сижу — печальный пилигрим… Но — тем живым, горячим словом Мы обменяться не спешим. Мы, долго странствуя без цели, Забыв, куда и как идти, Сказать не смею: постарели, Но… утомились на пути. А где же те, что жили вами, Кем ваша жизнь была полна? С улыбкой горькою вы сами Их перебрали имена: Тот умер, вышла замуж эта И умерла — тому уж год, Тот изменил вам в вихре света, Та — за границею живет… Какой-то бурей дикой, жадной Их уносило беспощадно, И длинный ряд немых могил Их милый образ заменил… А наши думы и стремленья, Надежды, чувства прежних лет? Увы! От них пропал и след, Как от миражей сновиденья… Одне судьбой в архив сданы И там гниют под слоем пыли, Другие горем сожжены, Те — нам, как люди, изменили… И мы задумались, молчим… Но нам — не тягостно молчанье, И изредка годам былым Роняем мы воспоминанье; Так иногда докучный гость, Чтоб разговор не замер сонный, Перед хозяйкой утомленной Роняет пошлость или злость. И самый дом глядит построже, Хоть изменился мало он: Диваны, кресла — все в нем то же, Но заперт наглухо балкон… Тафтой задернута картина И, как живой для нас упрек,- По красным угольям камина Бежит и блещет огонек.
Гость
Иосиф Александрович Бродский
Глава 1 Друзья мои, ко мне на этот раз. Вот улица с осенними дворцами, но не асфальт, покрытая торцами, друзья мои, вот улица для вас. Здесь бедные любовники, легки, под вечер в парикмахерских толпятся, и сигареты белые дымятся, и белые дрожат воротники. Вот книжный магазин, но небогат любовью, путешествием, стихами, и на балконах звякают стаканы, и занавеси тихо шелестят. Я обращаюсь в слух, я обращаюсь в слух, вот возгласы и платьев шум нарядный, как эти звуки родины приятны и коротко желание услуг. Все жизнь не та, все, кажется, на сердце лежит иной, несовременный груз, и все волнует маленькую грудь в малиновой рубашке фарисейства. Зачем же так. Стихи мои — добрей. Скорей от этой ругани подстрочной. Вот фонари, под вывеской молочной коричневые крылышки дверей. Вот улица, вот улица, не редкость — одним концом в коричневую мглу, и рядом детство плачет на углу, а мимо все проносится троллейбус. Когда-нибудь, со временем, пойму, что тоньше, поучительнее даже, что проще и значительней пейзажа не скажет время сердцу моему. Но до сих пор обильностью врагов меня портрет все более заботит. И вот теперь по улице проходит шагами быстрыми любовь. Не мне спешить, не мне бежать вослед и на дорогу сталкивать другого, и жить не так. Но возглас ранних лет опять летит.- Простите, ради Бога. Постойте же. Вдали Литейный мост. Вы сами видите — он крыльями разводит. Постойте же. Ко мне приходит гость, из будущего времени приходит. Глава 2 Теперь покурим белых сигарет, друзья мои, и пиджаки наденем, и комнату на семь частей поделим, и каждому достанется портрет. Да, каждому портрет. Друзья, уместно ль заметить вам, вы знаете, друзья, приятеля теперь имею я… Вот комната моя. Из переездов всегда сюда. Родители, семья, а дым отечественный запах не меняет. …Приятель чем-то вас напоминает… Друзья мои, вот комната моя. Здесь родина. Здесь — будто без прикрас, здесь — прошлым днем и нынешним театром, но завтрашний мой день не здесь. О, завтра, друзья мои, вот комната для вас. Вот комната любви, диван, балкон, и вот мой стол — вот комната искусства. А по торцам грузовики трясутся вдоль вывесок и розовых погон пехотного училища. Приятель идет ко мне по улице моей. Вот комната, не знавшая детей, вот комната родительских кроватей. А что о ней сказать? Не чувствую ее, не чувствую, могу лишь перечислить. Вы знаете… Ах нет… Здесь очень чисто, все это мать, старания ее. Вы знаете, ко мне… Ах, не о том, о комнате с приятелем, с которым… А вот отец, когда он был майором, фотографом он сделался потом. Друзья мои, вот улица и дверь в мой красный дом, вот шорох листьев мелких на площади, где дерево и церковь для тех, кто верит Господу теперь. Друзья мои, вы знаете, дела, друзья мои, вы ставите стаканы, друзья мои, вы знаете — пора, друзья мои с недолгими стихами. Друзья мои, вы знаете, как странно… Друзья мои, ваш путь обратно прост. Друзья мои, вот гасятся рекламы. Вы знаете, ко мне приходит гость. Глава 3 По улице, по улице, свистя, заглядывая в маленькие окна, и уличные голуби летят и клювами колотятся о стекла. Как шепоты, как шелесты грехов, как занавес, как штора, одинаков, как посвист ножниц, музыка шагов, и улица, как белая бумага. То Гаммельн или снова Петербург, чтоб адресом опять не ошибиться и за углом почувствовать испуг, но за углом висит самоубийца. Ко мне приходит гость, ко мне приходит гость. Гость лестницы единственной на свете, гость совершенных дел и маленьких знакомств, гость юности и злобного бессмертья. Гость белой нищеты и белых сигарет, Гость юмора и шуток непоместных. Гость неотложных горестных карет, вечерних и полуночных арестов. Гость озера обид — сих маленьких морей. Единый гость и цели и движенья. Гость памяти моей, поэзии моей, великий Гость побед и униженья. Будь гостем, Гость. Я созову друзей (пускай они возвеселятся тоже), — веселых победительных гостей и на Тебя до ужаса похожих. Вот вам приятель — Гость. Вот вам приятель — ложь. Все та же пара рук. Все та же пара глаз. Не завсегдатай — Гость, но так на вас похож, и только имя у него — Отказ. Смотрите на него. Разводятся мосты, ракеты, киноленты, переломы… Любите же его. Он — менее, чем стих, но — более, чем проповеди злобы. Любите же его. Чем станет человек, когда его столетие возвысит, когда его возьмет двадцатый век — век маленькой стрельбы и страшных мыслей? Любите же его. Он напрягает мозг и новым взглядом комнату обводит… …Прощай, мой гость. К тебе приходит Гость. Приходит Гость. Гость Времени приходит.
Каждый дом меня как-будто знает
Ирина Одоевцева
Каждый дом меня как-будто знает. Окна так приветливо глядят. Вот тот крайний чуть-ли не кивает, Чуть-ли не кричит мне: Как я рад!Здравствуйте. Что вас давно не видно? Не ходили вы четыре дня. А я весь облез, мне так обидно, Хоть бы вы покрасили меня.Две усталые, худые клячи Катафалк потрепанный везут. Кланяюсь. Желаю им удачи. Да какая уж удача тут!Медленно встает луна большая, Так по петербургски голуба, И спешат прохожие, не зная, До чего трагична их судьба.
Хозяин
Иван Саввич Никитин
Впряжён в телегу конь косматый, Откормлен на диво овсом, И бляхи медные на нём Блестят при зареве заката. Купцу дай, Господи, пожить: Широкоплеч, как клюква, красен, Казной от бед обезопасен, Здоров, — о чём ему тужить? Да мой купец и не горюет. С какой-то бабой за столом В особой горенке, вдвоём, Сидит на мельнице, пирует. Вода ревёт, вода шумит, От грома мельница дрожит, Идёт работа толкачами, Идёт работа решетом, Колёсами и жерновами — И стукотня и пыль кругом… Купец мой рюмку поднимает И кулаком об стол стучит. «И выпью!.. кто мне помешает? И пью… сам чёрт не запретит! Пей, Марья!..» — «То-то, ненаглядный, Ты мне на платье обещал…» — «И кончено! Сказал — и ладно, И будет так, как я сказал. Мне что жена? Сыта, одета — И всё… вот выпрягу коня И прогуляю до рассвета, И баста! Обними меня!..» Вода шумит — не умолкает, При свете месяца кипит, Алмазной радугой сверкает, Огнями синими горит. Но даль темна и молчалива, Огонь весёлый рыбака Краснеет в зеркале залива, Скользит по листьям лозняка. Купец гуляет. Мы не станем Ему мешать. В тиши ночной Мы лучше в дом его заглянем, Войдём неслышною стопой. Уж поздно. Свечка нагорела. Больной лежит и смерти ждёт. Его лицо, как мрамор, бело, И руки холодны, как лёд; На лоб открытый кудри пали; Остаток прежней красоты, Печать раздумья и печали Ещё хранят его черты. Так, освещённые зарёю, В замолкшем надолго лесу, Листы осеннею порою Ещё хранят свою красу. Пора на отдых. Грудь разбита, На сердце запеклася кровь — И радость навек позабыта… А ты, горячая любовь, Явилась поздно. Доля, доля! И если б раньше ты пришла, — Какой бы здесь приют нашла? Здесь труд и бедность, здесь неволя, Здесь горе гнёзда вьёт свои, И веет холод от порога, И стены дома смотрят строго… Здесь нет приюта для любви! Лежит больной, лицо печально,— И будто тенью лоб покрыт; Так летом, только догорит Румяной зорьки луч прощальный, — Под сводом сумрачных небес Стоит угрюм и тёмен лес. Родная мать роняет слёзы, Облокотясь на стол рукой. Надежды, молодости грёзы, Мир сердца — этот рай земной — Всё унесло, умчало горе, Как буйный вихрь уносит пыль, Когда в степи шумит ковыль, Шумит взволнованный, как море, И догорает вся дотла Грозой зажжённая ветла. Плачь больше, бедное созданье! И не слезами — кровью плачь! Безвыходно твоё страданье И беспощаден твой палач. Невесела, невыносима, Горька, как яд, твоя судьба: Ты жизнь убила, как раба, И не была никем любима… Твой муж… но виноват ли он, Что пьян, и груб, и неумён? Когда б он мог подумать строго, Как зла наделано им много, Как много ран нанесено, — Себя он проклял бы давно. В борьбе тяжёлой ты устала, Изнемогла и в грязь упала, И в грязь затоптана толпой. Увы! сгубил тебя запой!.. Твоя слеза на кровь походит… Плачь больше!.. В воздухе чума!.. Любимый сын в могилу сходит, Другой давно сошёл с ума. Вот он сидит на лежанке просторной, Голо острижен, и бледен, и хил; Палку, как скрипку, к плечу прислонил, Бровью и глазом мигает проворно, Правой рукою и взад и вперёд Водит по палке и песню поёт: «На старом кургане, в широкой степи, Прикованный сокол сидит на цепи. Сидит он уж тысячу лет, Всё нет ему воли, всё нет! И грудь он когтями с досады терзает, И каплями кровь из груди вытекает. Летят в синеве облака, А степь широка, широка…» Вдруг палку кинул он, закрыл лицо руками И плачет горькими слезами: «Больно мне! больно мне! мозг мой горит. Счастье тому, кто в могиле лежит! Мать моя, матушка! полно рыдать! Долго ли нам эту жизнь коротать? Знаешь ли? Спальню запри изнутри, Сторожем стану я подле двери. «Прочь! — закричу я. — Здесь мать моя спит!.. Больно мне, больно мне! мозг мой горит!..» Больной всё слушал эти звуки, Горел на медленном огне, Сказать хотел он: дайте мне Хоть умереть без слёз и муки! Ужель не мог я от судьбы Дождаться мира в час кончины, За годы думы и кручины, За годы пытки и борьбы? Иль эти пытки шуткой были? Иль мало, среди стен родных, Отравой зла меня поили? Иль вместо слёз из глаз моих Текла вода на изголовье, Когда, губя своё здоровье, Я думал ночи безо сна — Зачем мне эта жизнь дана? И, догорающий в постели, Всю жизнь припомнив с колыбели, Хотел он на своём пути Хоть точку светлую найти — И не сыскал. Так в полдень жгучий, Спустившись с каменистой кручи, Томимый жаждой, пешеход Искать ключа в овраг идёт. И долго там, усталый, бродит, И влаги капли не находит, И падает, едва живой, На землю с болью головной… «Ну, отпирай! Заснули скоро!..» — Ударив в ставень кулаком, Хозяин крикнул под окном… Печальный дом, приют раздора! Нет, тяжело срывать покров С твоих таинственных углов, Срывать покров, как уголь, чёрный! Угрюм твой вид, как гроба вид, Как место казни, где стоит С железной цепью столб позорный И плаха с топором лежит!.. За то, что здесь так мало света, Что воздух солнцем не согрет, За то, что нет на мысль ответа, За то, что радости здесь нет, Ни ласк, ни милого объятья, За то, что гибнет человек, — Я шлю тебе мои проклятья, Чужой оплакивая век!..
Пошли на вечер все друзья…
Николай Алексеевич Заболоцкий
1 Пошли на вечер все друзья, один остался я, усопший. В ковше напиток предо мной, и чайник лезет вверх ногой, вон паровоз бежит под Ропшей, и ночь настала. Все ушли, одни на вечер, а другие ногами рушить мостовые идут, идут... глядят, пришли — какая чудная долина, кусок избушки за холмом торчит задумчивым бревном, бежит вихрастая скотина, и, клича дядьку на обед, дудит мальчишка восемь лет. 2 Итак, пришли. Одной ногою стоят в тарелке бытия, играют в кости, пьют арак, гадают — кто из них дурак. »Увы,— сказала дева Там,— гадать не подобает вам, у вас и шансы все равны — вы все Горфункеля сыны». 3 Все в ужасе свернулись в струнку. Тогда приходит сам Горфункель: **»Здорово, публика! Здорово, Испьем во здравие Петровы, Данило, чашку подавай, ты, Сашка, в чашку наливай, а вы, Тамара Алексанна, порхайте около и пойте нам «осанна!!!».** 4 И вмиг начался страшный ад: друзья испуганы донельзя, сидят на корточках, кряхтят, испачкали от страха рельсы, и сам Горфункель, прыгнув метко, сидит верхом на некой ветке и нехотя грызет колено, рыча и злясь попеременно. 5 Наутро там нашли три трупа. Лука... простите, не Лука, Данило, зря в преддверье пупа, сидел и ждал, пока, пока пока... всему конец приходит, писака рифму вдруг находит, воришка сядет на острог, солдат приспустит свой курок, у ночи все иссякнут жилы, и все, о чем она тужила, присядет около нее, солдатское убрав белье... 6 Придет Данило, а за ним бочком, бочком проникнет Шурка. Глядят столы. На них окурки. И стены шепчут им: «Усни, усните, стрекулисты, это — удел усопшего поэта». А я лежу один, убог, расставив кольца сонных ног, передо мной горит лампада, лежат стишки и сапоги, и Кепка в виде циферблата свернулась около ноги.
Дорожка к озеру
Вадим Гарднер
Дорожка к озеру… Извилистой каймою Синеют по краям лобелии куртин; Вот карлик в колпачке со мшистой бородою Стоит под сенью астр и красных георгин. Вон старый кегельбан, где кегля кеглю валит, Когда тяжелый шар до цели долетит… Вот плот, откуда нос под кливером отчалит, Чуть ветер озеро волнами убелит. А вон и стол накрыт… Бульон уже дымится. Крестясь, садятся все… Вот с лысиной Ефим Обносит кушанье, сияет, суетится… Что будет на десерт? Чем вкусы усладим?.. Насытились… Куда ж? Конечно, к педагогу! Покойно и легко; смешит «Сатирикон». Аверченку подай! Идем мы с веком в ногу; Твой курс уж мы прошли, спасибо, Пинкертон! Уж самовар несут… Довольно! Иззубрились! Краснеют угольки. Заваривают чай… А наши барышни сегодня загостились… Лей хоть с чаинками, но чая не сливай! Алеет озеро. А там, глядишь, и ужин; До красного столба всегдашний моцион; Пасьянс, вечерний чай… Княгине отдых нужен. Загашена свеча. Закрыл ресницы сон.
Послание о визитах
Владимир Бенедиктов
Вы правы. Рад я был сердечно От вас услышанным словам: Визиты — варварство, конечно! Итак — не еду нынче к вам И, кстати, одержу победу Над предрассудком: ни к кому В сей светлый праздник не поеду И сам визитов не приму; Святого дня не поковеркав, Схожу я утром только в церковь, Смиренно богу помолюсь, Потом, с почтеньем к генеральству, Как должно, съезжу по начальству И крепко дома затворюсь. Обычай истинно безумный! Китайских нравов образец! День целый по столице шумной Таскайся из конца в конец! Составив список презатейный Своим визитам, всюду будь — На Острову и на Литейной, Изволь в Коломну заглянуть. И на Песках — и там быть надо, Будь у Таврического сада, На Петербургской стороне, Будь моря Финского на дне, В пределах рая, в безднах ада, На всех планетах, на луне! Блажен, коль слышишь: ‘Нету дома’ ‘Не принимают’. — Как огня, Как страшной молнии и грома Боишься длинного приема: Изочтены минуты дня — Нельзя терять их; полтораста Еще осталось разных мест, Где надо быть, тогда как часто Несносно длинен переезд. Рад просто никого не видеть И всех проклясть до одного, Лишь только б в праздник никого Своим забвеньем не обидеть, — Лишь только б кинуть в каждый дом Билетец с загнутым углом, Не видеть лиц — сих адских пугал.., Что лица? — Дело тут не в том, А вот в чем: карточка и угол! Лишь только б карточку швырнуть, Ее где следует удвоить, И тут загнуть, и там загнуть, И совесть, совесть успокоить! Ярлык свой бросил, хлоп дверьми: Вот — на! — и черт тебя возьми! Порою ветер, дождь и слякоть, А тут визиты предстоят; Бедняк и празднику не рад — Чего? Приходится хоть плакать. Вот он выходит на крыльцо, Зовет возниц, в карманах шарит… Лицом хоть в грязь он не ударит, Да грязь-то бьет ему в лицо. Дорога — ад, чернее ваксы; Извозчик за угол скорей На кляче тощенькой своей Свернул — от столь же тощей таксы, Прочтенной им в чертах лица, К нему ревущего с крыльца. Забрызган с первого же шага, Пешком пускается бедняга, И очень рад уже потом, Когда с товарищем он в паре Хоть как-нибудь, тычком, бочком, На тряской держится ‘гитаре’: Так называют инструмент Хоть звучный, но не музыкальный, Который в жизни сей печальной Старинный получил патент На громкий чин и титул ‘дрожек’, И поглядишь — дрожит как лист, Воссев на этот острый ножик, Поэт убогий иль артист. Я сам… Но, сколь нам ни привычно, Всё ж трогать личность — неприлично Свою тем более… Имен Не нужно здесь; итак — NN, Визитных карточек навьючен Колодой целою, плывет И, тяжким странствием измучен, К дверям по лестнице ползет, Стучится с робостью плебейской Или торжественно звонит. Дверь отперлась; привет лакейской Как раз в ушах его гремит: ‘Имеем честь, дескать, поздравить Вас, сударь, с праздником’; молчит Пришлец иль глухо ‘м-м’ мычит, Да карточку спешит оставить Иль расписаться, а рука Лакея, вслед за тем приветом, И как-то тянется слегка, И, шевелясь исподтишка, Престранно действует при этом, Как будто ловит что-нибудь Перстами в области воздушной, А гость тупой и равнодушный Рад поскорее ускользнуть, Чтоб продолжить свой трудный путь; Он защитит, покуда в силах, От наступательных невзгод Кармана узкого проход, Как Леонид при Фермопилах. О, мой герой! Вперед! Вперед! Вкруг света, вдаль по океану Плыви сквозь бурю, хлад и тьму, Подобно Куку, Магеллану Или Колумбу самому, И в этой сфере безграничной Для географии столичной Трудись! — Ты можешь под шумок Открыть среди таких прогулок Иль неизвестный закоулок, Иль безымянный островок; Полузнакомого припомня, Что там у Покрова живет, Узнать, что самая Коломня Есть остров средь канавных вод, — Открыть полярных стран границы, Забраться в Индию столицы, Сто раз проехать вверх и вниз Через Надежды Доброй мыс. Тут филолог для корнесловья Отыщет новые условия, Найдет, что русский корень есть И слову чуждому ‘визиты’, Успев стократно произнести Извозчику: ‘Да ну ж! вези ты!’ Язык наш — ключ заморских слов: Восстань, возрадуйся, Шишков! Не так твои потомки глупы; В них руссицизм твоей души, Твои родные ‘мокроступы’ И для визитов хороши. Зачем же всё в чужой кумирне Молиться нам? — Шишков! Ты прав, Хотя — увы! — в твоей ‘ходырне’ Звук русский несколько дырав. Тебя ль не чтить нам сердца вздохом, В проезд визитный бросив взгляд И зря, как, грозно бородат, Маркер трактирный с ‘шаропёхом’ Стоит, склонясь на ‘шарокат’? Но — я отвлекся от предмета, И кончить, кажется, пора. А чем же кончится всё это? Да тем, что нынче со двора Не еду я, останусь дома. Пускай весь мир меня винит! Пусть всё, что родственно, знакомо И близко мне, меня бранит! Я остаюсь. Прямым безумцем Довольно рыскал прежде я, Пускай считают вольнодумцем Меня почтенные друзья, А я под старость начинаю С благословенного ‘аминь’; Да только вот беда: я знаю — Чуть день настанет — динь, динь, динь Мой колокольчик, — и покою Мне не дадут; один, другой, И тот, и тот, и нет отбою — Держись, Иван — служитель мой! Ну, он не впустит, предположим; И всё же буду я тревожим Несносным звоном целый день, Заняться делом как-то лень — И всё помеха! — С уголками Иван обеими руками Начнет мне карточки сдавать, А там еще, а там опять. Как нескончаемая повесть, Всё это скучно; изорвешь Все эти листики, а всё ж Ворчит визитная-то совесть, Ее не вдруг угомонишь: ‘Вот, вот тебе, а ты сидишь!’ Неловко как-то, неспокойно. Уж разве так мне поступить, Как некто — муж весьма достойный Он в праздник наглухо забить Придумал дверь, и, в полной мере Чтоб обеспечить свой покой, Своею ж собственной рукой Он начертал и надпись к двери: ‘Такой-то-де, склонив чело, Визитщикам поклон приносит И не звонить покорно просит — Уехал в Царское Село’. И дома дал он пищу лени, Остался целый день в тиши, — И что ж? Потом вдруг слышит пени: ‘Вы обманули — хороши! Чрез вас мы время потеряли — Час битый ехали, да час В Селе мы Царском вас искали, Тогда как не было там вас’. Я тоже б надписал, да кстати ль? Прочтя ту надпись, как назло, Пожалуй, ведь иной приятель Махнет и в Царское Село!
Дипломатическое
Владимир Владимирович Маяковский
За дедкой репка… Даже несколько репок: Австрия, Норвегия, Англия, Италия. Значит — Союз советский крепок. Как говорится в раешниках — и так далее. Признавшим и признающим — рука с приветом. А это — выжидающим. Упирающимся — это: [B]Фантастика[/B] Уму поэта-провидца в грядущем такая сценка провидится: в приемной Чичерина цацей цаца торгпред каких-то «приморских швейцарцев» — 2 часа даром цилиндрик мнет перед скалой-швейцаром. Личико ласковое. Улыбкою соще́рено. «Допустите до Его Превосходительства Чичерина!» У швейцара ответ один (вежливый, постепенно становится матов): — Говорят вам по-эс-эс-эс-эрски — отойдите, господин. Много вас тут шляется запоздавших дипломатов. Роты — прут, как шпроты. Не выражаться же в присутствии машинисток-дам. Сказано: прием признаваемых по среда́м. — Дипломат прослезился. Потерял две ночи ради очереди. Хвост — во весь Кузнецкий мост! Наконец, достояв до ночной черни, поймали и закрутили пуговицу на Чичерине. «Ваше Превосходительство… мы к вам, знаете… Смилостивьтесь… только пару слов… Просим вас слезно — пожалуйте, признайте… Назначим — хоть пять полномочных послов». Вот вежливый чичеринский ответ: — Нет! с вами нельзя и разговаривать долго. Договоров не исполняете, не платите долга. Да и общество ваше нам не гоже. Соглашатели у власти — правительство тоже. До установления общепризнанной советской власти ни с какою запоздавшей любовью не лазьте. Конечно, были бы из первых ежели вы — были б и мы уступчивы, вежливы. — Дверь — хлоп. Швейцар во много недоступней, чем Перекоп. Постояв, развязали кошли пилигримы. Но швейцар не пустил, франк швейцарский не взяв, И пошли они, солнцем палимы… [B]Вывод[/B] Признавайте, пока просто. Вход: Москва, Лубянка, угол Кузнецкого моста.
Снова печь барахлит, тут рублей не жалей
Владимир Семенович Высоцкий
Снова печь барахлит — тут рублей не жалей… «Сделай, парень, а то околею!» Он в ответ: «У меня этих самых рублей — Я тебе ими бампер обклею».Все заначки с зарплат В горле узком у вас, У меня же — «фиат!, А по-русскому — ВАЗ.Экономя, купил за рубли «Жигулёнок», «Жигуль», «Жигули».Кандидатскую я защитил без помех — Всех порадовал темой отменной: «Об этническом сходстве и равенстве всех Разномастных существ во Вселенной». __«Так чего же тебе? Хочешь — «Марльборо», «Кент»?» Он не принял и этого дара: «У меня, — говорит, — постоянный клиент — Он бармен из валютного бара».Не в диковинку «Кент»? Разберёмся, браток. Не по вкусу коньяк и икорка? — Я снимаю штаны и стою без порток: «На-ка джинсы — вчера из Нью-Йорка».Он ручонки простёр — Я брючата отдал. До чего ж я хитёр: Угадал, угадал!Ах, не зря я купил за рубли «Жигулёнок», «Жигуль», «Жигули».Но вернул мне штаны всемогущий блондин, Бросил в рожу мне, крикнув вдогонку: «Мне вчера за починку мигалки один Дал мышиного цвета дублёнку!»Я мерзавец, я хам, Стыд меня загрызёт! Сам дублёнку отдам, Если брат привезёт!..Ах, зачем я купил за рубли «Жигулёнок», «Жигуль», «Жигули»?Я на жалость его да на совесть беру, К человечности тоже взывая: Мол, замёрзну в пути, простужусь и умру, И задавит меня грузовая.Этот ВАЗ, «Жигули», этот в прошлом «фиат» Я с моста Бородинского скину! — Государственной премии лауреат Предлагал мне за лом половину.Подхожу скособочась, Встаю супротив, Предлагаю: «А хочешь В кооператив?»Ведь не зря я купил за рубли «Жигулёнок», «Жигуль», «Жигули»!«У меня, — говорит, — две квартиры уже, Разменяли на Марьину Рощу, Три машины стоят у меня в гараже: На меня, на жену да на тёщу».«Друг! Что надо тебе? Я в афёры нырну! Я по-новой дойду до Берлина!…» Вдруг сказал он: «Устрой-ка мою… не жену Отдыхать в санаторий Совмина!»Что мне делать? Шатаюсь, Сползаю в кювет. Всё — иду, нанимаюсь В Верховный Совет…Эх, зазря я купил за рубли «Жигулёнок», «Жигуль», «Жигули»…
Другие стихи этого автора
Всего: 26313
Зинаида Николаевна Гиппиус
Тринадцать, темное число! Предвестье зол, насмешка, мщенье, Измена, хитрость и паденье,- Ты в мир со Змеем приползло.И, чтоб везде разрушить чет,- Из всех союзов и слияний, Сплетений, смесей, сочетаний — Тринадцать Дьявол создает.Он любит числами играть. От века ненавидя вечность,- Позорит 8 — бесконечность,- Сливая с ним пустое 5.Иль, чтоб тринадцать сотворить,- Подвижен, радостен и зорок,- Покорной парою пятерок Он 3 дерзает осквернить. Порой, не брезгуя ничем, Число звериное хватает И с ним, с шестью, соединяет Он легкомысленное 7. И, добиваясь своего, К двум с десятью он не случайно В святую ночь беседы тайной Еще прибавил — одного. Твое, тринадцать, острие То откровенно, то обманно, Но непрестанно, неустанно Пронзает наше бытие. И, волей Первого Творца, Тринадцать, ты — необходимо. Законом мира ты хранимо — Для мира грозного Конца.
О Польше
Зинаида Николаевна Гиппиус
Я стал жесток, быть может… Черта перейдена. Что скорбь мою умножит, Когда она — полна?В предельности суровой Нет «жаль» и нет «не жаль». И оскорбляет слово Последнюю печаль.О Бельгии, о Польше, О всех, кто так скорбит, — Не говорите больше! Имейте этот стыд!
Конец
Зинаида Николаевна Гиппиус
Огонь под золою дышал незаметней, Последняя искра, дрожа, угасала, На небе весеннем заря догорала, И был пред тобою я всё безответней, Я слушал без слов, как любовь умирала.Я ведал душой, навсегда покорённой, Что слов я твоих не постигну случайных, Как ты не поймешь моих радостей тайных, И, чуждая вечно всему, что бездонно, Зари в небесах не увидишь бескрайных.Мне было не грустно, мне было не больно, Я думал о том, как ты много хотела, И мало свершила, и мало посмела; Я думал о том, как в душе моей вольно, О том, что заря в небесах — догорела…
На поле чести
Зинаида Николаевна Гиппиус
О, сделай, Господи, скорбь нашу светлою, Далёкой гнева, боли и мести, А слёзы — тихой росой предрассветною О неём, убиенном на поле чести.Свеча ль истает, Тобой зажжённая? Прими земную и, как невесте, Открой поля Твои озаренные Душе убиенного на поле чести.
Как прежде
Зинаида Николаевна Гиппиус
Твоя печальная звезда Недолго радостью была мне: Чуть просверкнула, — и туда, На землю, — пала тёмным камнем.Твоя печальная душа Любить улыбку не посмела И, от меня уйти спеша, Покровы чёрные надела.Но я навек с твоей судьбой Связал мою — в одной надежде. Где б ни была ты — я с тобой, И я люблю тебя, как прежде.
Страх и смерть
Зинаида Николаевна Гиппиус
Я в себе, от себя, не боюсь ничего, Ни забвенья, ни страсти. Не боюсь ни унынья, ни сна моего — Ибо всё в моей власти.Не боюсь ничего и в других, от других; К ним нейду за наградой; Ибо в людях люблю не себя… И от них Ничего мне не надо.И за правду мою не боюсь никогда, Ибо верю в хотенье. И греха не боюсь, ни обид, ни труда… Для греха — есть прощенье.Лишь одно, перед чем я навеки без сил, — Страх последней разлуки. Я услышу холодное веянье крыл… Я не вынесу муки.О Господь мой и Бог! Пожалей, успокой, Мы так слабы и наги! Дай мне сил перед Ней, чистоты пред Тобой И пред жизнью — отваги…
Серое платьице
Зинаида Николаевна Гиппиус
Девочка в сером платьице…Косы как будто из ваты… Девочка, девочка, чья ты? Мамина… Или ничья. Хочешь — буду твоя.Девочка в сером платьице…Веришь ли, девочка, ласке? Милая, где твои глазки?Вот они, глазки. Пустые. У мамочки точно такие.Девочка в сером платьице,А чем это ты играешь? Что от меня закрываешь?Время ль играть мне, что ты? Много спешной работы.То у бусинок нить раскушу, То первый росток подсушу, Вырезаю из книг странички, Ломаю крылья у птички…Девочка в сером платьице,Девочка с глазами пустыми, Скажи мне, как твое имя?А по-своему зовёт меня всяк: Хочешь эдак, а хочешь так.Один зовёт разделеньем, А то враждою, Зовут и сомненьем, Или тоскою.Иной зовет скукою, Иной мукою… А мама-Смерть — Разлукою,Девочку в сером платьице…
Веселье
Зинаида Николаевна Гиппиус
Блевотина войны — октябрьское веселье! От этого зловонного вина Как было омерзительно твое похмелье, О бедная, о грешная страна!Какому дьяволу, какому псу в угоду, Каким кошмарным обуянный сном, Народ, безумствуя, убил свою свободу, И даже не убил — засек кнутом?Смеются дьяволы и псы над рабьей свалкой. Смеются пушки, разевая рты… И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой, Народ, не уважающий святынь.
Гибель
Зинаида Николаевна Гиппиус
Близки кровавые зрачки, дымящаяся пеной пасть… Погибнуть? Пасть?Что — мы? Вот хруст костей… вот молния сознанья перед чертою тьмы… И — перехлест страданья…Что мы! Но — Ты? Твой образ гибнет… Где Ты? В сияние одетый, бессильно смотришь с высоты?Пускай мы тень. Но тень от Твоего Лица! Ты вдунул Дух — и вынул?Но мы придем в последний день, мы спросим в день конца,- за что Ты нас покинул?
Юный март
Зинаида Николаевна Гиппиус
Пойдем на весенние улицы, Пойдем в золотую метель. Там солнце со снегом целуется И льет огнерадостный хмель.По ветру, под белыми пчелами, Взлетает пылающий стяг. Цвети меж домами веселыми Наш гордый, наш мартовский мак!Еще не изжито проклятие, Позор небывалой войны, Дерзайте! Поможет нам снять его Свобода великой страны.Пойдем в испытания встречные, Пока не опущен наш меч. Но свяжемся клятвой навечною Весеннюю волю беречь!
Электричество
Зинаида Николаевна Гиппиус
Две нити вместе свиты, Концы обнажены. То «да» и «нет» не слиты, Не слиты — сплетены. Их темное сплетенье И тесно, и мертво, Но ждет их воскресенье, И ждут они его. Концов концы коснутся — Другие «да» и «нет» И «да» и «нет» проснутся, Сплетенные сольются, И смерть их будет — Свет.
Часы стоят
Зинаида Николаевна Гиппиус
Часы остановились. Движенья больше нет. Стоит, не разгораясь, за окнами рассвет. На скатерти холодной неубранный прибор, Как саван белый, складки свисают на ковер. И в лампе не мерцает блестящая дуга... Я слушаю молчанье, как слушают врага. Ничто не изменилось, ничто не отошло; Но вдруг отяжелело, само в себя вросло. Ничто не изменилось, с тех пор как умер звук. Но точно где-то властно сомкнули тайный круг. И всё, чем мы за краткость, за легкость дорожим, — Вдруг сделалось бессмертным, и вечным — и чужим. Застыло, каменея, как тело мертвеца... Стремленье — но без воли. Конец — но без конца. И вечности безглазой беззвучен строй и лад. Остановилось время. Часы, часы стоят!