Перейти к содержимому

Профессионалам — зарплата навалом. Плевать, что на лёд они зубы плюют: Им платят деньжищи — огромные тыщи; И даже за проигрыш и за ничью.Игрок хитёр — пусть берёт на корпус, Бьёт в зуб ногой и — ни в зуб ногой. А сам в итоге калечит ноги — И, вместо клюшки, идёт с клюкой.Профессионалам, отчаянным малым, Игра — лотерея: кому повезёт. Играют с партнёром, как бык с матадором, Хоть, кажется, принято наоборот.Как будто мёртвый лежит партнёр твой. И ладно, чёрт с ним, — пускай лежит. Не оплошай, бык, — бог хочет шайбы, Бог на трибуне — он не простит!Профессионалам судья криминалом Ни бокс не считает, ни злой мордобой. И с ними лет двадцать кто мог потягаться — Как школьнику драться с отборной шпаной?!Но вот недавно их козырь главный — Уже не козырь, а так, пустяк. И их оружьем теперь не хуже Их бьют, к тому же — на скоростях.Профессионалы в своём Монреале Пускай разбивают друг другу носы, Но их представитель (хотите — спросите!) Недавно заклеен был в две полосы.Сперва распластан, а после — пластырь… А ихний пастор (ну как назло!), Он перед боем знал, что слабо им, Молились строем — не помогло.Профессионалам по всяким каналам То много, то мало — на банковский счёт, А наши ребята (за ту же зарплату) Уже пятикратно выходят вперёд!Пусть в высшей лиге плетут интриги И пусть канадским зовут хоккей — За нами слово, до встречи снова! А футболисты — до лучших дней…

Похожие по настроению

Футбольное

Андрей Андреевич Вознесенский

Левый крайний! Самый тощий в душевой, Самый страшный на штрафной, Бито стекол — боже мой! И гераней… Нынче пулей меж тузов, Блещет попкой из трусов Левый крайний.Левый шпарит, левый лупит. Стадион нагнулся лупой, Прожигательным стеклом Над дымящимся мечом.Правый край спешит заслоном, Он сипит, как сто сифонов, Ста медалями увенчан, Стольким ноги поувечил.Левый крайний, милый мой, Ты играешь головой!О, атака до угара! Одурение удара. Только мяч, мяч, мяч, Только — вмажь, вмажь, вмажь! «Наши — ваши» — к богу в рай… Ай! Что наделал левый край!..Мяч лежит в своих воротах, Солнце черной сковородкой. Ты уходишь, как горбун, Под молчание трибун.Левый крайний!Не сбываются мечты, С ног срезаются мячи.И под краном Ты повинный чубчик мочишь, Ты горюешь и бормочешь: *«А ударчик — самый сок, Прямо в верхний уголок!»*

Прорыв Боброва

Евгений Александрович Евтушенко

Вихрастый, с носом чуть картошкой,- ему в деревне бы с гармошкой, а он — в футбол, а он — в хоккей. Когда с обманным поворотом он шёл к динамовским воротам, аж перекусывал с проглотом свою «казбечину» Михей. Кто — гений дриблинга, кто — финта, а он вонзался, словно финка, насквозь защиту пропоров. И он останется счастливо разбойным гением прорыва, бессмертный Всеволод Бобров! Насквозь — вот был закон Боброва. Пыхтели тренеры багрово, но был Бобёр необъясним. А с тем, кто бьет всегда опасно, быть рядом должен гений паса,- так был Федотов рядом с ним. Он знал одно, вихрастый Севка, что без мяча прокиснет сетка. Не опускаясь до возни, в безномерной футболке вольной играл в футбол не протокольный — в футбол воистину футбольный, где забивают, чёрт возьми! В его ударах с ходу, с лёта от русской песни было что-то. Защита, мокрая от пота, вцеплялась в майку и трусы, но уходил он от любого, Шаляпип русского футбола, Гагарин шайбы на Руси. И трепетал голкипер «Челси». Ронял искусственную челюсть надменный лорд с тоской в лице. Опять ломали и хватали, но со штырей на льду слетали, трясясь, ворота ЛТЦ. Держали зло, держали цепко. Таланта высшая оценка, когда рубают по ногам, но и для гения не сладок почёт подножек и накладок, цветы с пинками пополам. И кто-то с радостью тупою уже вопил: «Боброва с поля!» Попробуй сам не изменись, когда заботятся так добро, что обработаны все рёбра и вновь то связки, то мениск. Грубят бездарность, трусость, зависть, а гений всё же ускользает, идя вперед на штурм ворот. Что ж, грубиян сыграл и канет, а гений и тогда играет, когда играть перестаёт. И снова вверх взлетают шапки, следя полет мяча и шайбы, как бы полёт иных миров, и вечно — русский, самородный, на поле памяти народной играет Всеволод Бобров!

Фанаты

Евгений Александрович Евтушенко

Фанатиков я с детства опасался, как лунатиков. Они в защитных френчах, в габардине блюджинсовых фанатов породили. Блюджинсы — дети шляпного велюра. Безверья мать — слепая вера-дура. Фанат — на фанатизм карикатура. И то, что было драмой, стало фарсом – динамовством, спартаковством, дикарством, и фанатизм, скатясь до жалкой роли, визжит, как поросёнок, на футболе. Ушли фанатики. Пришли фанаты. Что им бетховенские сонаты! Их крик и хлопанье: «Спартак! Спартак!» как пулемётное: «Так-так-так». Орут подростки, визжат девчонки: «Ломай на доски! Врезай в печёнки!» Шалят с хлопушками, пьяны от визга, не дети Пушкина, а дети «диско», и стадионы с их голосами, как банки вздувшиеся с ивасями. Что сник болельщик, пугливо зырящий, с родной, запазушной, бескозырочной? Что вы мрачнеете, братья Старостины? Вам страшноватенько от этой стадности? Идут с футбола, построясь в роты, спортпатриоты — лжепатриоты. Идут блюджинсовые фанаты. В руках — невидимые гранаты. Неужто в этом вся радость марша толкнуть старушку: «С пути, мамаша!» Неужто в этом вся тяга к действию – ногой отшвыривать коляску детскую? На шарфах, шапочках цвета различные, а вот попахивают коричнево. Звон медальонов на шеях воинства. Чьи в них портреты — подумать боязно. Идут фанаты, так закалённой, какой — мне страшно сказать — колонной… А ты, мальчишечка пэтэушный, такой веснушный и простодушный, зачем ты вляпался, ивасёк, во всё, что, видимо, не усёк! Беги, мальчишечка, свой шарфик спрятав, и от фанатиков, и от фанатов. А я — болельщик времён Боброва, болею преданно, хотя сурово. Себя не жалую. Вас не жалею. Я — ваш болельщик. За вас болею.

Песня про хоккеистов

Михаил Анчаров

В тридцать лет мы теряем скорость. Но когда говорят: «Вперед!», – Мы прогоним старость и хворость, Словно шайбу от наших ворот.И опять заревут стадионы. За воротами – красный огонь. Двое в штрафе, трое в погоне – Мир не видел таких погонь.Мы врываемся в зону лавиной, В рай ворота себе отворя. На воротах с мордою львиной – Маска адская вратаря.Мы врываемся как из пушки. Смерть, и та отступает, дрожа, Если мы опускаем клюшки И ложимся на виражах.Все стремительней бой, все угарней Черной шайбы прямой полет. Мы, ледовые рыцари, парни, Снова вышли на синий лед.Впереди созвездий короны, Позади корысть и века. Мы бескровной войны чемпионы, Гладиаторы «Спартака».Расступается мрак, неистов, Манит вдаль победы звезда. Мы спасаем весну – хоккеисты, Ветераны большого льда.

Футбол

Николай Алексеевич Заболоцкий

Ликует форвард на бегу. Теперь ему какое дело! Недаром согнуто в дугу Его стремительное тело. Как плащ, летит его душа, Ключица стукается звонко О перехват его плаща. Танцует в ухе перепонка, Танцует в горле виноград, И шар перелетает ряд.Его хватают наугад, Его отравою поят, Но башмаков железный яд Ему страшнее во сто крат. Назад!Свалились в кучу беки, Опухшие от сквозняка, Но к ним через моря и реки, Просторы, площади, снега, Расправив пышные доспехи И накренясь в меридиан, Несётся шар.В душе у форварда пожар, Гремят, как сталь, его колена, Но уж из горла бьёт фонтан, Он падает, кричит: «Измена!» А шар вертится между стен, Дымится, пучится, хохочет, Глазок сожмёт: «Спокойной ночи!» Глазок откроет: «Добрый день!» И форварда замучить хочет.Четыре гола пали в ряд, Над ними трубы не гремят, Их сосчитал и тряпкой вытер Меланхолический голкипер И крикнул ночь. Приходит ночь. Бренча алмазною заслонкой, Она вставляет чёрный ключ В атмосферическую лунку. Открылся госпиталь. Увы, Здесь форвард спит без головы.Над ним два медные копья Упрямый шар верёвкой вяжут, С плиты загробная вода Стекает в ямки вырезные, И сохнет в горле виноград. Спи, форвард, задом наперёд!Спи, бедный форвард! Над землёю Заря упала, глубока, Танцуют девочки с зарёю У голубого ручейка. Всё так же вянут на покое В лиловом домике обои, Стареет мама с каждым днём… Спи, бедный форвард! Мы живём.

Товарищи, поспорьте о красном спорте!

Владимир Владимирович Маяковский

Подымая        гири       и ганте́ли, обливаясь      сто десятым потом, нагоняя    мускулы на теле, все   двуногие          заувлекались спортом. Упражняются,       мрачны и одиноки. Если парня,      скажем,            осенил футбол, до того    у парня       мускулятся ноги, что идет,        подламывая пол. Если парень          боксами увлекся, он —    рукой — канат,            а шеей —                  вол; дальше    своего       расквашенного носа не мерещится       парнишке               ничего. Постепенно         забывает          все на свете. Только    мяч отбей         да в морду ухай, — и свистит,      засвистывает ветер, справа    в левое засвистывает ухо. За такими,      как за шерстью            золотой овцы, конкурентову       мозоль          отдавливая давкой, клубные        гоняются дельцы, соблазняя      сверхразрядной ставкой. И растет        приобретенный чемпион безмятежней          и пышнее,                чем пион… Чтобы жил      привольно,             побеждая и кроша, чуть не в пролетарии          произведут                  из торгаша. У такого       в политграмоте            неважненькая си́лища, От стыда        и хохота         катись под стол: назовет    товарища Калинина             «Давид Василичем», величает —      Рыкова             «Заведующий СТО». Но зато —        пивцы́!         Хоть бочку с пивом выставь! То ли в Харькове,         а то ль в Уфе говорят,     что двое футболистов на вокзале      вылакали              весь буфет. И хотя    они      к политучебе вя́лы, но зато    сильны       в другом              изящном спорте: могут     зря       (как выражаются провинциалы) всех девиц      в окру́ге            перепортить! Парень,      бицепсом         не очень-то гордись! В спорт      пока          не внесено особых мен. Нам   необходим       не безголовый рекордист — нужен      массу подымающий                 спортсмен.

Как тесто на дрожжах растут рекорды

Владимир Семенович Высоцкий

Как тесто на дрожжах растут рекорды, И в перспективе близкой, может быть, Боксёры разобьют друг другу морды И скоро будет не по чему бить.Прыгун в длину упрыгнет за границу, А тот, кто будет прыгать в высоту, — Взлетит и никогда не приземлится, Попав в ТУ-104 на лету.Возможности спортсмена безграничны, И футболисты — даже на жаре — Так станут гармоничны и тактичны, Что все голы забьют в одной игре.Сейчас за положенье вне игры — жмут. А будет: тот, кто вне, тот — молодец. Штангисты вырвут, вытолкнут и выжмут Всю сталь, чугун, железо и свинец.Сольются вместе финиши и старты, Болельщикам задышится легко. Любители азарта сядут в карты, Стремясь набрать заветное очко.И враз и навсегда поставят маты Друг другу все гроссмейстеры в момент, А судьи подадутся в адвокаты, Любой экс-чемпион для них — клиент.

Говорили игроки

Владимир Семенович Высоцкий

Говорили игроки — В деле доки, знатоки, Профессионалы: Дескать, что с такой игры — И со штосса, и с буры — Проигрыш немалый. Подпевалы из угла Заявляли нагло, Что разденут догола И обреют наголо, Что я в покере не ах, Что блефую дёшево, Не имея на руках Ничего хорошего. Два пройдохи — плут и жох — И проныра, их дружок, Перестраховались: Не оставят ни копья — От других, таких как я, Перья оставались. Банчик — красная икра, И мечу я весело. В этот раз моя игра Вашу перевесила! [Я — ва-банк] и банк сорвал, . . . . . . . . И в углу у подпевал . . . . . . . .

Боксы и хоккеи, мне на какого чёрта

Владимир Семенович Высоцкий

Боксы и хоккеи — мне на какого чёрта! В перспективе — челюсти или костыли. А лёгкая атлетика — королева спорта, От неё рождаются только короли.Мне не страшен серый волк и противник грубый — Я теперь на тренерской в клубе «Пищевик». Не теряю в весе я, но теряю зубы И вставною челюстью лихо ем шашлык.К слову о пророчестве — обещают прелести. Только нет их, почестей, — есть вставные челюсти.Да о чём — ответьте-ка! — разгорелся спор-то? Всё равно ведь в сумме-то — всё одни нули. Лёгкая атлетика — королева спорта, Но у ней рождаются не только короли.

Волейбол на Сретенке

Юрий Иосифович Визбор

А помнишь, друг, команду с нашего двора? Послевоенный — над верёвкой — волейбол, Пока для секции нам сетку не украл Четвёртый номер — Коля Зять, известный вор. А первый номер на подаче — Владик Коп, Владелец страшного кирзового мяча, Который, если попадал кому-то в лоб, То можно смерть установить и без врача. А наш защитник, пятый номер — Макс Шароль, Который дикими прыжками знаменит, А также тем, что он по алгебре король, Но в этом двор его нисколько не винит. Саид Гиреев, нашей дворничихи сын, Торговец краденым и пламенный игрок. Серёга Мухин, отпускающий усы, И на распасе — скромный автор этих строк. Да, такое наше поколение — Рудиментом в нынешних мирах, Словно полужёсткие крепления Или радиолы во дворах. А вот противник — он нахал и скандалист, На игры носит он то бритву, то наган: Здесь капитанствует известный террорист, Сын ассирийца, ассириец Лев Уран, Известный тем, что, перед властью не дрожа, Зверю-директору он партой угрожал, И парту бросил он с шестого этажа, Но, к сожалению для школы, не попал. А вот и сходятся два танка, два ферзя — Вот наша Эльба, встреча войск далёких стран: Идёт походкой воровскою Коля Зять, Навстречу — руки в брюки — Лёвочка Уран. Вот тут как раз и начинается кино, И подливает в это блюдо остроты Белова Танечка, глядящая в окно, — Внутрирайонный гений чистой красоты. Ну что, без драки? Волейбол так волейбол! Ножи оставлены до встречи роковой, И Коля Зять уже ужасный ставит «кол», Взлетев, как Щагин, над верёвкой бельевой. Да, и это наше поколение — Рудиментом в нынешних мирах, Словно полужёсткие крепления Или радиолы во дворах. …Мясной отдел. Центральный рынок. Дня конец. И тридцать лет прошло — о боже, тридцать лет! — И говорит мне ассириец-продавец: «Конечно помню волейбол. Но мяса нет!» Саид Гиреев — вот сюрприз! — подсел слегка, Потом опять, потом отбился от ребят, А Коля Зять пошёл в десантные войска, И там, по слухам, он вполне нашёл себя. А Макс Шароль — опять защитник и герой, Имеет личность он секретную и кров. Он так усердствовал над бомбой гробовой, Что стал член-кором по фамилии Петров. А Владик Коп подался в городок Сидней, Где океан, балет и выпивка с утра, Где нет, конечно, ни саней, ни трудодней, Но нету также ни кола и ни двора. Ну, кол-то ладно, — не об этом разговор, — Дай бог, чтоб Владик там поднакопил деньжат. Но где возьмёт он старый Сретенский наш двор? — Вот это жаль, вот это, правда, очень жаль. Ну, что же, каждый выбрал веру и житьё, Полсотни игр у смерти выиграв подряд. И лишь майор десантных войск Н.Н.Зятьёв Лежит простреленный под городом Герат. Отставить крики! Тихо, Сретенка, не плачь! Мы стали все твоею общею судьбой: Те, кто был втянут в этот несерьёзный матч И кто повязан стал верёвкой бельевой. Да, уходит наше поколение — Рудиментом в нынешних мирах, Словно полужёсткие крепления Или радиолы во дворах.

Другие стихи этого автора

Всего: 759

Гимн школе

Владимир Семенович Высоцкий

Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням, И самым главным будет здесь рабочий класс, И первым долгом мы, естественно, отменим Эксплуатацию учителями нас!Да здравствует новая школа! Учитель уронит, а ты подними! Здесь дети обоего пола Огромными станут людьми!Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко, Мы все разрушим изнутри и оживим, Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, Все теневое мы перекроем световым! Так взрасти же нам школу, строитель,- Для душ наших детских теплицу, парник,- Где учатся — все, где учитель — Сам в чем-то еще ученик!

Я не люблю

Владимир Семенович Высоцкий

Я не люблю фатального исхода. От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю открытого цинизма, В восторженность не верю, и еще, Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или, когда все время против шерсти, Или, когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза! Досадно мне, что слово «честь» забыто, И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю.

Иноходец

Владимир Семенович Высоцкий

Я скачу, но я скачу иначе, По полям, по лужам, по росе… Говорят: он иноходью скачет. Это значит иначе, чем все.Но наездник мой всегда на мне,- Стременами лупит мне под дых. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Если не свободен нож от ножен, Он опасен меньше, чем игла. Вот и я оседлан и стреножен. Рот мой разрывают удила.Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Мне сегодня предстоит бороться. Скачки! Я сегодня — фаворит. Знаю — ставят все на иноходца, Но не я — жокей на мне хрипит!Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды. Пляшут, пляшут скакуны на старте, Друг на друга злобу затая, В исступленьи, в бешенстве, в азарте, И роняют пену, как и я. Мой наездник у трибун в цене,- Крупный мастер верховой езды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды. Нет! Не будут золотыми горы! Я последним цель пересеку. Я ему припомню эти шпоры, Засбою, отстану на скаку. Колокол! Жокей мой на коне, Он смеется в предвкушеньи мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею, Я придти не первым не могу! Что же делать? Остается мне Вышвырнуть жокея моего И скакать, как будто в табуне, Под седлом, в узде, но без него! Я пришел, а он в хвосте плетется, По камням, по лужам, по росе. Я впервые не был иноходцем, Я стремился выиграть, как все!

Люблю тебя

Владимир Семенович Высоцкий

Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» — Печальнее могил, — Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Так говорят о брошенном, отцветшем — И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без мер и без потерь, Мой век стоит сейчас — Я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь К тебе — хоть обезглавь! — С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду». Есть горечь в этом «буду», как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина — Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах. Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах — И в будущем, и в прошлом настоящем!..

Эй, шофёр, вези

Владимир Семенович Высоцкий

— Эй, шофёр, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в «Таганку» — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофёр, давай назад, крути-верти свою баранку — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, сперва давай закурим, Или лучше выпьем поскорей! Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!

Эврика! Ура! Известно точно

Владимир Семенович Высоцкий

Эврика! Ура! Известно точно То, что мы потомки марсиан. Правда это Дарвину пощёчина: Он большой сторонник обезьян. По теории его выходило, Что прямой наш потомок — горилла! В школе по программам обязательным Я схватил за Дарвина пять «пар», Хохотал в лицо преподавателям И ходить стеснялся в зоопарк. В толстой клетке там, без ласки и мыла, Жил прямой наш потомок — горилла. Право, люди все обыкновенные, Но меня преследовал дурман: У своих знакомых непременно я Находил черты от обезьян. И в затылок, и в фас выходило, Что прямой наш потомок — горилла! Мне соседка Мария Исаковна, У которой с дворником роман, Говорила: «Все мы одинаковы! Все произошли от обезьян». И приятно ей, и радостно было, Что у всех у нас потомок — горилла! Мстила мне за что-то эта склочница: Выключала свет, ломала кран… Ради бога, пусть, коль ей так хочется, Думает, что все — от обезьян. Правда! Взглянёшь на неё — выходило, Что прямой наш потомок — горилла!

Штрафные батальоны

Владимир Семенович Высоцкий

Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой водку — вот мура! Своё отпили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец — Коли-руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше бей рукой — Оно надёжней, да оно и тише, И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы — За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел… Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»…

Шторм

Владимир Семенович Высоцкий

Мы говорим не «штормы», а «шторма» — Слова выходят коротки и смачны. «Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчёвывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутьё компасов и носов. Упругие, тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звёздных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы, призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов — И словно заострились струи ветра И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шёл, и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные чёткие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы — Изведать то, чего не ведал сроду, Глазами, ртом и кожей пить простор… Кто в океане видит только воду, Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь; Лей, звёздный дождь, вселяя в наши души Землёй и морем вечную болезнь!

Шофёр самосвала, не очень красив

Владимир Семенович Высоцкий

Шофер самосвала, не очень красив, Показывал стройку и вдруг заодно Он мне рассказал трюковой детектив На чёрную зависть артистам кино:«Сам МАЗ — девятнадцать, и груз — двадцать пять, И всё это — вместе со мною — на дно… Ну что — подождать? Нет, сейчас попытать И лбом выбивать лобовое стекло…»

Шофёр ругал погоду

Владимир Семенович Высоцкий

Шофёр ругал погоду И говорил: «Влияют на неё Ракеты, спутники, заводы, А в основном — жульё».

Шмоток у вечности урвать

Владимир Семенович Высоцкий

Шмоток у вечности урвать, Чтоб наслаждаться и страдать, Чтобы не слышать и неметь, Чтобы вбирать и отдавать, Чтобы иметь и не иметь, Чтоб помнить иль запоминать.

Что-то ничего не пишется

Владимир Семенович Высоцкий

Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится — Жду: а вдруг талант отыщется Или нет — какая разница!