Я как сокровище на памяти моей
Я как сокровище на памяти моей Сберег прошедшее: надежды прежних дней, Желанья, радости, мелькавшие когда-то, Всё, всё мне дорого и всё доселе свято. Я памятью живу: и как не жить? Я был Для счастия рожден. Я с детства полюбил Уединение, природу, кров домашний И лень беспечную. Мечтой моей всегдашней Выл тихий уголок в родном моем селе, Хозяйка умная, щи-каша на столе, Да полка добрых книг, да лес густой, да поле, Где мог бы я порой размыкать грусть на воле. Не то сбылось со мной. Мой юношеский сон Развеян случаем. Я в жертву принесен Тщеславья, чуждого душе моей (в угоду Чужого мнения). Я потерял свободу, Которая была любимого мечтой Души восторженной. Теперь в толпе людской Вполне затерянный — без цели, без участья И без надежд иду по скользкому пути: Как мало, кажется, нам надобно для счастья. Как много надобно, чтоб нам его найти!..
Похожие по настроению
Тосковать о прожитом излишне
Борис Корнилов
Тосковать о прожитом излишне, но печально вспоминаю сад, — там теперь, наверное, на вишне небольшие ягоды висят. Медленно жирея и сгорая, рыхлые качаются плоды, молодые, полные до края сладковатой и сырой воды. Их по мере надобности снимут на варенье и на пастилу. Дальше — больше, как диктует климат, осень пронесется по селу. Мертвенна, облезла и тягуча — что такое осень для меня? Это преимущественно — туча без любви, без грома, без огня. Вот она, — подвешена на звездах, гнет необходимое свое, и набитый изморозью воздух отравляет наше бытие. Жители! Спасайте ваши души, заползайте в комнатный уют, — скоро монотонно прямо в уши голубые стекла запоют. Но, кичась непревзойденной силой, я шагаю в тягостную тьму попрощаться с яблоней, как с милой молодому сердцу моему. Встану рядом, от тебя ошую, ты, пустыми сучьями стуча, чувствуя печаль мою большую, моего касаешься плеча. Дождевых очищенных миндалин падает несметное число… Я пока еще сентиментален, оптимистам липовым назло.
Свидание с детством
Эдуард Асадов
Не то я задумчивей стал с годами, Не то где-то в сердце живет печаль, Но только все чаще и чаще ночами Мне видится в дымке лесная даль. Вижу я озеро с сонной ряской, Белоголовых кувшинок дым… Край мой застенчивый, край уральский, Край, что не схож ни с каким иным. Словно из яшмы, глаза морошки Глядят, озорно заслонясь листком. Красива морошка, словно Матрешка Зеленым схвачена пояском, А там, где агатовых кедров тени Да малахитовая трава, Бродят чуткие, как олени, Все таинственные слова. Я слышал их, знаю, я здесь как дома, Ведь каждая ветка и каждый сук До радостной боли мне тут знакомы, Как руки друзей моих и подруг! И в остром волнении, как в тумане, Иду я мысленно прямиком, Сквозь пегий кустарник и бурелом К одной неприметной лесной поляне. Иду, будто в давнее забытье, Растроганно, тихо и чуть несмело, Туда, где сидит на пеньке замшелом Детство веснушчатое мое… Костром полыхает над ним калина, А рядом лежат, как щенки у ног, С грибами ивовая корзина Да с клюквой березовый туесок. Скоро и дом. Торопиться нечего. Прислушайся к щебету, посиди… И детство мечтает сейчас доверчиво О том, что ждет его впереди… Разве бывает у детства прошлое! Вся жизнь — где-то там, в голубом дыму. И только в светлое и хорошее Детству верится моему. Детство мое? У тебя рассвет, Ты только стоишь на пороге дома, А я уже прожил довольно лет, И мне твое завтра давно знакомо… Знаю, как будет звенеть в груди Сердце, то радость, то боль итожа. И все, что сбудется впереди, И все, что не сбудется, знаю тоже. Фронты будут трассами полыхать, Будут и дни отрешенно-серы, Хорошее будет, зачем скрывать, Но будет и тяжкого свыше меры… Ах, если б я мог тебе подсказать, Помочь, ну хоть слово шепнуть одно! Да только вот прошлое возвращать Нам, к сожалению, не дано. Ты словно на том стоишь берегу, И докричаться нельзя, я знаю. Но раз я помочь тебе не могу, То все же отчаянно пожелаю: Сейчас над тобою светлым-светло, Шепот деревьев да птичий гам, Смолисто вокруг и теплым-тепло, Настой из цветов, родника стекло Да солнце с черемухой пополам. Ты смотришь вокруг и спокойно дышишь, Но как невозвратны такие дни! Поэтому все, что в душе запишешь, И все, что увидишь ты и услышишь, Запомни, запомни и сохрани! Видишь, как бабка-ольха над пяльцами Подремлет и вдруг, заворчав безголосо, Начнет заплетать корявыми пальцами Внучке-березе тугую косу. А рядом, наряд расправляя свой, Пихта топорщится вверх без толку Она похожа сейчас на елку, Растущую сдуру вниз головой. Взгляни, как стремительно в бликах света, Перепонками лап в вышине руля, Белка межзвездной летит ракетой, Огненный хвост за собой стеля. Сноп света, малиновка, стрекоза, Ах, как же для нас это все быстротечно! Смотри же, смотри же во все глаза И сбереги навсегда, навечно! Шагая сквозь радости и беду, Нигде мы скупцами с тобой не будем. Бери ж эту светлую красоту, Вбирай эту мудрую доброту, Чтоб после дарить ее щедро людям! И пусть тебе еще неизвестно, Какие бураны ударят в грудь, Одно лишь скажу тебе: этот путь Всегда будет только прямым и честным! Прощай же! Как жаль, что нельзя сейчас Даже коснуться тебя рукою, Но я тебя видел. И в первый раз Точно умылся живой водою! Смешное, с восторженностью лица, С фантазией, бурным потоком бьющей, Ты будешь жить во мне до конца, Как первая вешняя песнь скворца, Как лучик зари, к чистоте зовущий! Шагни ко мне тихо и посиди, Как перед дальней разлукой, рядом: Ну вот и довольно… Теперь иди! А я пожелаю тебе в пути Всего счастливого теплым взглядом…
Лишь растеряв по свету всех друзей
Георгий Адамович
Пора печали, юность — вечный бред.Лишь растеряв по свету всех друзей, Едва дыша, без денег и любви, И больше ни на что уж не надеясь, Он понял, как прекрасна наша жизнь, Какое торжество и счастье — жизнь, За каждый час ее благодарит И робко умоляет о прощеньи За прежний ропот дерзкий…
По дороге
Иван Суриков
Я въезжаю в деревню весенней порой — И леса и луга зеленеют; Всюду труд на полях, режут землю схой, Всюду взрытые пашни чернеют;И, над ними кружась, громко птицы звенят, В блеске вешнего дня утопая… И задумался я, тишиною объят: Мне припомнилась юность былая…И с глубокой тоской вспоминаю мои Позабытые прошлые годы… Много искренних чувств, много тёплой любви Я для жизни имел от природы.Но я всё растерял, очерствел я душой… Где моё дорогое былое? Редко светлое чувство, как луч золотой, Озарит моё сердце больное.Всё убито во мне суетой и нуждой, Всё закидано грязью столицы, В книге жизни моей нет теперь ни одной Освежающей душу страницы…И хотелось бы мне от тревог отдохнуть В тишине деревенской природы; На людей и на мир посветлее взглянуть, Как гляделось мне в прошлые годы.Но напрасно желанье мне душу гнетёт. Точно кроясь от быстрой погони, По дороге прямой всё вперёд и вперёд Мчат меня неустанные кони.
Воспоминание (Как живы в памяти моей)
Константин Аксаков
Как живы в памяти моей Мои младенческие лета, Когда вдали от шума света Я возрастал среди полей, Среди лесов и гор высоких И рек широких и глубоких, Когда в невинной простоте На лоне матери природы, Среди младенческой свободы, Вослед играющей мечты, Я наслаждался жизнью полной, Как наших рек могучих волны. О, как священны те места, На них печать воспоминанья, И легче наши нам страданья И бремя тяжкого креста, Когда нам память представляет Картину прошлых первых лет; Как дорог всякий там бывает Для сердца нашего предмет. Воспоминание святое! Как живо помню я тебя, О время детства золотое, Деревню нашу и себя, Когда, беспечный друг забавы, Я был природы целой друг И не тревожили мой дух Мечты бессмертия и славы. Не всё же время унесло! Я помню тихое село, Тебя я помню, двор обширный, С зеленым бархатным ковром, Тебя я помню, дом наш мирный, Довольства и веселья дом. И садик наш уединенный, Где я так часто, восхищенный, Цветы сажал и поливал!Я помню золотые нивы — Их ветр приветно лобызал, И земледел трудолюбивый Серпом златые волны жал. Я помню рощу, где березы Шумят тенистою главой И где роса, как неба слезы, Блестит алмазной красотой, Там грусть задумчивая бродит, Шумят леса — о этот шум! О, сколько он теперь наводит Мне грустных и приятных дум. Мне что-то слышно в нем родное И непонятное — былое, Он что-то хочет мне сказать, Он хочет мне напоминать, О чем — не знаю, но порою Люблю в тени густых лесов Внимать тебе, о шум дерев, С какой-то сладкою тоскою. О, кто же разгадает мне, О чем сей шум напоминает, О чем так сладко напевает, — Не о родной ли стороне? Вот те места, куда желанье Души моей меня влечет, И на крылах воспоминанья Я направляю свой полет. Я обозрел их с грустным чувством, Я повторил в душе моей Картину невозвратных дней — Как мог, как видел без искусства. О, как прелестно предо мной Мое прошедшее предстало, Какою чистой красотой, Какою радостью сияло. Я должен был сказать: прошло, Тебе не возвратиться боле Навек, навек — и поневоле Не плакать сердце не могло. Но мне осталось утешенье: Бог человеку даровал Такое чувство, что мученье И радость с ним он сочетал. Оно сопутница страданья, Оно всё время прошлых дней Нам представляет у людей, Его зовут — «воспоминанье».
Брожу целый день по проспектам прямым
Наум Коржавин
Брожу целый день по проспектам прямым И знаю — тут помнят меня молодым. Весёлым. Живущим всегда нелегко, Но верящим в то, что шагать — далеко. Что если пока и не вышел я в путь, Мне просто мешают, как надо, шагнуть. Но только дождусь я заветного дня, Шагну — и никто не догонит меня. Я ждал. Если молод — надейся и жди. А город — он тоже был весь впереди. Он рос, попирая засохший ковыль. В нём ветер крутил августовскую пыль. Он не был от пыли ничем защищен… Но верил, надеялся, строился он. И я не страданьем тут жил и дышал. Напор созиданья меня заражал. И был он сильнее неправды и зла… А, может быть, всё это юность была. Но если кручина являлась во сне, Причина была не во мне, а вовне. Так было… А после я жил, как хотел, И много исполнил задуманных дел. И многое понял. И много пронёс. И плакал без слёз. И смеялся до слёз. И строки руками таскал из огня… (За что теперь многие любят меня.) Был счастлив намёком, без злобы страдал. И даже не знал, что с годами устал. Но вдруг оказалось, что хочется в тень, Что стало дышать мне и чувствовать лень. Вот нынче в какую попал я беду! Никто не мешает — я сам не иду. И снова кручина. Я вновь, как во сне. Но только причина — теперь не вовне…… И вот я, как в юность, рванулся сюда. В мой город… А он — не такой, как тогда. Он в зрелую пору недавно вступил, Он стал властелином в притихшей степи. И пыль отступила пред ростом его. И больше не надо напора того, Который спасал меня часто тогда. Того, за которым я ехал сюда. Здесь был неуют, а теперь тут — уют. Здесь трезвые парочки гнездышки вьют. И ищут спокойно, что могут найти. И строят свой город с восьми до пяти. А кончат — и словно бы нет их в живых — Душой отдыхают в квартирах своих. И всё у них дома — и сердце и мысль. А если выходят — так только пройтись. Работа и отдых! На что ж я сержусь? Не знаю — я сам не пойму своих чувств. Я только брожу по проспектам прямым, По городу, бывшему раньше моим, И с каждым кварталом острей сознаю, Что ВРЕМЯ закончило юность мою. И лучше о прежнем не думать тепле — По-новому счастья искать на земле.
Грусть в тишине
Павел Александрович Катенин
Объято всё ночною тишиною, Луга в алмазах, темен лес, И город пожелтел под палевой луною, И звездным бисером унизан свод небес; Но влажные мои горят еще ресницы, И не утишилась тоска моя во мне; Отстал от песней я, отстал я от цевницы: Мне скучно одному в безлюдной стороне. Я живу, не живу, И, склонивши главу, Я брожу и без дум и без цели; И в стране сей пустой, Раздружившись с мечтой, Я подобен надломленной ели: И весна прилетит И луга расцветит, И калека на миг воскресает, Зеленеет главой, Но излом роковой Пробужденную жизнь испаряет; И, завидя конец, Половинный мертвец Понемногу совсем замирает!
Иные дни
Сергей Дуров
Иные дни — мечты иные: Нельзя ребенком вечно быть… Пришлось мне годы молодые Для настоящего забыть.Но всё ж, какой-то волей тайной, Простая песня мужика, Взгляд, часто кинутый случайно, Благоухание цветка —Вся эта ветошь жизни пошлой Невольно грудь волнует мне И говорит о жизни прошлой И о недавней старине!Толпа живых воспоминаний Чудесно вьется надо мной: Вот я дитя… вот сказки няни… Вот колыбель… вот лес густой…Тот лес, где я любил когда-то, В траве, как заяц, притаясь, Глядеть, как рыщет бес косматый, За черной ведьмою гонясь;Как в куще леса чьи-то очи Огнем горят издалека, И тени сумрачныя ночи Меня касаются слегка.Любил я слушать звонкий лепет Вблизи бегущего ручья, Жужжанье мошки, листьев трепет И вздох далекий соловья.Виски горели, билось темя; Я весь сгорал в живом огне: Чего не слышал я в то время, Чего тогда не снилось мне?Но этот сон недолго длится, Недолго им согрета грудь; Передо мной опять ложится Однообразный жизни путь…
Года мои, под вечер на закате
Сергей Клычков
Года мои, под вечер на закате Вздымаясь в грузной памяти со дна, Стоят теперь, как межевые знаки, И жизнь, как чаща с просека, видна. Мне сорок лет, а я живу на средства, Что не всегда приносят мне стихи, А ведь мои товарищи по детству — Сапожники, торговцы, пастухи! У них прошла по строгому укладу, В трудах, всё та же вереница лет: Им даром счастья моего не надо, А горя моего у них же нет?! Для них во всем иные смысл и сроки И уж куда нужней, важней дратва, Чем рифмами украшенные строки, Расшитые узорами слова… А я за полное обмана слово, За слово, всё ж кидающее в дрожь, Всё б начал вновь и отдал бы всё снова За светлую и радостную ложь…
Словно дни мои первоначальные
София Парнок
Словно дни мои первоначальные Воскресила ты, весна. Грезы грезятся мне беспечальные, Даль младенчески ясна. Кто-то выдумал, что были бедствия, Что я шла, и путь тернист. Разве вижу не таким, как в детстве, я Тополей двуцветный лист? Разве больше жгли и больше нежили Солнца раннего лучи? Голоса во мне поют не те же ли: «Обрети и расточи»? Богу вы, стихи мои, расскажете, Что, Единым Им дыша, Никуда от этой тихой пажити Не ушла моя душа.
Другие стихи этого автора
Всего: 65Когда, склонившись на плечо
Сергей Дуров
Когда, склонившись на плечо. Ты жмешь мне руку и вздыхаешь, И, веря в счастье горячо, Ты слишком много обещаешь… Тебя становится мне жаль, Я за тебя грущу невольно, Сжимает сердце мне печаль, И так мне трудно, так мне больно… Я говорю тебе тогда: «Не верь любви моей!.. День со дня Бледней горит моя звезда… Не тот я завтра, что сегодня… По сердцу нашему скользя, Всё благородное проходит: Любить всегда одно — нельзя; День новый — новое приводит… И ты, напуганная мной, Спешишь к груди прижаться крепче… Зараней зная жребий свой. Обоим нам как будто легче… В огне любви, в чаду страстей Друг другу сладко нам передаться — Своих наслушаться речей, Своим дыханьем надышаться… Так на египетских пирах. Держась старинного завета, С гостями рядом на скамьях Сажали пыльного скелета — Затем, чтоб каждый из гостей, В нем видя жребий свой грядущий. Дар жизни чувствовал полней И оценял бы миг текущий.
И легче и вольней вздыхает как-то грудь
Сергей Дуров
(Из А. Шенье)И легче и вольней вздыхает как-то грудь, Когда тоску свою разделишь с кем-нибудь. Так сахарный тростник смягчает горь растенья. Измена, кажется, сносней от разделенья. И это всё равно, — услышит ли нас друг, Изведавший, как мы, сердечный наш недуг, Или одни идя, томясь волненьем жгучим, Вверяем грудь свою волнам, лесам дремучим.
Отчаяние
Сергей Дуров
(Из А. Жильбера) Безжалостный отец, безжалостная мать! Затем ли вы мое вскормили детство, Чтоб сыну вашему по смерти передать Один позор и нищету в наследство… О, если б вы оставили мой ум В невежестве коснеть, по крайней мере; Но нет! легко, случайно, наобум Вы дали ход своей безумной вере… Вы сами мне открыли настежь дверь, Толкнули в свет из мирной вашей кельи; И умерли… вы счастливы теперь, Вам, может быть, тепло на новосельи — А я? — а я, подавленный судьбой, Вотще зову на помощь — все безмолвны: Нет отзыва в друзьях на голос мой, Молчат поля, леса, холмы и волны.
Из Шенье
Сергей Дуров
У каждого есть горе; но от братьев Мы скрыть его стараемся улыбкой, Притянутой нарочно. Мы жалеем Одних себя, — и с завистью глядим На тех людей, которые, быть может, Не меньше нас горюют втихомолку.. Никто своей бедой — чужой не мерит, А между тем едва ль из нас не каждый, О разорванным на части сердцем, мыслит: «Все счастливы… а я один несчастлив!..» Мы все равно несчастливы! — Молитва У нас у всех одна — переменить нам жребий… Свершается!.. переменен наш жребий. Но скоро мы опять о том жалеем, Что старое и близкое нам горе Сменилося для нас несчастьем новым.
Когда трагический актер
Сергей Дуров
Когда трагический актер. Увлекшись гением поэта, Выходит дерзко на позор В мишурной мантии Гамлета, —Толпа, любя обман пустой, Гордяся мнимым состраданьем. Готова ложь почтить слезой И даровым рукоплесканьем. Но если, выйдя за порог, Нас со слезами встретит нищий И, прах целуя наших ног, Попросит крова или пищи, —Глухие к бедствиям чужим, Чужой нужды не понимая, Мы на несчастного глядим, Как на лжеца иль негодяя! И речь правдивая его, Неподслащенная искусством, Не вырвет слёз ни у кого И не взволнует сердца чувством… О род людский, как жалок ты! Кичась своим поддельным жаром, Ты глух на голос нищеты, И слезы льёшь — перед фигляром!
Оружие
Сергей Дуров
РебенкуСынок отважного бойца, Малютка милый, шаловливый, Не тронь оружие отца: Оно опасно, хоть красиво.Пускай блестит, пускай звенит — Не обращай на то вниманья. Оно, как друг, к себе манит, Но даст потом, как враг, страданья. Не тронь его до дальних дней… Ты будешь сильный и проворный, И загремит в руке твоей Оно игрушкою покорной. А я молюсь, чтобы тогда Оружья всем игрушкой были; Чтоб зверство, горе и вражда Ни лиц, ни стали не томили.
Мы встретились
Сергей Дуров
Мы встретились — и тотчас разошлись. Ни он, ни я не высказали мыслей И чувств своих друг другу; будто сон, Свиданье с ним мелькнуло и исчезло; Но сердце мне твердит: не знаю, где, Здесь или там, сегодня или завтра Сольетесь вы душа с душой, как небо Сливается вдали с лазурным морем.
С невыразимым наслажденьем
Сергей Дуров
С невыразимым наслажденьем, О невыразимою тоской Слежу за речью, за движеньем, За взглядом, кинутым тобой.Мне сладко верить, что судьбою Тебе проложен светлый путь, Что радость встретится с тобою Когда-нибудь и где-нибудь…Но, грустно то, что, может статься, Идя с тобой путем иным, Мне поневоле не удастся Упиться счастием твоим.Так иногда под небо юга, В благословенный теплый край, Нам проводить приятно друга, Но горько вымолвить: прощай!
С тайной
Сергей Дуров
С тайной, тяжелой тоской я гляжу на тебя, мое сердце! Что тебя ждет впереди? — Кукла, которая будет Тешить сначала тебя, а потом эта кукла наскучит… После, когда подрастешь, ты сама будешь куклой для взрослых: Вырядят в бархат тебя, напоказ вывозить тебя будут. Строго тебе запретят обнаруживать чувства к мысли; Волю твою окуют (воля всего им опасней!); Позже, как время придет, по расчету (конечно, не сердца) Выдадут замуж тебя. За кого? Не твое это дело: Муж твой хорош для других, для тебя и подавно, не правда ль? Замужем будешь ты жить; наживешь себе деток; но детки, Может быть, выдут в отца; а отца ты едва ли любила… Время не ждет никого… поглядишь, неожиданной гостьей Старость нагрянет к тебе (тяжела эта гостья не впору!). Ты, не живя, отцветешь и брюзгливой старухою будешь. Люди при жизни тебя похоронят на сердце, а после, Бросивши камень на гроб, никогда не придут на могилу Вспомнить про ту, кто была, без сознанья, страдалица в жизни…
Чердак
Сергей Дуров
Вот я опять под кровлей незабвенной, Где молодость в нужде я закалил, Где в грудь мою проник огонь священный. Где дружбой я, любовью встречен был. Душа моя приличьем не гнетома, В самой себе вмещала целый свет; Легко я мог взбежать под кровлю дома: На чердаке нам любо в двадцать лет. Пусть знают все, что жил я там когда-то!… Вот здесь кровать моя была… вот стол… Вот та стена, где песни стих начатый Я до конца, случайно, не довел… Восстаньте вновь, видения святые! Откликнитесь на мой живой привет! Для вас в те дни закладывал часы я… На чердаке нам любо в двадцать лет. Явись и ты, скрываемая далью!.. И вот она мерещится опять… Окно мое завешиваешь шалью И кофточку кладешь мне на кровать… Храни, амур, ее цветное платье И свежесть щек лилей и свежий цвет. Любовников ее не мог не знать я… На чердаке нам любо в двадцать лет. Мои друзья устроили пирушку В честь подвигов народных наших сил. Их громкий клик достиг в мою лачужку: Под Маренго я знал, кто победил… Гремит пальба… из сердца песня льется… Среди торжеств забот и страха нет… В Париже быть врагу не доведется… На чердаке нам любо в двадцать лет. Но полно мне! Прощай, жилье родное! За миг один увянувшей весны Я отдал бы всё время остальное, И опытность, и сны — пустые сны! Надеждами и славой увлекаться, На каждый звук в душе искать ответ, Любить, страдать, молиться, наслаждаться: На чердаке нам любо в двадцать лет.
Смерть сластолюбца
Сергей Дуров
Он юношеских лет еще не пережил, Но жизни не щадя, не размеряя сил, Он насладился всем не во-время, чрез меру, И рано, наконец, во все утратил веру. Бывало, если он по улице идет, На тень его одну выходит из ворот Станица буйная безнравственных вакханок, Чтоб обольстить его нахальностью приманок — И он на лоне их, сок юности точа, Ослабевал душой и таял как свеча. Его и день и ночь преследовала скука: Нередко в опере Моцарта или Глюка Он, опершись рукой, безмысленно зевал. Он головы своей в тот ключ не погружал, Откуда черпал нам Шекспир живые волны. Все радости ему казалися неполны: Он жизни не умел раскрашивать мечтой. Желаний не было в груди его больной: А ум, насмешливый и неcогретый чувством, Смеялся дерзостно над доблестным искусством И всё великое с презреньем разрушал: Он покупал любовь, а совесть продавал. Природа — ясный свод, тенистые овраги, Шумящие леса, струн лазурной влаги — И всё, что тешит нас и радует в тиши, Не трогало его бездейственной души, В нем сердца не было; любил он равнодушно: Быть с матерью вдвоем ему казалось скучно. Не занятый ничем, испытанный во всем, Заране он скучал своим грядущим днем. Вот — раз, придя домой, больной и беспокойный, Тревожимый в душе своею грустью знойной, Он сел облокотясь, с раздумьем на челе, Взял тихо пистолет, лежавший на столе, Коснулся до замка… огонь блеснул из полки… И череп, как стекло, рассыпался в осколки. О юноша, ты был ничтожен, глуп и зол, Не жалко нам тебя. Ты участь приобрел Достойную себя. Никто, никто на свете Не вспомнит, не вздохнет о жалком пустоцвете. Но если плачем мы, то жаль нам мать твою, У сердца своего вскормившую змею, Которая тебя любила всею силой, А ты за колыбель ей заплатил могилой. Не жалко нам тебя — о нет! но жаль нам ту, Как ангел чистую, бедняжку-сироту, К которой ты пришел, сжигаемый развратом И соблазнил ее приманками и златом. Она поверила. Склонясь к твоей груди, Ей снилось счастие и радость впереди. Но вот теперь она — увы! — упала с неба: Без крова, без родства, нуждаясь в крошках хлеба С отчаяньем глядя на пагубную связь, Она — букет цветов, с окна столкнутых в грязь! Нет, нет — не будем мы жалеть о легкой тени: Негодной цифрою ты был для исчислений; Но жаль нам твоего достойного отца, Непобедимого в сражениях бойца. Встревожа тень его своей преступной тенью, Ты имя славное его обрек презренью. Не жалко нам тебя, но жаль твоих друзей, Жаль старого слугу и жалко тех людей, Чью участь злобный рок сковал с твоей судьбою, Кто должен был итти с тобой одной стезею, Жаль пса, лизавшего следы преступных ног, Который за любовь любви найти не мог. А ты, презренный червь, а ты, бедняк богатый, Довольствуйся своей заслуженною платой. Слагая жизнь с себя, ты думал, может быть, Своею смертию кого-нибудь смутить — Но нет! на пиршестве светильник не потухнул, Без всякого следа ты камнем в бездну рухнул. Наш век имеет мысль — и он стремится к ней, Как к цели истинной. Ты смертию своей Не уничтожил чувств, нам свыше вдохновенных, Не совратил толпы с путей определенных: Ты пал — и об тебе не думают теперь, Без шума за тобой судьба закрыла дверь. Ты пал — но что нашел, свершивши преступленье? Распутный — ранний гроб, а суетный — забвенье. Конечно, эта смерть для общества чужда: Он свету не принес ни пользы, ни вреда — И мы без горести, без страха и волненья Глядим на падшего, достойного паденья. Но если, иногда, подумаешь о том, Что жизнь слабеет в нас заметно с каждым днем, Когда встречаем мы, что юноша живой, Какой-нибудь Робер, с талантом и душой Едва посеявший великой жатвы семя, Слагает жизнь с себя, как тягостное бремя; Когда историк Рабб, точа на раны яд, С улыбкой навсегда смежает тусклый взгляд; Когда ученый Грос, почти уже отживший, До корня общество и нравы изучивший, Как лань, испуганный внезапным лаем псов, Кидается в реку от зависти врагов; Когда тлетворный вихрь открытого злодейства, Отъемлет каждый день сочленов у семейства: У сына мать его, у дочери отца, У плачущих сестер их брата-первенца, Когда старик седой, ценивший жизни сладость, Насильной смертию свою позорит старость; Когда мы, наконец, посмотрим на детей, Созревших до поры за книгою своей, Мечтавших о любви, свободе и искусствах, — И после ошибшись в своих заветных чувствах И к истине нагой упав лицом к лицу, На смерть стремящихся, как к брачному венцу, — Тогда невольно в грудь сомненье проникает: Смиренный — молится, а мудрый — размышляет: Не слишком скоро ли вперед шагнули мы? Куда влечет нас век? к чему ведут умы? Какие движут нас сокрытые пружины? Чем излечиться нам? И где всему причины? Быть может, что в душе, безвременно, у нас Высокой истины святой огонь погас, Что слишком на себя надеемся мы много, ………………………… ………………………… ………………………… ………………………… ………………………… Не время ль пожалеть о тех счастливых днях, Когда мы видели учителей в отцах И набожно несли свое ярмо земное, Раскрыв перед собой Евангелье святое; Для ока. смертного — таинственная тьма! Неразрешимые вопросы для ума! Как часто, иногда, от них, во время ночи, Поэт не может свесть задумчивые очи, И, преданный мечтам и мыслям роковым, Один — блуждает он по улицам пустым, Встречая изредка, кой-где, у переходов Вернувшихся домой, с прогулки, пешеходов.
Аюдаг
Сергей Дуров
Люблю, облокотясь на скалу Аюдага, Глядеть, как борется волна с седой волной, Как, вдребезги летя, бунтующая влага Горит алмазами и радугой живой, —Как с илистого дна встает китов ватага И силится разбить оплот береговой; Но после, уходя, роняет, вместо стяга, Кораллы яркие и жемчуг дорогой. Не так ли в грудь твою горячую, певец, Невзгоды тайные и бури набегают, Но арфу ты берешь, и горестям конец. Они, тревожные, мгновенно исчезают И песни дивные в побеге оставляют, Из коих для тебя века плетут венец.