Стансы (Бывало, думал
Бывало, думал: ради мига И год, и два, и жизнь отдам… Цены не знает прощалыга Своим приблудным пятакам. Теперь иные дни настали. Лежат морщины возле губ, Мои минуты вздорожали, Я стал умен, суров и скуп. Я много вижу, много знаю, Моя седеет голова, И звездный ход я примечаю, И слышу, как растет трава. И каждый вам неслышный шепот, И каждый вам незримый свет Обогащают смутный опыт Психеи, падающей в бред. Теперь себя я не обижу: Старею, горблюсь — но коплю Все, что так нежно ненавижу И так язвительно люблю.
Похожие по настроению
Не пора ль из души старый вымести сор (из Гейне)
Аполлон Григорьев
Не пора ль из души старый вымести сор Давно прожитого наследия? Я с тобою, мой друг, как искусный актер, Разыгрывал долго комедию. Романтический стиль отражается во всем (Был романтик в любви и искусстве я), Палладинский мой плащ весь блистал серебром, Изливал я сладчайшие чувствия. Но ведь странно, что вот и теперь, как гожусь Уж не в рыцари больше-в медведи я, Всё какой-то безумной тоскою томлюсь, Словно прежняя длится комедия. О мой боже, должно быть, и сам я не знал, Что был не актер, а страдающий И что, с смертною язвою в груди, представлял Я сцену: «Боец умирающий».
Опыт
Евгений Долматовский
Есть у меня большое преимущество Пред тем, кто молод только по годам. Оно — мое отличье и могущество, Его в обмен на юность не отдам. Не упущу возможность для сравнения: Будь шепоток иль слишком громкий стих, Что — новое, а что — лишь повторение Ошибок и случайностей былых. А встретившись со взрослою девчонкою, Могу, смутив красавицу слегка, Рассказывать, как я менял пеленки ей, А если плакала, давал шлепка. Но это в шутку. Вещи есть серьезнее, Угадывая гада по лицу, Я не приму раскаяния позднего, Чтоб не спалось до смерти подлецу! А с чувствами хорошими и добрыми Мне с полувзгляда ясен человек. Ведь нашими похрустывая ребрами, Нас брал в объятия двадцатый век. А все-таки мы не пропали пропадом! Завидовать потомки будут мне: Упрямцы с горьким и жестоким опытом У беспристрастной вечности в цене.
Молодому кажется, что в старости
Илья Эренбург
Молодому кажется, что в старости Расступаются густые заросли, Всё измерено, давно погашено, Не пойти ни вброд, ни врукопашную, Любит поворчать, и тем не менее Он дошел до точки примирения. Всё не так. В моем проклятом возрасте Карты розданы, но нет уж козыря, Страсть грызет и требует по-прежнему, Подгоняет сердце, будто не жил я, И хотя уже готовы вынести, Хватит на двоих непримиримости, Бьешься, и не только с истуканами, Сам с собой. Еще удар — под занавес.
Старость
Иннокентий Анненский
Бредет в глухом лесу усталый пешеход И слышит: кто-то там, далеко, за кустами, Неровными и робкими шагами За ним, как вор подкравшийся, ползет. Заныло сердце в нем, и он остановился. «Не враг ли тайный гонится за мной? Нет, мне почудилось: то, верно, лист сухой, Цепляяся за ветви, повалился Иль заяц пробежал…» Кругом не видно зги, Он продолжает путь знакомого тропою. Но вот все явственней он слышит за собою Все те же робкие, неровные шаги. И только рассвело, он видит: близко, рядом Идет старуха нищая с клюкой, Окинула его пытливым взглядом И говорит: «Скиталец бедный мой! Ужель своей походкою усталой Ты от меня надеялся уйти? На тяжком жизненном пути Исколесил ты верст немало. Ведь скоро, гордость затая, Искать начнешь ты спутника иль крова… Я старость, я пришла без зова, Подруга новая твоя! На прежних ты роптал, ты проклинал измену… О, я не изменю, щедра я и добра: Я на глаза очки тебе надену, В усы и бороду подсыплю серебра; Смешной румянец щек твоих я смою, Чело почтенными морщинами покрою, Все изменю в тебе: улыбку, поступь, взгляд… Чтоб не скучал ты в праздности со мною, К тебе болезней целый ряд Привью заботливой рукою. Тебя в ненастные, сомнительные дни Я шарфом обвяжу, подам тебе калоши… А зубы, волосы… На что тебе они? Тебя избавлю я от этой лишней ноши. Но есть могучий дар, он только мне знаком: Я опыт дам тебе, в нем истина и знанье! Всю жизнь ты их искал и сердцем и умом И воздвигал на них причудливое зданье. В нем, правда, было много красоты, Но зданье это так непрочно! Я объясню тебе, как ошибался ты; Я докажу умно и точно, Что дружбою всю жизнь ты называл расчет, Любовью — крови глупое волненье, Наукою — бессвязных мыслей сброд, Свободою — залог порабощенья, А славой — болтунов изменчивое мненье И клеветы предательский почет…» «Старуха, замолчи, остановись, довольно! (Несчастный молит пешеход.) Недаром сердце сжалося так больно, Когда я издали почуял твой приход! На что мне опыт твой? Я от твоей науки Отрекся б с ужасом и в прежние года. Покончи разом все: бери лопату в руки, Могилу вырой мне, столкни меня туда… Не хочешь? — Так уйди! Душа еще богата Воспоминанием… надеждами полна, И, если дань тебе нужна, Пожалуй, уноси с собою без возврата Здоровье, крепость сил, румянец прежних дней, Но веру в жизнь оставь, оставь мне увлеченье, Дай мне пожить хотя еще мгновенье В святых обманах юности моей!» Увы, не отогнать докучную старуху! Без устали она все движется вперед, То шепчет и язвит, к его склонившись уху, То за руку его хватает и ведет. И привыкает он к старухе понемногу: Не сердит уж его пустая болтовня, И, если про давно пройденную дорогу Она заговорит, глумяся и дразня, Он чувствует в душе одну тупую скуку, Безропотно бредет за спутницей своей И, вяло слушая поток ее речей, Сам опирается на немощную руку.Июль 1886
Художник
Константин Бальмонт
Я не был никогда такой, как все. Я в самом детстве был уже бродяга, Не мог застыть на узкой полосе. Красив лишь тот, в ком дерзкая отвага, И кто умён, хотя бы ум его — Ум Ричарда, Мефисто, или Яго. Всё в этом мире тускло и мертво, Но ярко себялюбье без зазренья: Не видеть за собою — никого! Я си́лен жёстким холодом презренья, В пылу страстей я правлю их игрой, Под веденьем ума — всё поле зренья. Людишки — мошки, славный пёстрый рой, Лови себе светлянок для забавы, На лад себя возвышенный настрой. Люби любовь, лазурь, цветы, и травы, А если истощишь восторг до дна, Есть хохот с верным действием отравы. Лети-ка прочь, ты в мире не одна, Противна мне банальность повторений, Моя душа для жажды создана. Не для меня законы, раз я гений. Тебя я видел, так на что мне ты? Для творчества мне нужно впечатлений. Я знаю только прихоти мечты, Я всё предам для счастья созиданья Роскошных измышлений красоты. Мне нравится, что в мире есть страданья, Я их сплетаю в сказочный узор, Влагаю в сны чужие трепетанья. Обманы, сумасшествие, позор, Безумный ужас — всё мне видеть сладко, Я в пышный смерч свиваю пыльный сор. Смеюсь над детски-женским словом — гадко, Во мне живёт злорадство паука, В моих глазах — жестокая загадка. О, мудрость мирозданья глубока, Прекрасен вид лучистой паутины, И даже муха в ней светло́ звонка. Белейшие цветы растут из тины, Червонней всех цветов на плахе кровь, И смерть — сюжет прекрасный для картины. Приди — умри — во мне воскреснешь вновь.
Стансы
Константин Фофанов
Все пережито, что возможно, Все передумано давно, И все так бледно, так ничтожно! Чего желать? Не все ль равно!Рассудок чувству не уступит, А чувство ум клянет назло, И память страстью не искупит Того, что время отняло.Не сметь любить, не сметь обидеть, Не сметь желать во цвете лет, Не знать, не чувствовать, не видеть,- Ужели блага выше нет?
Я как сокровище на памяти моей
Сергей Дуров
Я как сокровище на памяти моей Сберег прошедшее: надежды прежних дней, Желанья, радости, мелькавшие когда-то, Всё, всё мне дорого и всё доселе свято. Я памятью живу: и как не жить? Я был Для счастия рожден. Я с детства полюбил Уединение, природу, кров домашний И лень беспечную. Мечтой моей всегдашней Выл тихий уголок в родном моем селе, Хозяйка умная, щи-каша на столе, Да полка добрых книг, да лес густой, да поле, Где мог бы я порой размыкать грусть на воле. Не то сбылось со мной. Мой юношеский сон Развеян случаем. Я в жертву принесен Тщеславья, чуждого душе моей (в угоду Чужого мнения). Я потерял свободу, Которая была любимого мечтой Души восторженной. Теперь в толпе людской Вполне затерянный — без цели, без участья И без надежд иду по скользкому пути: Как мало, кажется, нам надобно для счастья. Как много надобно, чтоб нам его найти!..
Тихо плачу и пою
София Парнок
Тихо плачу и пою, отпеваю жизнь мою. В комнате полутемно, тускло светится окно, и выходит из угла старым оборотнем мгла. Скучно шаркает туфлями и опять, Бог весть о чем, все упрямей и упрямей шамкает беззубым ртом. Тенью длинной и сутулой распласталась на стене, и становится за стулом, и нашептывает мне, и шушукает мне в ухо, и хихикает старуха: **«Помереть — не померла, только время провела!»**
Как много стало молодёжи
Валентин Берестов
Как много стало молодёжи! Нет, это сам я старше стал. Ведь многих, будь я помоложе, Я б молодыми не считал. Нет, я поэт ненастоящий, Я всё на свете упустил. О молодости уходящей И то в свой срок не погрустил. А как грустят по ней поэты Лет в двадцать или в двадцать пять! Теперь не про меня всё это. Теперь мне нечего терять! Как много стало молодёжи! День ото дня, день ото дня Мир делается всё моложе И всё новее для меня.
Улетела
Владимир Бенедиктов
Эх, ты молодость — злодейка! Ты ушла от старика, Что заветная копейка Из кармана бедняка. Для чего ж, себе на горе, Сохранил я чувства пыл? Для чего при милом взоре Трепетать я не забыл? Лучше б вымер этот пламень! Лучше б, взвесив лет число, Обратилось сердце в камень, Да и мохом поросло! Будь-ка ты еще со мною, Вихорь — молодость моя, Как с тобой , моей родною. Погулял бы нынче я! Этим юношам степенным Дал бы я какой урок! Этим с молоду растленным И потом нейдущим впрок, Этим с детских лет привыкшим И к лорнетам и очкам И над книгами поникшим Малолетним старичкам! В премудреные вопросы Углубились их не тронь! Жгут сигары , папиросы: Дым — то есть , да где ж огонь? Что им девы — чародейки? Нет им дела до любви; Лишь журнальные статейки В их вращаются крови. Не сердечные тревоги Занимают мысли их, А железные дороги, Цены акций биржевых, Механическая ловля Орденов, чинов и мест И свободная торговля Хоть сперва — на счет невест. В каждом видишь человека, Что с расчетцем на уме Ищет теплого местечка Где-нибудь, хоть в Чухломе. Он родился дипломатом, Талейран — глядишь — точь в точь, Даже смотрит и Сократом — От цикуты б только прочь! Русь считает он деревней; Весь и новый мир и древний Изучил он вперебор, И учен, учен без меры : Знает, что и как — гетеры, Говорит насчет амфор И букета вин фалернских; В новизне же , наконец, После Очерков губернских . — Окончательный мудрец: Он в провинции размножить Хочет свет своих идей, Хочет взятки уничтожить К утешению людей; А потом, поднявши брови, Заберется как туда, Да войдет во вкус — беда! Чуть лизнет тигренок крови — Станет тигром хоть куда. Но зачем я так обидно Нападаю на тебя, Юный друг мой? — Знать завидна Старцу молодость твоя. Не сердись! Не мсти поэту! Так я брежу и шучу, Чем я начал песню, Тем ее и заключу: Эх, ты молодость — злодейка! Ты ушла от старика! — Что последняя копейка Из кармана бедняка.
Другие стихи этого автора
Всего: 275Доволен я своей судьбой…
Владислав Ходасевич
Доволен я своей судьбой. Всё – явь, мне ничего не снится. Лесок сосновый, молодой; Бежит бесенок предо мной; То хрустнет веточкой сухой, То хлюпнет в лужице копытце. Смолой попахивает лес, Русак перебежал поляну. Оглядывается мой бес. «Не бойся, глупый, не отстану: Вот так на дружеской ноге Придем и к бабушке Яге. Она наварит нам кашицы, Подаст испить своей водицы, Положит спать на сеновал. И долго, долго жить мы будем, И скоро, скоро позабудем, Когда и кто к кому пристал И кто кого сюда зазвал».
Душа поет, поет, поет…
Владислав Ходасевич
Душа поет, поет, поет, В душе такой расцвет, Какому, верно, в этот год И оправданья нет. В церквах — гроба, по всей стране И мор, и меч, и глад, — Но словно солнце есть во мне: Так я чему-то рад. Должно быть, это мой позор, Но что же, если вот — Душа, всему наперекор, Поет, поет, поет?
Голос Дженни
Владислав Ходасевич
А Эдмонда не покинет Дженни даже в небесах. ПушкинМой любимый, где ж ты коротаешь Сиротливый век свой на земле? Новое ли поле засеваешь? В море ли уплыл на корабле? Но вдали от нашего селенья, Друг мой бедный, где бы ни был ты, Знаю тайные твои томленья, Знаю сокровенные мечты. Полно! Для желанного свиданья, Чтобы Дженни вновь была жива, Горестные нужны заклинанья, Слишком безутешные слова. Чтоб явился призрак, еле зримый, Как звезды упавшей беглый след, Может быть, и в сердце, мой любимый, У тебя такого слова нет! О, не кличь бессильной, скорбной тени, Без того мне вечность тяжела! Что такое вечность? Это Дженни Видит сон родимого села. Помнишь ли, как просто мы любили, Как мы были счастливы вдвоем? Ах, Эдмонд, мне снятся и в могиле Наша нива, речка, роща, дом! Помнишь — вечер у скамьи садовой Наших деток легкие следы? Нет меня — дели с подругой новой День и ночь, веселье и труды! Средь живых ищи живого счастья, Сей и жни в наследственных полях. Я тебя земной любила страстью, Я тебе земных желаю благ. Февраль 1912
Луна
Владислав Ходасевич
Роберт Льюис Стивенсон. Перевод В. Ходасевича Лицо у луны как часов циферблат Им вор озарен, залезающий в сад, И поле, и гавань, и серый гранит, И город, и птичка, что в гнездышке спит. Пискливая мышь, и мяукающий кот, И пес, подвывающий там, у ворот, И нетопырь, спящий весь день у стены, — Как все они любят сиянье луны! Кому же милее дневное житье, — Ложатся в постель, чтоб не видеть ее: Смежают ресницы дитя и цветок, Покуда зарей не заблещет восток.
Мы
Владислав Ходасевич
Не мудростью умышленных речей Камням повелевал певец Орфей. Что прелесть мудрости камням земным? Он мудрой прелестью был сладок им. Не поучал Орфей, но чаровал — И камень дикий на дыбы вставал И шел — блаженно лечь у белых ног. Из груди мшистой рвался первый вздох. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Когда взрыдали тигры и слоны О прелестях Орфеевой жены — Из каменной и из звериной тьмы Тогда впервые вылупились — мы.
Гляжу на грубые ремесла…
Владислав Ходасевич
Гляжу на грубые ремесла, Но знаю твердо: мы в раю… Простой рыбак бросает весла И ржавый якорь на скамью. Потом с товарищем толкает Ладью тяжелую с песков И против солнца уплывает Далеко на вечерний лов. И там, куда смотреть нам больно, Где плещут волны в небосклон, Высокий парус трехугольный Легко развертывает он. Тогда встает в дали далекой Розовоперое крыло. Ты скажешь: ангел там высокий Ступил на воды тяжело. И непоспешными стопами Другие подошли к нему, Шатая плавными крылами Морскую дымчатую тьму. Клубятся облака густые, Дозором ангелы встают, — И кто поверит, что простые Там сети и ладьи плывут?
Новый год
Владислав Ходасевич
«С Новым годом!» Как ясна улыбка! «С Новым счастьем!» — «Милый, мы вдвоем!» У окна в аквариуме рыбка Тихо блещет золотым пером. Светлым утром, у окна в гостиной, Милый образ, милый голос твой… Поцелуй душистый и невинный… Новый год! Счастливый! Золотой! Кто меня счастливее сегодня? Кто скромнее шутит о судьбе? Что прекрасней сказки новогодней, Одинокой сказки — о тебе?
Памяти кота Мурра
Владислав Ходасевич
В забавах был так мудр и в мудростизабавен – Друг утешительный и вдохновитель мой! Теперь он в тех садах, за огненной рекой, Где с воробьем Катулл и с ласточкой Державин. О, хороши сады за огненной рекой, Где черни подлой нет, где в благодатной лени Вкушают вечности заслуженный покой Поэтов и зверей возлюбленные тени! Когда ж и я туда? Ускорить не хочу Мой срок, положенный земному лихолетью, Но к тем, кто выловлен таинственною сетью, Всё чаще я мечтой приверженной лечу.
Время легкий бисер нижет…
Владислав Ходасевич
Время легкий бисер нижет: Час за часом, день ко дню… Не с тобой ли сын мой прижит? Не тебя ли хороню? Время жалоб не услышит! Руки вскину к синеве,- А уже рисунок вышит На исколотой канве. 12 декабря 1907 Москва
Оставил дрожки у заставы…
Владислав Ходасевич
Оставил дрожки у заставы, Побрел пешком. Ну вот, смотри теперь: дубравы Стоят кругом. Недавно ведь мечтал: туда бы, В свои поля! Теперь несносны рощи, бабы И вся земля. Уж и возвышенным и низким По горло сыт, И только к теням застигийским Душа летит. Уж и мечта и жизнь — обуза Не по плечам. Умолкни, Парка. Полно, Муза! Довольно вам! 26 марта 1924 Рим
Петербург
Владислав Ходасевич
Напастям жалким и однообразным Там предавались до потери сил. Один лишь я полуживым соблазном Средь озабоченных ходил. Смотрели на меня – и забывали Клокочущие чайники свои; На печках валенки сгорали; Все слушали стихи мои. А мне тогда в тьме гробовой, российский. Являлась вестница в цветах. И лад открылся музикийский Мне в сногсшибательных ветрах. И я безумел от видений, Когда чрез ледяной канал, Скользя с обломанных ступеней, Треску зловонную таскал, И, каждый стих гоня сквозь прозу, Вывихивая каждую строку, Привил-таки классическую розу К советскому дичку.
Рай
Владислав Ходасевич
Вот, открыл я магазин игрушек: Ленты, куклы, маски, мишура… Я заморских плюшевых зверушек Завожу в витрине с раннего утра. И с утра толпятся у окошка Старички, старушки, детвора… Весело — и грустно мне немножко: День за днем, сегодня — как вчера, Заяц лапкой бьет по барабану, Бойко пляшут мыши впятером. Этот мир любить не перестану, Хорошо мне в сумраке земном! Хлопья снега вьются за витриной В жгучем свете желтых фонарей… Зимний вечер, длинный, длинный, длинный! Милый отблеск вечности моей! Ночь настанет — магазин закрою, Сосчитаю деньги (я ведь не спешу!) И, накрыв игрушки лёгкой кисеею, Все огни спокойно погашу. Долгий день припомнив, спать улягусь мирно, В колпаке заветном, — а в последнем сне Сквозь узорный полог, в высоте сапфирной Ангел златокрылый пусть приснится мне.