Хранилище
По залам прохожу лениво. Претит от истин и красот. Еще невиданные дива, Признаться, знаю наперед. И как-то тяжко, больно даже Душою жить — который раз? — В кому-то снившемся пейзаже, В когда-то промелькнувший час. Все бьется человечий гений: То вверх, то вниз. И то сказать: От восхождений и падений Уж позволительно устать. Нет! полно! Тяжелеют веки Пред вереницею Мадон — И так отрадно, что в аптеке Есть кисленький пирамидон.
Похожие по настроению
Поблекшим золотом и гипсовою лепкой
Георгий Иванов
Поблекшим золотом и гипсовою лепкой Здесь разукрашен невысокий потолок. Прилавок с пальмами, с Венерою-калекой, И стонет граммофон у выщербленных ног.Олеографии отличные на стенах, — От дыма вечного они старинный вид Приобрели. Из разноцветных кружек пена Через края на мрамор столиков бежит.Все посетители пивной сегодня в сборе: Пальто гороховые, в клетку пиджаки. Галдеж неистовый кругом, — и в этом море Я, за бутылкою, спасаюсь от тоски.Здесь я не чувствую ее (непобедимой!) Воображение туманно и пестро. Не страшно мне среди бродяг, ругательств, дыма: Ведь я не гость. Я свой. Я уличный Пьеро!
Трилистник в парке
Иннокентий Анненский
Я на дне, я печальный обломок, Надо мной зеленеет вода. Из тяжелых стеклянных потемок Нет путей никому, никуда… Помню небо, зигзаги полета, Белый мрамор, под ним водоем, Помню дым от струи водомета Весь изнизанный синим огнем… Если ж верить тем шепотам бреда, Что томят мой постылый покой, Там тоскует по мне Андромеда С искалеченной белой рукой. Бронзовый поэт На синем куполе белеют облака, И четко ввысь ушли кудрявые вершины, Но пыль уж светится, а тени стали длинны, И к сердцу призраки плывут издалека. Не знаю, повесть ли была так коротка, Иль я не дочитал последней половины?.. На бледном куполе погасли облака, И ночь уже идет сквозь черные вершины… И стали — и скамья и человек на ней В недвижном сумраке тяжЕле и страшней. Не шевелись — сейчас гвоздики засверкают, Воздушные кусты сольются и растают, И бронзовый поэт, стряхнув дремоты гнет, С подставки на траву росистую спрыгнет. Pace Статуя мира Меж золоченых бань и обелисков славы Есть дева белая, а вкруг густые травы. Не тешит тирс ее, она не бьет в тимпан, И беломраморный ее не любит Пан. Одни туманы к ней холодные ласкались, И раны черные от влажных губ остались. Но дева красотой по-прежнему горда, И трав вокруг нее не косят никогда. Не знаю почему — богини изваянье Над сердцем сладкое имеет обаянье… Люблю обиду в ней, ее ужасный нос, И ноги сжатые, и грубый узел кос. Особенно, когда холодный дождик сеет, И нагота ее беспомощно белеет… О, дайте вечность мне,- и вечность я отдам За равнодушие к обидам и годам.
Скучно
Иван Мятлев
ДумаЛес дремучий, лес угрюмый, Пожелтелые листы, Неразгаданные думы, Обманувшие мечты! Солнце жизни закатилось, Всё прекрасное прошло, Всё завяло, изменилось, Помертвело, отцвело. Всё состарилось со мною, Кончен мой разгульный пир, Охладевшею душою Я смотрю на светлый мир. Мир меня не разумеет, Мир мне сделался чужой, Не приманит, не согреет Ни улыбкой, ни слезой. То ли в старину бывало! Как любил я светлый мир! Опыт сдернул покрывало… И разбился мой кумир. Как в ненастье, завыванье Ворона в душе моей… Но есть тоже соловей Сладкозвучный — упованье!
Художник
Константин Бальмонт
Я не был никогда такой, как все. Я в самом детстве был уже бродяга, Не мог застыть на узкой полосе. Красив лишь тот, в ком дерзкая отвага, И кто умён, хотя бы ум его — Ум Ричарда, Мефисто, или Яго. Всё в этом мире тускло и мертво, Но ярко себялюбье без зазренья: Не видеть за собою — никого! Я си́лен жёстким холодом презренья, В пылу страстей я правлю их игрой, Под веденьем ума — всё поле зренья. Людишки — мошки, славный пёстрый рой, Лови себе светлянок для забавы, На лад себя возвышенный настрой. Люби любовь, лазурь, цветы, и травы, А если истощишь восторг до дна, Есть хохот с верным действием отравы. Лети-ка прочь, ты в мире не одна, Противна мне банальность повторений, Моя душа для жажды создана. Не для меня законы, раз я гений. Тебя я видел, так на что мне ты? Для творчества мне нужно впечатлений. Я знаю только прихоти мечты, Я всё предам для счастья созиданья Роскошных измышлений красоты. Мне нравится, что в мире есть страданья, Я их сплетаю в сказочный узор, Влагаю в сны чужие трепетанья. Обманы, сумасшествие, позор, Безумный ужас — всё мне видеть сладко, Я в пышный смерч свиваю пыльный сор. Смеюсь над детски-женским словом — гадко, Во мне живёт злорадство паука, В моих глазах — жестокая загадка. О, мудрость мирозданья глубока, Прекрасен вид лучистой паутины, И даже муха в ней светло́ звонка. Белейшие цветы растут из тины, Червонней всех цветов на плахе кровь, И смерть — сюжет прекрасный для картины. Приди — умри — во мне воскреснешь вновь.
Вещи
Мирра Лохвицкая
Дневной кошмар неистощимой скуки, Что каждый день съедает жизнь мою, Что давит ум и утомляет руки, Что я напрасно жгу и раздаю;О, вы, картонки, перья, нитки, папки, Обрезки кружев, ленты, лоскутки, Крючки, флаконы, пряжки, бусы, тряпки Дневной кошмар унынья и тоски!Откуда вы? К чему вы? Для чего вы? Придет ли тот неведомый герой, Кто не посмотрит, стары вы иль новы, А выбросит весь этот хлам долой!
Я как сокровище на памяти моей
Сергей Дуров
Я как сокровище на памяти моей Сберег прошедшее: надежды прежних дней, Желанья, радости, мелькавшие когда-то, Всё, всё мне дорого и всё доселе свято. Я памятью живу: и как не жить? Я был Для счастия рожден. Я с детства полюбил Уединение, природу, кров домашний И лень беспечную. Мечтой моей всегдашней Выл тихий уголок в родном моем селе, Хозяйка умная, щи-каша на столе, Да полка добрых книг, да лес густой, да поле, Где мог бы я порой размыкать грусть на воле. Не то сбылось со мной. Мой юношеский сон Развеян случаем. Я в жертву принесен Тщеславья, чуждого душе моей (в угоду Чужого мнения). Я потерял свободу, Которая была любимого мечтой Души восторженной. Теперь в толпе людской Вполне затерянный — без цели, без участья И без надежд иду по скользкому пути: Как мало, кажется, нам надобно для счастья. Как много надобно, чтоб нам его найти!..
Я гляжу на ворох желтых листьев
София Парнок
Я гляжу на ворох желтых листьев… Вот и вся тут, золота казна! На богатство глаз мой не завистлив,- богатей, кто не боится зла. Я последнюю игру играю, я не знаю, что во сне, что наяву, и в шестнадцатиаршинном рае на большом привольи я живу. Где еще закат так безнадежен? Где еще так упоителен закат?.. Я счастливей, брат мой зарубежный, я тебя счастливей, блудный брат! Я не верю, что за той межою вольный воздух, райское житье: за морем веселье, да чужое, а у нас и горе, да свое.
Горные чары
Велимир Хлебников
Я верю их вою и хвоям, Где стелется тихо столетье сосны И каждый умножен и нежен Как баловень бога живого. Я вижу широкую вежу И нежу собою и нижу. Падун улетает по дань, И вы, точно ветка весны, Летя по утиной реке паутиной. Ночная усадьба судьбы, Север цели всех созвездий Созерцали вы. Вилось одеянье волос, И каждый — путь солнца, Летевший в меня, чтобы солнце на солнце менять. Березы мох — маленький замок, И вы — одеяние ивы, Что с тихим напевом «увы!» Качала качель головы. На матери камень Ты встала; он громок Морями и материками, Поэтому пел мой потомок. Но ведом ночным небосводом И за руку зорями зорко ведом. Вхожу в одинокую хижу, Куда я годую себя и меня. Печаль, распустив паруса, Где делится горе владелицы, Увозит свои имена, Слезает неясной слезой, Изученной тропкой из окон Хранимой храмины. И лавою падает вал, Оливы желанья увел Суровый поток Дорогою пяток.
Знакомое место
Владимир Бенедиктов
Да! Вот они — знакомые места! Я узнаю: вот улица кривая! Вот — вся в горбах, в ущербах мостовая! И вот она — разбитая плита Близ ветхого, погнувшегося дома. О! как она душе моей знакома И как ее мне памятен излом! Всё наизусть я вытвердил, как школьник: Уступ, провал, и этот треугольник, Здесь выбитый, с зазубренным углом, И эту щель с ее глубоким мраком, Идущую порывистым зигзагом, Как будто бы когда-нибудь прошла Здесь молнии сердитая стрела. О, если б всё так сохранялось в мире, Как эта щель! Прошли десятки лет. Теперь она немного стала шире, И более в ней перемены нет. По-прежнему, чернея и зевая, Она глядит, как летопись живая С изображеньем верным одного Старинного паденья моего. Когда-то здесь так повредил я ногу, Что и теперь хромаю понемногу, А тут жила… предмет любви моей. Я шел туда, я торопился к ней, Шел бойкими и крупными шагами, И, чувствуя мой неземной удел, Я на небо так пристально глядел, Что ничего не видел под ногами И — бух в провал! — И как страдал потом! Страдал… Так что ж? Со всем чистосердечьем Я вам скажу: хоть и остался хром, Я и теперь горжусь моим увечьем. Больной, я был могилы на краю, Передо мной стоял духовный пастырь, На рану воспаленную мою Телесный врач накладывал мне пластырь, И тут… Могу ль я этот миг забыть? Она пришла больного навестить! И я узрел небесное виденье, Благословил стократ мое паденье, И для меня осталась ты свята, Заветная разбитая плита! Хоть щель твоя теперь немного шире, Но если б всё так сохранялось в мире!
Развалину башни, жилище орла…
Яков Петрович Полонский
Развалину башни, жилище орла, Седая скала высоко подняла, И вся наклонилась над бездной морской, Как старец под ношей ему дорогой. И долго та башня уныло глядит В глухое ущелье, где ветер свистит; И слушает башня — и слышится ей Веселое ржанье и топот коней. И смотрит седая скала в глубину, Где ветер качает и гонит волну, И видит: в обманчивом блеске волны Шумят и мелькают трофей войны.
Другие стихи этого автора
Всего: 275Доволен я своей судьбой…
Владислав Ходасевич
Доволен я своей судьбой. Всё – явь, мне ничего не снится. Лесок сосновый, молодой; Бежит бесенок предо мной; То хрустнет веточкой сухой, То хлюпнет в лужице копытце. Смолой попахивает лес, Русак перебежал поляну. Оглядывается мой бес. «Не бойся, глупый, не отстану: Вот так на дружеской ноге Придем и к бабушке Яге. Она наварит нам кашицы, Подаст испить своей водицы, Положит спать на сеновал. И долго, долго жить мы будем, И скоро, скоро позабудем, Когда и кто к кому пристал И кто кого сюда зазвал».
Душа поет, поет, поет…
Владислав Ходасевич
Душа поет, поет, поет, В душе такой расцвет, Какому, верно, в этот год И оправданья нет. В церквах — гроба, по всей стране И мор, и меч, и глад, — Но словно солнце есть во мне: Так я чему-то рад. Должно быть, это мой позор, Но что же, если вот — Душа, всему наперекор, Поет, поет, поет?
Голос Дженни
Владислав Ходасевич
А Эдмонда не покинет Дженни даже в небесах. ПушкинМой любимый, где ж ты коротаешь Сиротливый век свой на земле? Новое ли поле засеваешь? В море ли уплыл на корабле? Но вдали от нашего селенья, Друг мой бедный, где бы ни был ты, Знаю тайные твои томленья, Знаю сокровенные мечты. Полно! Для желанного свиданья, Чтобы Дженни вновь была жива, Горестные нужны заклинанья, Слишком безутешные слова. Чтоб явился призрак, еле зримый, Как звезды упавшей беглый след, Может быть, и в сердце, мой любимый, У тебя такого слова нет! О, не кличь бессильной, скорбной тени, Без того мне вечность тяжела! Что такое вечность? Это Дженни Видит сон родимого села. Помнишь ли, как просто мы любили, Как мы были счастливы вдвоем? Ах, Эдмонд, мне снятся и в могиле Наша нива, речка, роща, дом! Помнишь — вечер у скамьи садовой Наших деток легкие следы? Нет меня — дели с подругой новой День и ночь, веселье и труды! Средь живых ищи живого счастья, Сей и жни в наследственных полях. Я тебя земной любила страстью, Я тебе земных желаю благ. Февраль 1912
Луна
Владислав Ходасевич
Роберт Льюис Стивенсон. Перевод В. Ходасевича Лицо у луны как часов циферблат Им вор озарен, залезающий в сад, И поле, и гавань, и серый гранит, И город, и птичка, что в гнездышке спит. Пискливая мышь, и мяукающий кот, И пес, подвывающий там, у ворот, И нетопырь, спящий весь день у стены, — Как все они любят сиянье луны! Кому же милее дневное житье, — Ложатся в постель, чтоб не видеть ее: Смежают ресницы дитя и цветок, Покуда зарей не заблещет восток.
Мы
Владислав Ходасевич
Не мудростью умышленных речей Камням повелевал певец Орфей. Что прелесть мудрости камням земным? Он мудрой прелестью был сладок им. Не поучал Орфей, но чаровал — И камень дикий на дыбы вставал И шел — блаженно лечь у белых ног. Из груди мшистой рвался первый вздох. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Когда взрыдали тигры и слоны О прелестях Орфеевой жены — Из каменной и из звериной тьмы Тогда впервые вылупились — мы.
Гляжу на грубые ремесла…
Владислав Ходасевич
Гляжу на грубые ремесла, Но знаю твердо: мы в раю… Простой рыбак бросает весла И ржавый якорь на скамью. Потом с товарищем толкает Ладью тяжелую с песков И против солнца уплывает Далеко на вечерний лов. И там, куда смотреть нам больно, Где плещут волны в небосклон, Высокий парус трехугольный Легко развертывает он. Тогда встает в дали далекой Розовоперое крыло. Ты скажешь: ангел там высокий Ступил на воды тяжело. И непоспешными стопами Другие подошли к нему, Шатая плавными крылами Морскую дымчатую тьму. Клубятся облака густые, Дозором ангелы встают, — И кто поверит, что простые Там сети и ладьи плывут?
Новый год
Владислав Ходасевич
«С Новым годом!» Как ясна улыбка! «С Новым счастьем!» — «Милый, мы вдвоем!» У окна в аквариуме рыбка Тихо блещет золотым пером. Светлым утром, у окна в гостиной, Милый образ, милый голос твой… Поцелуй душистый и невинный… Новый год! Счастливый! Золотой! Кто меня счастливее сегодня? Кто скромнее шутит о судьбе? Что прекрасней сказки новогодней, Одинокой сказки — о тебе?
Памяти кота Мурра
Владислав Ходасевич
В забавах был так мудр и в мудростизабавен – Друг утешительный и вдохновитель мой! Теперь он в тех садах, за огненной рекой, Где с воробьем Катулл и с ласточкой Державин. О, хороши сады за огненной рекой, Где черни подлой нет, где в благодатной лени Вкушают вечности заслуженный покой Поэтов и зверей возлюбленные тени! Когда ж и я туда? Ускорить не хочу Мой срок, положенный земному лихолетью, Но к тем, кто выловлен таинственною сетью, Всё чаще я мечтой приверженной лечу.
Время легкий бисер нижет…
Владислав Ходасевич
Время легкий бисер нижет: Час за часом, день ко дню… Не с тобой ли сын мой прижит? Не тебя ли хороню? Время жалоб не услышит! Руки вскину к синеве,- А уже рисунок вышит На исколотой канве. 12 декабря 1907 Москва
Оставил дрожки у заставы…
Владислав Ходасевич
Оставил дрожки у заставы, Побрел пешком. Ну вот, смотри теперь: дубравы Стоят кругом. Недавно ведь мечтал: туда бы, В свои поля! Теперь несносны рощи, бабы И вся земля. Уж и возвышенным и низким По горло сыт, И только к теням застигийским Душа летит. Уж и мечта и жизнь — обуза Не по плечам. Умолкни, Парка. Полно, Муза! Довольно вам! 26 марта 1924 Рим
Петербург
Владислав Ходасевич
Напастям жалким и однообразным Там предавались до потери сил. Один лишь я полуживым соблазном Средь озабоченных ходил. Смотрели на меня – и забывали Клокочущие чайники свои; На печках валенки сгорали; Все слушали стихи мои. А мне тогда в тьме гробовой, российский. Являлась вестница в цветах. И лад открылся музикийский Мне в сногсшибательных ветрах. И я безумел от видений, Когда чрез ледяной канал, Скользя с обломанных ступеней, Треску зловонную таскал, И, каждый стих гоня сквозь прозу, Вывихивая каждую строку, Привил-таки классическую розу К советскому дичку.
Рай
Владислав Ходасевич
Вот, открыл я магазин игрушек: Ленты, куклы, маски, мишура… Я заморских плюшевых зверушек Завожу в витрине с раннего утра. И с утра толпятся у окошка Старички, старушки, детвора… Весело — и грустно мне немножко: День за днем, сегодня — как вчера, Заяц лапкой бьет по барабану, Бойко пляшут мыши впятером. Этот мир любить не перестану, Хорошо мне в сумраке земном! Хлопья снега вьются за витриной В жгучем свете желтых фонарей… Зимний вечер, длинный, длинный, длинный! Милый отблеск вечности моей! Ночь настанет — магазин закрою, Сосчитаю деньги (я ведь не спешу!) И, накрыв игрушки лёгкой кисеею, Все огни спокойно погашу. Долгий день припомнив, спать улягусь мирно, В колпаке заветном, — а в последнем сне Сквозь узорный полог, в высоте сапфирной Ангел златокрылый пусть приснится мне.