Джон Боттом

Джон Боттом славный был портной,
Его весь Рэстон знал.
Кроил он складно, прочно шил
И дорого не брал.

В опрятном домике он жил
С любимою женой
И то иглой, то утюгом
Работал день деньской.

Заказы Боттому несли
Порой издалека.
Была привинчена к дверям
Чугунная рука.

Тук-тук — заказчик постучит,
Откроет Мэри дверь, —
Бери-ка, Боттом, карандаш,
Записывай да мерь.

Но раз… Иль это только так
Почудилось слегка? —
Как будто стукнула сильней
Чугунная рука.

Проклятье вечное тебе,
Четырнадцатый год!..
Потом и Боттому пришел,
Как всем другим, черед.

И с верной Мэри целый день
Прощался верный Джон
И целый день на домик свой
Глядел со всех сторон.

И Мэри так ему мила,
И домик так хорош,
Да что тут делать? Все равно:
С собой не заберешь.

Взял Боттом карточку жены
Да прядь ее волос,
И через день на континент
Его корабль увез.

Сражался храбро Джон, как все,
Как долг и честь велят,
А в ночь на третье февраля
Попал в него снаряд.

Осколок грудь ему пробил,
Он умер в ту же ночь,
И руку правую его
Снесло снарядом прочь.

Германцы, выбив наших вон,
Нахлынули в окоп,
И Джона утром унесли
И положили в гроб.

И руку мертвую нашли
Оттуда за версту
И положили на груди…
Одна беда – не ту.

Рука-то плотничья была,
В мозолях. Бедный Джон!
В такой руке держать иглу
Никак не смог бы он.

И возмутилася тогда
Его душа в раю:
«К чему мне плотничья рука?
Отдайте мне мою!

Я ею двадцать лет кроил
И на любой фасон!
На ней колечко с бирюзой,
Я без нее не Джон!

Пускай я грешник и злодей,
А плотник был святой, –
Но невозможно мне никак
Лежать с его рукой!»

Так на блаженных высотах
Всё сокрушался Джон.
Но хором ангельской хвалы
Был голос заглушен.

А между тем его жене
Полковник написал,
Что Джон сражался как герой
И без вести пропал.

Два года плакала вдова:
«О Джон, мой милый Джон!
Мне и могилы не найти,
Где прах твой погребен!.. »

Ослабли немцы наконец.
Их били мы как моль.
И вот – Версальский, строгий мир
Им прописал король.

А к той могиле, где лежал
Неведомый герой,
Однажды маршалы пришли
Нарядною толпой.

И вырыт был достойный Джок.
И в Лондон отвезен,
И под салют, под шум знамен
В аббатстве погребен.

И сам король за гробом шел,
И плакал весь народ.
И подивился Джон с небес
На весь такой почет.

И даже участью своей
Гордиться стал слегка.
Одно печалило его,
Одна беда – рука!

Рука-то плотничья была,
В мозолях… Бедный Джон!
В такой руке держать иглу
Никак не смог бы он.

И много скорбных матерей
И много верных жен
К его могиле каждый день
Ходили на поклон.

И только Мэри нет как нет.
Проходит круглый год –
В далеком Рэстоне она
Всё так же слезы льет:

«Покинул Мэри ты свою,
О Джон, жестокий Джон!
Ах, и могилы не найти,
Где прах твой погребен!»

Ее соседи в Лондон шлют,
В аббатство, где один
Лежит безвестный, общий всем
Отец, и муж, и сын.

Но плачет Мэри: «Не хочу!
Я Джону лишь верна!
К чему мне общий и ничей?
Я Джонова жена!»

Всё это видел Джон с небес
И возроптал опять.
И пред апостолом Петром
Решился он предстать.

И так сказал: «Апостол Петр,
Слыхал я стороной,
Что сходят мертвые к живым
Полночною порой.

Так приоткрой свои врага,
Дай мне хоть как-нибудь
Явиться призраком к жене
И только ей шепнуть,

Что это я, что это я,
Не кто-нибудь, а Джон
Под безымянною плитой
В аббатстве погребен.

Что это я, что это я
Лежу в гробу глухом –
Со мной постылая рука,
Земля во рту моем».

Ключи встряхнул апостол Петр
И строго молвил так:
«То – души грешные. Тебе ж –
Никак нельзя, никак».

И молча, с дикою тоской
Пошел Джон Боттом прочь,
И всё томится он с тех пор,
И рай ему невмочь.

В селенье света дух его
Суров и омрачен,
И на торжественный свой гроб
Смотреть не хочет он.