Про чёрта
У меня запой от одиночества — По ночам я слышу голоса… Слышу вдруг зовут меня по отчеству, Глянул — чёрт. Вот это чудеса! Чёрт мне строил рожи и моргал, А я ему тихонечко сказал:
«Я, брат, коньяком напился вот уж как! Но ты, наверно, пьёшь денатурат… Слушай, чёрт-чертяка-чёртик-чёртушка, Сядь со мной — я очень буду рад… Ну неужели, чёрт возьми, ты трус?! Слезь с плеча, а то перекрещусь!»
Чёрт сказал, что он знаком с Борисовым — Это наш запойный управдом. Чёрт за обе щёки хлеб уписывал, Брезговать не стал и коньяком. Кончился коньяк — не пропадём: Съездим к трём вокзалам и возьмём.
Я уснул, к вокзалам чёрт мой съездил сам… Просыпаюсь — снова чёрт, — боюсь: Или он по-новой мне пригрезился, Или это я ему кажусь. Чёрт икал, ругался и молчал, Целоваться лез, хвостом вилял.
Насмеялся я над ним до коликов И спросил: «Как там у вас в аду Отношенье к нашим алкоголикам — Говорят, их жарят на спирту?» Чёрт опять ругнулся и сказал: «И там не тот товарищ правит бал!»…
Всё кончилось, светлее стало в комнате, Чёрта я хотел опохмелять, Но растворился чёрт, как будто в омуте… Я всё жду — когда придёт опять… Я не то чтоб чокнутый какой, Но лучше — с чёртом, чем с самим собой.
Похожие по настроению
Еще раз о черте
Александр Аркадьевич Галич
Я считал слонов и в нечет и в чет, И все-таки я не уснул, И тут явился ко мне мой черт, И уселся верхом на стул. И сказал мой черт: — Ну, как, старина, Ну, как же мы порешим? Подпишем союз, и айда в стремена, И еще чуток погрешим! И ты можешь лгать, и можешь блудить, И друзей предавать гуртом! А то, что придется потом платить, Так ведь это ж, пойми, потом! Аллилуйя, аллилуйя, Аллилуйя, — потом! Но зато ты узнаешь, как сладок грех Этой горькой порой седин. И что счастье не в том, что один за всех, А в том, что все — как один! И ты поймешь, что нет над тобой суда, Нет проклятия прошлых лет, Когда вместе со всеми ты скажешь — да! И вместе со всеми — нет! И ты будешь волков на земле плодить, И учить их вилять хвостом! А то, что придется потом платить, Так ведь это ж, пойми, — потом! Аллилуйя, аллилуйя, Аллилуйя, — потом! И что душа? — Прошлогодний снег! А глядишь — пронесет и так! В наш атомный век, в наш каменный век, На совесть цена пятак! И кому оно нужно, это добро, Если всем дорога — в золу… Так давай же, бери, старина, перо И вот здесь распишись, в углу! Тут черт потрогал мизинцем бровь… И придвинул ко мне флакон… И я спросил его: — Это кровь? — Чернила, — ответил он… Аллилуя, аллилуя — Чернила, — ответил он.
Подражанье Беранже
Антон Антонович Дельвиг
Однажды бог, восстав от сна, Курил сигару у окна И, чтоб заняться чем от скуки, Трубу взял в творческие руки; Глядит и видит вдалеке — Земля вертится в уголке. «Чтоб для нее я двинул ногу, Чорт побери меня, ей Богу! О человеки все цветов! — Сказал, зевая, Саваоф, — Мне самому смотреть забавно, Как вами управляю славно. Но бесит лишь меня одно: Я дал вам девок и вино, А вы, безмозглые пигмеи, Колотите друг друга в шеи И славите потом меня Под гром картечного огня. Я не люблю войны тревогу, Чорт побери меня, ей Богу! Меж вами карлики — цари Себе воздвигли алтари И думают они, буффоны, Что я надел на них короны И право дал душить людей. Я в том не виноват, ей-ей! Но я уйму их понемногу, Чорт побери меня, ей Богу! Попы мне честь воздать хотят, Мне ладан под носом курят, Страшат вас светопредставленьем И ада грозного мученьем. Не слушайте вы их вранья, Отец всем добрым детям я; По смерти муки не страшитесь, Любите, пейте, веселитесь… Но с вами я заговорюсь… Прощайте! Гладкого боюсь! Коль в рай ему я дам дорогу, Чорт побери меня, ей Богу!»
О черте
Демьян Бедный
Среди поэтов — я политик, Среди политиков — поэт. Пусть ужасается эстет И пусть меня подобный критик Б прах разнесет, мне горя нет. Я, братцы, знаю то, что знаю. Эстету древний мил Парнас, А для меня (верней, для нас) Милее путь к горе Синаю: Парнас есть миф, Синай — закон, И непреложный и суровый. И на парнасский пустозвон Есть у меня в ответ — готовый Свой поэтический канон. Сам государственник Платон, Мудрец, безжалостный к поэтам (За то, что все поэты врут), Со мной бы не был очень крут. Там, где закон: «Вся власть — Советам», Там не без пользы мой свисток, Там я — сверчок неугомонный, Усевшийся на свой законный Неосуждаемый шесток. Пусть я лишь грубый слух пленяю Простых рабочих, мужиков, Я это в честь себе вменяю, Иных не надо мне венков. Вот я поэт какого сорта, И коль деревня видит черта И склонна верить чудесам, То черта вижу я и сам. С детьми язык мой тоже детский, И я, на черта сев верхом, Хлещу его своим стихом. Но: этот черт уже советский; На нем клеймо не адских сфер, А знак «Эс-Де» или «Эс-Эр», И в этом нет большого дива. Про черта речь моя правдива. Где суеверная толпа Покорна голосу попа, Там черт пойдет в попы, в монахи, И я слыхал такие страхи, Как некий черт везде сновал, Вооружась крестом нагрудным, И, промышляя делом блудным, В лесу обитель основал, Вошел в великую известность И, соблазнивши всю окрестность, Потом (для виду) опочил И чин святого получил; С мощами дьявольскими рака, По слухам, и до наших дней, Для душ, не вышедших из мрака, Святыней служит, и пред ней, Под звон призывно колокольный, Народ толпится богомольный. Черт современный поумней. От показного благочестия Его поступки далеки: Он от строки и до строки Прочтет советские «Известия», Всё обмозгует, обсосет И, случай выбравши удобный, — Советской власти критик злобный, — Иль меньшевистскую несет, Иль чушь эсеровскую порет, А черта черт ли переспорит?! Черт на вранье большой мастак, В речах он красочен и пылок. «Ну ж, дьявол, так его растак!» Его наслушавшись, простак Скребет растерянно затылок: «Куда он только это гнет? Порядки царские клянет, Но и советских знать не хочет. Про всенародные права, Про учредиловку лопочет, А суть выходит такова, Что о буржуях он хлопочет. Кружится просто голова!» И закружится поневоле. Черт — он учен в хорошей школе И не скупится на слова. У черта правило такое: Слова — одно, дела — другое, Но речь про чертовы дела Я отложу ужо на святки. Хоть вероятность и мала, Что речь продолжу я, ребятки, Бумага всех нас подвела: Большие с нею недохватки; В газетах нынче завели Такие строгие порядки, Что я, как рыба на мели, Глотаю воздух и чумею. Теряю сотни острых тем И скоро, кажется, совсем, Чертям на радость, онемею. Пишу сие не наобум. Не дай погибнуть мне, главбум, И заработай полным ходом, — На том кончаю. С Новым годом!
Чертовы качели
Федор Сологуб
В тени косматой ели, Над шумною рекой Качает черт качели Мохнатою рукой. Качает и смеется, Вперед, назад, Вперед, назад, Доска скрипит и гнется, О сук тяжелый трется Натянутый канат. Снует с протяжным скрипом Шатучая доска, И черт хохочет с хрипом, Хватаясь за бока. Держусь, томлюсь, качаюсь, Вперед, назад, Вперед, назад, Хватаюсь и мотаюсь, И отвести стараюсь От черта томный взгляд. Над верхом темной ели Хохочет голубой: — Попался на качели, Качайся, черт с тобой! — В тени косматой ели Визжат, кружась гурьбой: — Попался на качели, Качайся, черт с тобой! — Я знаю, черт не бросит Стремительной доски, Пока меня не скосит Грозящий взмах руки, Пока не перетрется, Крутяся, конопля, Пока не подвернется Ко мне моя земля. Взлечу я выше ели, И лбом о землю трах! Качай же, черт, качели, Все выше, выше… ах!
Сатанята в моей комнате живут
Федор Сологуб
Сатанята в моей комнате живут. Я тихонько призову их,- прибегут.Хорошо, что у меня работ не просят, А живут со мной всегда, меня не бросят.Вдруг меня обсядут, ждут, чтоб рассказал, Что я в жизни видел, что переживал.Говорю им были дней, давно минувших, Повесть долгую мечтаний обманувших;А потом они начнут и свой рассказ, Не стесняются ничуть своих проказ.В людях столько зла, что часто сатаненок Вдруг заплачет, как обиженный ребенок.Не милы им люди так же, как и мне. Им со мной побыть приятно в тишине.Уж привыкли, знают — я их не обижу, Улыбнусь, когда их рожицы увижу.Почитаю им порой мои стихи И услышу ахи, охи и хи-хи.Скажут мне: «Таких стихов не надо людям, А вот мы тебя охотно слушать будем».Да и проза им занятна и мила: Как на свете Лиза-барышня жила,Как у нас очаровательны печали, Как невесты мудрые Христа встречали,Как пути нашли в Эммаус и в Дамаск, Расточая море слез и море ласк.
Дьяволиада
Наум Коржавин
В мире нет ни норм, ни правил. Потому, поправ закон, Бунтовщик отпетый, дьявол, Бога сверг и влез на трон.Бог во сне был связан ловко, Обвинен, что стал не свят, И за то — на перековку, На работу послан в ад.Чёрт продумал все детали, В деле чист остался он — Сами ангелы восстали, Усадив его на трон.Сел. Глядит: луна и звёзды. Соловей поёт в тиши. Рай,- и всё!.. Прохлада… Воздух.. Нет котлов… Живи! Дыши!Натянул он Божью тогу, Божьи выучил слова. И земля жила без Бога, Как при Боге,- день иль два.Но рвалась концов с концами Связь… Сгущался в душах мрак. Управлять из тьмы сердцами Дьявол мог, а Бог — никак.Хоть свята Его идея, Хоть и Сам Он духом тверд, Слишком Он прямолинеен По природе… Слишком горд.Но и дьявол, ставши главным, Не вспарил, а даже сник. Не умеет править явно, Слишком к хитростям привык.Да и с внешностью не просто: С ней на троне, как в тюрьме,- Нет в портрете благородства При нахальстве и уме,Нет сиянья… Всё другое: Хвост… Рога… Престранный вид! Да и духом беспокоен,- Как-то, ёрзая, сидит.Прозревать он понемножку Стал, как труден Божий быт. Да! подставить Богу ножку Не хитрей, чем Богом быть.Надоело скоро чёрту Пропадать в чужой судьбе. И, привыкший всюду портить, Стал он портить сам себе.В чине Бога — всё возможно. (А у чёрта юный пыл.) Мыслей противоположных Ряд — он тут же совместил.Грани стёр любви и блуда, Напустил на всё туман. А потом, что нету чуда Стал внушать, что всё обман.И нагадив сразу многим,- Страсть осилить мочи нет!- Хоть себя назначил Богом, Объявил, что Бога нет!«Пусть фантазию умерят, Что мне бабья трескотня! Пусть в меня открыто верят — Не как в Бога, как — в меня!»И — мутить! Взорвались страсти, Мир стонал от страшных дел… Всё! Успех!.. Но нету счастья, Не достиг, чего хотел.Пусть забыты стыд и мера, Подлость поднята на щит, Всё равно — нетленна вера, От молитв башка трещит.Славят Бога! Славят всё же, Изменений не любя… Чёрт сидел на троне Божьем, Потерявший сам себя.И следил, как — весь старанье — Там, внизу, в сто пятый раз Вновь рога его в сиянье Превращает богомаз.
Чертова башня
Владимир Бенедиктов
Старинного замка над Рейна водой Остался владетелем граф молодой. Отец его чтим был за доблесть в народе И пал, подвизаясь в крестовом походе; Давно умерла его добрая мать, — И юный наследник давай пировать! Товарищей много, чуть свистни — гуляки Голодною стаей бегут, как собаки; С утра до полночи, всю ночь до утра — Развратные сборища, пьянство, игра… Игра!.. Вдруг — несчастье… граф рвется от злости: Несчастного режут игральные кости. На ставке последней всё, всё до конца — И замок, и мрамор над гробом отца! Граф бледен, мороз пробегает по коже… Тайком прошептал он: ‘Помилуй мя, боже!’ — ‘Эх, ну, повези мне!’ — противник воззвал, Хлоп кости на стол — и хохочет: сорвал! Остался граф нищим. Скитайся, бедняга! Всё лопнуло. Отняты все твои блага. Ты всё проиграл. Чем заплатишь долги? И слышится вопль его: ‘Черт! помоги!’ А черт своих дел не пускает в отсрочку, Он тут уж: ‘Чего тебе?’ — ‘Золота бочку!’ ‘И только? Да что тебе бочка одна? Два раза черпнешь — доберешься до дна. Счастливец ты, граф! Ты родился в сорочке! Не хочешь ли каждое утро по бочке? Изволь! Расплатиться ж ты должен со мной За это душонкой своею дрянной… Согласен?’ — ‘Согласен. Твой ад мне не страшен’. — ‘Так слушай: в верху высочайшей из башен Ты завтра же первую бочку повесь! Увидишь, что мигом сосуд этот весь Наполнится золотом высшего сорта. Прощай же, да помни услужливость черта!’ Контракт заключен. Граф остался один И думает: ‘Буду ж я вновь господин! Да только…’ И дума в нем тяжкая бродит, И к предков портретам он робко подходит. Святые портреты! — Из рам одного Мать с горьким упреком глядит на него, Как будто сказать ему хочет: ‘Несчастный! Ты душу обрек свою муке ужасной!’ А он отвечает: ‘Родная! Спаси! У бога прощенья ты мне испроси!’ И вдруг вдохновение мысли счастливой Зажглось у безумца в душе боязливой. На башне условный сосуд помещен, Да только — открытый с обеих сторон. Граф думает: ‘Дело пойдет в проволочку, Сам черт не наполнит бездонную бочку. Была бы лишь бочка — условье одно. Вот бочка! Я только ей выломил дно’. И только луч утра над миром явился — Над бочкою дождь золотой заструился, Стучит и звенит, но проходит насквозь; Чертовское дело не споро, хоть брось! Однако до среднего скоро карнизу Вся золотом башня наполнится снизу, А там, как до верхнего краю дойдет, Проклятым металлом и бочку нальет. ‘Эй, люди! Лопаты и грабли хватайте И адские груды сметайте, сгребайте!’ Измучились люди, а ливень сильней — И башня всё кверху полней и полней. Трудящихся дождь металлический ранит, И звонко по черепам их барабанит, И скачет по их окровавленным лбам, И прыщет в глаза им, и бьет по зубам, Те в золоте вязнут, его разметая, И давит, и душит их смерть золотая. И, видя успех дела чертова, граф ‘Родная, спаси!’ — повторил, зарыдав, Часовня откликнулась утренним звоном, И рухнулась, башня со скрежетом, стоном И с визгом бесовским, — и был потрясен Весь замок, а граф вразумлен и спасен.
Переворот в мозгах из края в край…
Владимир Семенович Высоцкий
Переворот в мозгах из края в край, В пространстве - масса трещин и смещений: В Аду решили черти строить рай Для собственных грядущих поколений. Известный черт с фамилией Черток - Агент из Рая - ночью, внеурочно Отстукал в Рай: в Аду черт знает что,- Что точно - он, Черток, не знает точно. Еще ввернул тревожную строку Для шефа всех лазутчиков Амура: "Я в ужасе,- сам Дьявол начеку, И крайне ненадежна агентура". Тем временем в Аду сам Вельзевул Потребовал военного парада,- Влез на трибуну, плакал и загнул: "Рай, только рай - спасение для Ада!" Рыдали черти и кричали: "Да! Мы рай в родной построим Преисподней! Даешь производительность труда! Пять грешников на нос уже сегодня!" "Ну что ж, вперед! А я вас поведу! - Закончил Дьявол. - С богом! Побежали!" И задрожали грешники в Аду, И ангелы в Раю затрепетали. И ангелы толпой пошли к Нему - К тому, который видит все и знает,- А он сказал: "Мне плевать на тьму!" - И заявил, что многих расстреляет. Что Дьявол - провокатор и кретин, Его возня и крики - все не ново,- Что ангелы - ублюдки, как один И что Черток давно перевербован. "Не Рай кругом, а подлинный бедлам,- Спущусь на землю - там хоть уважают! Уйду от вас к людям ко всем чертям - Пускай меня вторично распинают!.." И он спустился. Кто он? Где живет?.. Но как-то раз узрели прихожане - На паперти у церкви нищий пьет, "Я Бог,- кричит,- даешь на пропитанье!" Конец печален (плачьте, стар и млад,- Что перед этим всем сожженье Трои?) Давно уже в Раю не рай, а ад,- Но рай чертей в Аду зато построен!
Про черта
Владимир Семенович Высоцкий
У меня запой от одиночества - По ночам я слышу голоса... Слышу - вдруг зовут меня по отчеству,- Глянул - черт,- вот это чудеса! Черт мне корчил рожи и моргал, А я ему тихонечко сказал: "Я, брат, коньяком напился вот уж как! Ну, ты, наверно, пьешь денатурат... Слушай, черт-чертяка-чертик-чертушка, Сядь со мной - я очень буду рад... Да неужели, черт возьми, ты трус?! Слезь с плеча, а то перекрещусь!" Черт сказал, что он знаком с Борисовым - Это наш запойный управдом,- Черт за обе щеки хлеб уписывал, Брезговать не стал и коньяком. Кончился коньяк - не пропадем,- Съездим к трем вокзалам и возьмем. Я устал, к вокзалам черт мой съездил сам... Просыпаюсь - снова черт,- боюсь: Или он по новой мне пригрезился, Или это я ему кажусь. Черт ругнулся матом, а потом Целоваться лез, вилял хвостом. Насмеялся я над ним до коликов И спросил: "Как там у вас в аду Отношение к нашим алкоголикам - Говорят, их жарят на спирту?" Черт опять ругнулся и сказал: "И там не тот товарищ правит бал!" ...Все кончилось, светлее стало в комнате,- Черта я хотел опохмелять, Но растворился черт как будто в омуте... Я все жду - когда придет опять... Я не то чтоб чокнутый какой, Но лучше - с чертом, чем с самим собой.
Слева бесы, справа бесы…
Владимир Семенович Высоцкий
Слева бесы, справа бесы, Нет, по новой мне налей! Эти - с нар, а те - из кресел,- Не поймешь, какие злей. И куда, в какие дали, На какой еще маршрут Нас с тобою эти врали По этапу поведут! Ну, а нам что остается? Дескать - горе не беда? Пей, дружище, если пьется,- Все - пустыми невода. Что искать нам в этой жизни? Править к пристани какой? Ну-ка, солнце, ярче брызни! Со святыми упокой...
Другие стихи этого автора
Всего: 759Гимн школе
Владимир Семенович Высоцкий
Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням, И самым главным будет здесь рабочий класс, И первым долгом мы, естественно, отменим Эксплуатацию учителями нас!Да здравствует новая школа! Учитель уронит, а ты подними! Здесь дети обоего пола Огромными станут людьми!Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко, Мы все разрушим изнутри и оживим, Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, Все теневое мы перекроем световым! Так взрасти же нам школу, строитель,- Для душ наших детских теплицу, парник,- Где учатся — все, где учитель — Сам в чем-то еще ученик!
Я не люблю
Владимир Семенович Высоцкий
Я не люблю фатального исхода. От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю открытого цинизма, В восторженность не верю, и еще, Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или, когда все время против шерсти, Или, когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза! Досадно мне, что слово «честь» забыто, И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю.
Иноходец
Владимир Семенович Высоцкий
Я скачу, но я скачу иначе, По полям, по лужам, по росе… Говорят: он иноходью скачет. Это значит иначе, чем все.Но наездник мой всегда на мне,- Стременами лупит мне под дых. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Если не свободен нож от ножен, Он опасен меньше, чем игла. Вот и я оседлан и стреножен. Рот мой разрывают удила.Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Мне сегодня предстоит бороться. Скачки! Я сегодня — фаворит. Знаю — ставят все на иноходца, Но не я — жокей на мне хрипит!Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды. Пляшут, пляшут скакуны на старте, Друг на друга злобу затая, В исступленьи, в бешенстве, в азарте, И роняют пену, как и я. Мой наездник у трибун в цене,- Крупный мастер верховой езды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды. Нет! Не будут золотыми горы! Я последним цель пересеку. Я ему припомню эти шпоры, Засбою, отстану на скаку. Колокол! Жокей мой на коне, Он смеется в предвкушеньи мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею, Я придти не первым не могу! Что же делать? Остается мне Вышвырнуть жокея моего И скакать, как будто в табуне, Под седлом, в узде, но без него! Я пришел, а он в хвосте плетется, По камням, по лужам, по росе. Я впервые не был иноходцем, Я стремился выиграть, как все!
Люблю тебя
Владимир Семенович Высоцкий
Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» — Печальнее могил, — Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Так говорят о брошенном, отцветшем — И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без мер и без потерь, Мой век стоит сейчас — Я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь К тебе — хоть обезглавь! — С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду». Есть горечь в этом «буду», как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина — Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах. Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах — И в будущем, и в прошлом настоящем!..
Эй, шофёр, вези
Владимир Семенович Высоцкий
— Эй, шофёр, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в «Таганку» — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофёр, давай назад, крути-верти свою баранку — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, сперва давай закурим, Или лучше выпьем поскорей! Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!
Эврика! Ура! Известно точно
Владимир Семенович Высоцкий
Эврика! Ура! Известно точно То, что мы потомки марсиан. Правда это Дарвину пощёчина: Он большой сторонник обезьян. По теории его выходило, Что прямой наш потомок — горилла! В школе по программам обязательным Я схватил за Дарвина пять «пар», Хохотал в лицо преподавателям И ходить стеснялся в зоопарк. В толстой клетке там, без ласки и мыла, Жил прямой наш потомок — горилла. Право, люди все обыкновенные, Но меня преследовал дурман: У своих знакомых непременно я Находил черты от обезьян. И в затылок, и в фас выходило, Что прямой наш потомок — горилла! Мне соседка Мария Исаковна, У которой с дворником роман, Говорила: «Все мы одинаковы! Все произошли от обезьян». И приятно ей, и радостно было, Что у всех у нас потомок — горилла! Мстила мне за что-то эта склочница: Выключала свет, ломала кран… Ради бога, пусть, коль ей так хочется, Думает, что все — от обезьян. Правда! Взглянёшь на неё — выходило, Что прямой наш потомок — горилла!
Штрафные батальоны
Владимир Семенович Высоцкий
Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой водку — вот мура! Своё отпили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец — Коли-руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше бей рукой — Оно надёжней, да оно и тише, И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы — За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел… Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»…
Шторм
Владимир Семенович Высоцкий
Мы говорим не «штормы», а «шторма» — Слова выходят коротки и смачны. «Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчёвывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутьё компасов и носов. Упругие, тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звёздных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы, призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов — И словно заострились струи ветра И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шёл, и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные чёткие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы — Изведать то, чего не ведал сроду, Глазами, ртом и кожей пить простор… Кто в океане видит только воду, Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь; Лей, звёздный дождь, вселяя в наши души Землёй и морем вечную болезнь!
Шофёр самосвала, не очень красив
Владимир Семенович Высоцкий
Шофер самосвала, не очень красив, Показывал стройку и вдруг заодно Он мне рассказал трюковой детектив На чёрную зависть артистам кино:«Сам МАЗ — девятнадцать, и груз — двадцать пять, И всё это — вместе со мною — на дно… Ну что — подождать? Нет, сейчас попытать И лбом выбивать лобовое стекло…»
Шофёр ругал погоду
Владимир Семенович Высоцкий
Шофёр ругал погоду И говорил: «Влияют на неё Ракеты, спутники, заводы, А в основном — жульё».
Шмоток у вечности урвать
Владимир Семенович Высоцкий
Шмоток у вечности урвать, Чтоб наслаждаться и страдать, Чтобы не слышать и неметь, Чтобы вбирать и отдавать, Чтобы иметь и не иметь, Чтоб помнить иль запоминать.
Что-то ничего не пишется
Владимир Семенович Высоцкий
Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится — Жду: а вдруг талант отыщется Или нет — какая разница!