Дьяволиада
В мире нет ни норм, ни правил. Потому, поправ закон, Бунтовщик отпетый, дьявол, Бога сверг и влез на трон.Бог во сне был связан ловко, Обвинен, что стал не свят, И за то — на перековку, На работу послан в ад.Чёрт продумал все детали, В деле чист остался он — Сами ангелы восстали, Усадив его на трон.Сел. Глядит: луна и звёзды. Соловей поёт в тиши. Рай,- и всё!.. Прохлада… Воздух.. Нет котлов… Живи! Дыши!Натянул он Божью тогу, Божьи выучил слова. И земля жила без Бога, Как при Боге,- день иль два.Но рвалась концов с концами Связь… Сгущался в душах мрак. Управлять из тьмы сердцами Дьявол мог, а Бог — никак.Хоть свята Его идея, Хоть и Сам Он духом тверд, Слишком Он прямолинеен По природе… Слишком горд.Но и дьявол, ставши главным, Не вспарил, а даже сник. Не умеет править явно, Слишком к хитростям привык.Да и с внешностью не просто: С ней на троне, как в тюрьме,- Нет в портрете благородства При нахальстве и уме,Нет сиянья… Всё другое: Хвост… Рога… Престранный вид! Да и духом беспокоен,- Как-то, ёрзая, сидит.Прозревать он понемножку Стал, как труден Божий быт. Да! подставить Богу ножку Не хитрей, чем Богом быть.Надоело скоро чёрту Пропадать в чужой судьбе. И, привыкший всюду портить, Стал он портить сам себе.В чине Бога — всё возможно. (А у чёрта юный пыл.) Мыслей противоположных Ряд — он тут же совместил.Грани стёр любви и блуда, Напустил на всё туман. А потом, что нету чуда Стал внушать, что всё обман.И нагадив сразу многим,- Страсть осилить мочи нет!- Хоть себя назначил Богом, Объявил, что Бога нет!«Пусть фантазию умерят, Что мне бабья трескотня! Пусть в меня открыто верят — Не как в Бога, как — в меня!»И — мутить! Взорвались страсти, Мир стонал от страшных дел… Всё! Успех!.. Но нету счастья, Не достиг, чего хотел.Пусть забыты стыд и мера, Подлость поднята на щит, Всё равно — нетленна вера, От молитв башка трещит.Славят Бога! Славят всё же, Изменений не любя… Чёрт сидел на троне Божьем, Потерявший сам себя.И следил, как — весь старанье — Там, внизу, в сто пятый раз Вновь рога его в сиянье Превращает богомаз.
Похожие по настроению
Еще раз о черте
Александр Аркадьевич Галич
Я считал слонов и в нечет и в чет, И все-таки я не уснул, И тут явился ко мне мой черт, И уселся верхом на стул. И сказал мой черт: — Ну, как, старина, Ну, как же мы порешим? Подпишем союз, и айда в стремена, И еще чуток погрешим! И ты можешь лгать, и можешь блудить, И друзей предавать гуртом! А то, что придется потом платить, Так ведь это ж, пойми, потом! Аллилуйя, аллилуйя, Аллилуйя, — потом! Но зато ты узнаешь, как сладок грех Этой горькой порой седин. И что счастье не в том, что один за всех, А в том, что все — как один! И ты поймешь, что нет над тобой суда, Нет проклятия прошлых лет, Когда вместе со всеми ты скажешь — да! И вместе со всеми — нет! И ты будешь волков на земле плодить, И учить их вилять хвостом! А то, что придется потом платить, Так ведь это ж, пойми, — потом! Аллилуйя, аллилуйя, Аллилуйя, — потом! И что душа? — Прошлогодний снег! А глядишь — пронесет и так! В наш атомный век, в наш каменный век, На совесть цена пятак! И кому оно нужно, это добро, Если всем дорога — в золу… Так давай же, бери, старина, перо И вот здесь распишись, в углу! Тут черт потрогал мизинцем бровь… И придвинул ко мне флакон… И я спросил его: — Это кровь? — Чернила, — ответил он… Аллилуя, аллилуя — Чернила, — ответил он.
Злая жена и черти
Александр Петрович Сумароков
Былъ домъ, И разнеслися слухи; Что въ домѣ томъ Живутъ нечисты духи, Домъ пустъ; Хозяинъ домъ оставилъ, И только домъ чертями густъ. О естьли бы кто домъ отъ етова избавилъ! Однако избавленья нѣтъ: А изъ чертей ни кто изъ дома вонъ нейдетъ. Былъ мужъ, была жена, и были брани У нихъ, безъ пошлины и безо всякой дани. Жена была остра, и съ мужемъ зубъ о зубъ, Жена была остра по русски незговорна, А по крестьянски вздорна: А мужъ былъ тупъ, По русски, былъ тазать сожительницу скупъ, А по крестьянски глупъ; Но ужъ не до тазанья; Пришло до наказанья: Сталъ дюжъ И мужъ: Приговорилъ жену ко смерти, И заперъ въ оный домъ; въ которомъ жили черти. Пришелъ къ нему Пустова дома прежній житель, И говоритъ: тебѣ, я, другу моему, Покорнѣйшій служитель: А паче и тово; твоей женѣ, За ваши милости ко мнѣ. Діяволи твосй супруги испужались, И разбѣжались.
Оглашении, изыдите
Алексей Апухтин
В пустыне мыкаясь, скиталец бесприютный Однажды вечером увидел светлый храм. Огни горели там, курился фимиам, И пенье слышалось… Надеждою минутной В нем оживился дух.- Давно уж он блуждал, Иссохло сердце в нем, изныла грудь с дороги; Колючим тернием истерзанные ноги И дождь давно не освежал. Что в долгих странствиях на сердце накипело, О чем он мыслил, что любил — Все странник в жаркую молитву перелил И в храм вступил походкою несмелой. Но тут кругом раздался крик: «Кто этот новый гость? Зачем в обитель Бога Пришлец незнаемый проник? Здесь места нет ему, долой его с порога!» — И был из храма изгнан он, Проклятьями, как громом, поражен. И вот пред ним опять безрадостно и ровно Дорога стелется… Уж поздно. День погас. А он? Он все стоит у паперти церковной, Чтобы на Божий храм взглянуть в последний раз. Не ждет он от него пощады, ни прощенья, К земле бессильная склонилась голова, И, весь дрожа под гнетом оскорбленья, Он слушает, исполненный смущенья, Его клянущие слова.
Владельцам альбома
Аполлон Григорьев
Пестрить мне страшно ваш альбом Своими грешными стихами; Как ваша жизнь, он незнаком Иль раззнакомился с страстями. Он чист и бел, как светлый храм Архитектуры древне-строгой. Где служат истинному богу, Там места нет земным богам. И я, отвыкший от моленья, Я — старый нравственности враг — Невольно сам в его стенах Готов в порыве умиленья Пред чистотой упасть во прах. О да, о да! не зачернит Его страниц мой стих мятежный И в храм со мной не забежит Мой демон — ропот неизбежный. Пускай больна душа моя, Пускай она не верит гордо… Но в вас я верю слишком твердо, Но веры вам желаю я.
Ангел и Демон
Аполлон Николаевич Майков
Подъемлют спор за человека Два духа мощные: один — Эдемской двери властелин И вечный страж ее от века; Другой — во всем величьи зла, Владыка сумрачного мира: Над огненной его порфирой Горят два огненных крыла. Но торжество кому ж уступит В пыли рожденный человек? Венец ли вечных пальм он купит Иль чашу временную нег? Господень ангел тих и ясен: Его живит смиренья луч; Но гордый демон так прекрасен, Так лучезарен и могуч!
Борьба
Константин Аксаков
Нет, наконец мои слабеют силы В мучительной за долг борьбе. Ты пламени во мне не потушила, О добродетель! жертвы нет тебе!Поклялся я, да, помню, я поклялся Мятежный дух смирить. Вот твой венец, я с ним навек расстался, — Возьми его, оставь меня грешить.Не жди теперь обетов исполненья! Она моя:, мне твой венец смешон. О, счастлив тот, кто в сладком упоеньи, Как я, своим паденьем не смущен.Червь близится к прекрасному растенью, Летит моя весна. — Она дивится смелому решенью, Но мне за всё наградою она.Не верь, мой друг, в дары небес беспечно! К преступному влекут твои черты. Но если в царстве жизни бесконечном Награда лучшая, чем ты,Чем преступленье, бывшее преградой, — Неправ судьбы язык! За добродетель ты должна мне быть наградой. И добродетели ты мой последний миг.
В аду
Константин Бальмонт
Если, медленно падая, Капли жгучей смолы, Мучителей — демонов радуя, Оттеняют чудовищность мглы, — Мне всегда представляется, Будто вновь я живу, И сердце мое разрывается, Но впервые — мне все — наяву. Вижу всю преисподнюю, Боль растет и не ждет. Но славлю я благость Господнюю! Это было! Он в ад снизойдет! Эта мгла — не обманная, Лжи в страданиях нет. Привет новизне! О, желанная! Буду мучиться тысячи лет!
Разруха
Николай Клюев
[B]I. Песня Гамаюна[/B] К нам вести горькие пришли, Что зыбь Арала в мёртвой тине, Что редки аисты на Украине, Моздокские не звонки ковыли, И в светлой Саровской пустыне Скрипят подземные рули! Нам тучи вести занесли, Что Волга синяя мелеет, И жгут по Керженцу злодеи Зеленохвойные кремли, Что нивы суздальские, тлея, Родят лишайник да комли! Нас окликают журавли Прилётной тягою впоследки, И сгибли зябликов наседки От колтуна и жадной тли, Лишь сыроежкам многолетки Хрипят косматые шмели! К нам вести чёрные пришли, Что больше нет родной земли, Как нет черёмух в октябре, Когда потёмки на дворе Считают сердце колуном, Чтобы согреть продрогший дом, Но, не послушны колуну, Поленья воют на луну. И больно сердцу замирать, А в доме друг, седая мать… Ах, страшно песню распинать! Нам вести душу обожгли, Что больше нет родной земли, Что зыбь Арала в мёртвой тине, Замолк Грицько на Украине, И Север — лебедь ледяной Истёк бездомною волной. Оповещая корабли, Что больше нет родной земли! [B]II[/B] От Лаче-озера до Выга Бродяжил я тропой опасной, В прогалах брезжил саван красный, Кочевья леших и чертей. И как на пытке от плетей, Стонали сосны: «Горе! Горе!» Рябины — дочери нагорий В крови до пояса… Я брёл, Как лось, изранен и комол, Но смерти показав копыта. Вот чайками, как плат, расшито Буланым пухом Заонежье С горою вещею Медвежьей, Данилово, где Неофиту Андрей и Симеон, как сыту, Сварили на премноги леты Необоримые «Ответы». О книга — странничья киса, Где синодальная лиса В грызне с бобряхою подённой, — Тебя прочтут во время оно, Как братья, Рим с Александрией, Бомбей и суетный Париж, Над пригвождённою Россией Ты сельской ласточкой журчишь, И, пестун заводи камыш, Глядишься вглубь — живые очи, — Они, как матушка, пророчат Судьбину — не чумной обоз, А студенец в тени берёз С чудотворящим почерпальцем!.. Но красный саван мажет смальцем Тропу к истерзанным озёрам, — В их муть и раны с косогора Забросил я ресниц мережи И выловил под ветер свежий Костлявого, как смерть, сига — От темени до сапога Весь изъязвлённый пескарями, Вскипал он гноем, злыми вшами, Но губы теплили молитву… Как плахой, поражён ловитвой, Я пролил вопли к жертве ада: «Отколь, родной? Водицы надо ль?» И дрогнули прорехи глаз: «Я ж украинец Опанас… Добей Зозулю, чоловиче!..» И видел я: затеплил свечи Плакучий вереск по сугорам, И ангелы, златя убором Лохмотья елей, ржавь коряжин, В кошницу из лазурной пряжи Слагали, как фиалки, души. Их было тысяча на суше И гатями в болотной води!.. О Господи, кому угоден Моих ресниц улов зловещий? А Выго сукровицей плещет О пленный берег, где медведь В недавном милом ладил сеть, Чтобы словить луну на ужин! Данилово — котёл жемчужин, Дамасских перлов, слёзных смазней, От поругания и казни Укрылося под зыбкой схимой, — То Китеж новый и незримый, То беломорский смерть-канал, Его Акимушка копал, С Ветлуги Пров да тётка Фёкла, Великороссия промокла Под красным ливнем до костей И слёзы скрыла от людей, От глаз чужих в глухие топи. В немеренном горючем скопе От тачки, заступа и горстки Они расплавом беломорским В шлюзах и дамбах высят воды. Их рассекают пароходы От Повенца до Рыбьей Соли, — То памятник великой боли, Метла небесная за грех Тому, кто, выпив сладкий мех С напитком дедовским стоялым, Не восхотел в бору опалом, В напетой, кондовой избе Баюкать солнце по судьбе, По доле и по крестной страже… Россия! Лучше б в курной саже, С тресковым пузырем в прорубе, Но в хвойной непроглядной шубе, Бортняжный мёд в кудесной речи И блинный хоровод у печи, По Азии же блин — чурек, Чтоб насыщался человек Свирелью, родиной, овином И звёздным выгоном лосиным, — У звёзд рога в тяжёлом злате, — Чем крови шлюз и вошьи гати От Арарата до Поморья. Но лён цветёт, и конь Егорья Меж туч сквозит голубизной И веще ржёт… Чу! Волчий вой! Я брёл проклятою тропой От Дона мёртвого до Лаче. [B]III[/B] Есть Демоны чумы, проказы и холеры, Они одеты в смрад и в саваны из серы. Чума с кошницей крыс, проказа со скребницей, Чтоб утолить колтун палящей огневицей, Холера же с зурной, где судороги жил, Чтоб трупы каркали и выли из могил. Гангрена, вереда и повар-золотуха, Чей страшен едкий суп и терпка варенуха С отрыжкой камфары, гвоздичным ароматом Для гостя волдыря с ползучей цепкой ватой Есть сифилис — ветла с разинутым дуплом Над желчи омутом, где плещет осетром Безносый водяник, утопленников пестун. Год восемнадцатый на родину-невесту, На брачный горностай, сидонские опалы Низринул ливень язв и сукровиц обвалы, Чтоб дьявол-лесоруб повышербил топор О дебри из костей и о могильный бор, Несчитанный никем, непроходимый. Рыдает Новгород, где тучкою златимой Грек Феофан свивает пасмы фресок С церковных крыл — поэту мерзок Суд палача и черни многоротой. Владимира червонные ворота Замкнул навеки каменный архангел, Чтоб стадо гор блюсти и водопой на Ганге, Ах, для славянского ль шелома и коня?! Коломна светлая, сестру Рязань обняв, В заплаканной Оке босые ноги мочит, Закат волос в крови и выколоты очи, Им нет поводыря, родного крова нет! Касимов с Муромом, где гордый минарет Затмил сияньем крест, вопят в падучей муке И к Волге-матери протягивают руки. Но косы разметав и груди-Жигули, Под саваном песков, что бесы намели, Уснула русских рек колдующая пряха, — Ей вести чёрные, скакун из Карабаха, Ржёт ветер, что Иртыш, великий Енисей, Стучатся в океан, как нищий у дверей: «Впусти нас, дедушка, напой и накорми, Мы пасмурны от бед, изранены плетьми, И с плеч береговых посняты соболя!» Как в стужу водопад, плачь, русская земля, С горючим льдом в пустых глазницах, Где утро — сизая орлица Яйцо сносило — солнце жизни, Чтоб ландыши цвели в отчизне, И лебедь приплывал к ступеням. Кошница яблок и сирени, Где встарь по соловьям гадали, — Чернигов с Курском — Бык из стали Вас забодал в чуму и в оспу, И не сиренью, кисти в роспуск, А лунным черепом в окне Глядится ночь давным-давно. Плачь, русская земля, потопом — Вот Киев, по усладным тропам К нему не тянут богомольцы, Чтобы в печерские оконца Взглянуть на песноцветный рай, Увы, жемчужный каравай Похитил бес с хвостом коровьим, Чтобы похлёбкою из крови Царьградские удобрить зёрна! Се Ярославль — петух узорный, Чей жар-атлас, кумач-перо Не сложит в короб на добро Кудрявый офень… Сгибнул кочет, Хрустальный рог не трубит к ночи, Зарю Христа пожрал бетон, Умолк сорокоустый звон, Он, стерлядь, в волжские пески Запрятался по плавники! Вы умерли, святые грады, Без фимиама и лампады До нестареющих пролетий. Плачь, русская земля, на свете Злосчастней нет твоих сынов, И адамантовый засов У врат лечебницы небесной Для них задвинут в срок безвестный. Вот город славы и судьбы, Где вечный праздник бороньбы Крестами пашен бирюзовых, Небесных нив и трав шелковых, Где князя Даниила дуб Орлу двуобразному люб, — Ему от Золотого Рога В Москву указана дорога, Чтобы на дебренской земле, Когда подснежники пчеле Готовят чаши благовоний, Заржали бронзовые кони Веспасиана, Константина. [B]IV[/B] Скрипит иудина осина И плещет вороном зобатым, Доволен лакомством богатым, О ржавый череп чистя нос, Он трубит в темь: колхоз, колхоз! И подвязав воловий хвост, На верезг мерзостный свирели Повылез чёрт из адской щели — Он весь мозоль, парха и гной, В багровом саване, змеёй По смрадным бёдрам опоясан… Не для некрасовского Власа Роятся в притче эфиопы — Под чёрной зарослью есть тропы, Бетонным связаны узлом — Там сатаны заезжий дом. Когда в кибитке ураганной Несётся он, от крови пьяный, По первопутку бед, сарыней, И над кремлёвскою святыней, Дрожа успенского креста, К жилью зловещего кота Клубит мятельную кибитку, — Но в боль берестяному свитку Перо, омокнутое в лаву, Я погружу его в дубраву, Чтоб листопадом в лог кукуший Стучались в стих убитых души… Заезжий двор — бетонный череп, Там бродит ужас, как в пещере, Где ягуар прядёт зрачками И, как плоты по хмурой Каме, Хрипя, самоубийц тела Плывут до адского жерла — Рекой воздушною… И ты Закован в мёртвые плоты, Злодей, чья флейта — позвоночник, Булыжник уличный — построчник Стихи мостить «в мотюх и в доску», Чтобы купальскую берёзку Не кликал Ладо в хоровод, И песню позабыл народ, Как молодость, как цвет калины… Под скрип иудиной осины Сидит на гноище Москва, Неутешимая вдова, Скобля осколом по коростам, И многопёстрым Алконостом Иван Великий смотрит в были, Сверкая златною слезой. Но кто целящей головнёй Спалит бетонные отёки: Порфирный Брама на востоке И Рим, чей строг железный крест? Нет русских городов-невест В запястьях и рублях мидийских…
Быль в преисподней
Петр Вяземский
«Кто там стучится в дверь? — Воскликнул Сатана. — Мне недосуг теперь!» — «Се я, певец ночей, шахматно-пегий гений, Бибрис! Меня занес к вам в полночь ветр осенний, Погреться дайте мне, слезит дождь в уши мне!» — «Что врешь ты за сумбур? Кто ты? Тебя не знают!» — «Ага! Здесь, видно, так, как и на той стране, — Покойник говорит, — меня не понимают!»
Игра в аду
Велимир Хлебников
Свою любовницу лаская В объятьях лживых и крутых, В тревоге страсти изнывая, Что выжигает краски их, Не отвлекаясь и враждуя, Меняя ходы каждый миг, И всеми чарами колдуя, И подавляя стоном крик, — Разятся черные средь плена И злата круглых зал, И здесь вокруг трещат полена Чей души пламень сжал. Покой и мрачен и громоздок, Везде поддельные столбы, Здесь потны лица спертый воздух, И с властелинами рабы. Здесь жадность, обнажив копыта Застыла как скала, Другие с брюхом следопыта Приникли у стола. Сражаться вечно в гневе в яри, Жизнь вздернуть за власа, Иль вырвать стон лукавой хари Под визг верховный колеса! Ты не один — с тобою случай! Призвавший жить — возьми отказ! Иль черным ждать благополучья? Сгорать для кротких глаз? Они иной удел избрали: Удел восстаний и громов, Удел расколотой скрижали Полета в область странных снов! Один широк был как котел, По нем текло ручьями сало, Другой же хил и вера сёл В чертей не раз его спасала. В очках сидели здесь косые Хвостом под мышкой щекоча, Хромые, лысые, рябые, Кто без бровей, кто без плеча. Здесь стук и грохот кулака По доскам шаткого стола, И быстрый говор: — Какова? Его семерка туз взяла! Перебивают как умело, Как загоняют далеко! Играет здесь лишь смелый, Глядеть и жутко и легко! Вот бес совсем зарвался, — Отчаянье пусть снимет гнет! — Удар… смотри — он отыгрался, Противник охает клянет. О как соседа мерзка харя! Чему он рад чему? Или он думает, ударя, Что мир покорствует ему? — Моя! — черней воскликнул сажи; Четой углей блестят зрачки, — В чертог восторга и продажи Ведут счастливые очки!.. Сластолюбивый грешниц сейм Виясь, как ночью мотыльки, Чертит ряд жарких клейм По скату бесовской руки… И проигравшийся тут жадно Сосет разбитый палец свой, Творец систем, где все так ладно, Он клянчит золотой!.. А вот усмешки, визги, давка, Что? что? Зачем сей крик? Жена стоит, как банка ставка, Ее обнял хвостач старик. Она красавица исподней Взошла, дыхание сдержала, И дышит грудь ее свободней Вблизи веселого кружала. И брошен вверх веселый туз, И пала с шелестом пятерка, И крутит свой мышиный ус Игрок суровый смотрит зорко… И в нефти корчившийся шулер Спросил у черта: — Плохо брат? Затрепетал… — Меня бы не надули! Толкнул соседа шепчет: — Виноват!.. С алчбой во взоре просьбой денег Сквозь гомон, гам и свист, Свой опустя стыдливо веник Стояла ведьма… липнул лист А между тем варились в меди Дрожали, выли и ныряли Ее несчастные соседи… (Здесь судьи строго люд карали!) И влагой той, в которой мыла Она морщинистую плоть, Они, бежа от меди пыла, Искали муку побороть. И черти ставят единицы Уставшим мучиться рабам, И птиц веселые станицы Глаза клюют, припав к губам… Здесь председатель вдохновенно Прием обмана изъяснял, Все знали ложь, но потаенно Урвать победу всяк мечтал! Тут раненый не протестуя Приемлет жадности удар, О боли каждый уж тоскует, И случай ищется как дар. Здесь клятвы знают лишь на злате, Прибитый долго здесь пищал, Одежды странны: на заплате Надежды луч протрепетал… И вот на миг вошло смятенье, — Уж проигравшийся дрожал, — Тут договор без снисхожденья: Он душу в злато обращал! Любимец ведьм венец красы Под нож тоскливый подведен, Ничком упал он на весы А чуб белей чем лен. И вот разрезан он и стружки, Как змейки, в воздухе дрожат, Такие резвые игрушки Глаза сожженные свежат! Любовниц хор, отравы семя, Над мертвым долго хохотал, И — вкуса злость — златое темя Их коготь звонко скрежетал!.. Обогащенный новым даром Счастливец стал добрее И, опьяненный сладостным угаром, Играет он смелее! Но замечают черти: счастье Все валит к одному; Такой не видели напасти — И все придвинулись к нему. А тот с улыбкой скромной девы И светлыми глазами, Был страшен в тихом гневе, Все ворожа руками. Он, чудилося, скоро Всех обыграет и спасет Для мук рожденных и позора, — Чертей бессилит хладный пот. Но в самый страшный миг Он услыхал органа вой, И испустил отрадный крик, О стол ударился спиной. И все увидели: он ряжен И рана в нем давно зияла И труп сожжен обезображен И крест одежда обнажала. Но миг — и нет креста, И все кто видел — задрожал, Почуяв в сердце резь хлыста, И там заметивши кинжал… Спасеный чует мести ярость И сил прилив богатый, Горит и где усталость? И строен стал на час горбатый!.. Разгул растет и ведьмы сжали В когтях ребенка-горбуна, Добычу тощую пожрали Верхом на угольях бревна… — Пойми! Пойми! Тебе я дадена! Твои уста, запястья, крути, — И полуобраз полутадина Локтями тянется к подруге… И ягуары в беге злобном Кружатся вечно близ стола, И глазом зелени подобным, Бросалась верная стрела… Еще! еще! и горы злата Уж давят видом игрока, Монет наполнена палата, Дрожит усталая рука. И стены сжалися, тускнея, И смотрит зорко глубина, Вот притаились веки змея, И веет смерти тишина… И скука, тяжко нависая, Глаза разрежет до конца, Все мечут банк и, загибая, Забыли путь ловца. И лишь томит одно виденье Первоначальных райских дней, Но строги каменные звенья, И миг — мечтания о ней!.. И те мечты не обезгрешат: Они тоскливей, чем игра… Больного ль призраки утешат? Жильцу могилы ждать добра?.. Промчатся годы — карты те же И та же злата желтизна, Сверкает день — все реже, реже, Печаль игры, как смерть сильна! От бесконечности мельканья Туманит, горло всем свело, Из уст клубится смрадно пламя И зданье трещину дало. К безумью близок каждый час, В глаза направлено бревно, Вот треск… и грома глас… Игра обвал — им все равно!.. Все скука угнетает… И грешникам смешно… Огонь без пищи угасает И занавешено окно… И там, в стекло снаружи, Все бьется старое лицо, Крылом серебряные мужи Овеют двери и кольцо. Они дотронутся промчатся, Стеная жалобно о тех, Кого родили… дети счастья Все замолить стремятся грех…
Другие стихи этого автора
Всего: 15916 октября
Наум Коржавин
Календари не отмечали Шестнадцатое октября, Но москвичам в тот день — едва ли Им было до календаря.Все переоценилось строго, Закон звериный был как нож. Искали хлеба на дорогу, А книги ставили ни в грош.Хотелось жить, хотелось плакать, Хотелось выиграть войну. И забывали Пастернака, Как забывают тишину. Стараясь выбраться из тины, Шли в полированной красе Осатаневшие машины По всем незападным шоссе. Казалось, что лавина злая Сметет Москву и мир затем. И заграница, замирая, Молилась на Московский Кремль. Там, но открытый всем, однако, Встал воплотивший трезвый век Суровый жесткий человек, Не понимавший Пастернака.
22 июня 1971 года
Наум Коржавин
Свет похож на тьму, В мыслях — пелена. Тридцать лет тому Началась война. Диктор — словно рад… Душно, думать лень. Тридцать лет назад Был просторный день. Стала лишней ложь, Был я братству рад… А еще был дождь — Тридцать лет назад. Дождь, азарт игры, Веры и мечты… Сколько с той поры Утекло воды? Сколько средь полей У различных рек Полегло парней, Молодых навек? Разве их сочтешь? Раны — жизнь души. Открывалась ложь В свете новой лжи… Хоть как раз тогда Честной прозе дня Начала беда Обучать меня. Я давно другой, Проступила суть. Мой ничьей тоской Не оплачен путь. Но все та же ложь Омрачает день. Стал на тьму похож Свет — и думать лень. Что осталось?.. Быт, Суета, дела… То ли совесть спит, То ли жизнь прошла. То ль свой суд вершат Плешь да седина… Тридцать лет назад Началась война.
Апокалипсис
Наум Коржавин
Мы испытали все на свете. Но есть у нас теперь квартиры — Как в светлый сон, мы входим в них. А в Праге, в танках, наши дети… Но нам плевать на ужас мира — Пьем в «Гастрономах» на троих. Мы так давно привыкли к аду, Что нет у нас ни капли грусти — Нам даже льстит, что мы страшны. К тому, что стало нам не надо, Других мы силой не подпустим,— Мы, отродясь,— оскорблены. Судьба считает наши вины, И всем понятно: что-то будет — Любой бы каялся сейчас… Но мы — дорвавшиеся свиньи, Изголодавшиеся люди, И нам не внятен Божий глас.
Братское кладбище в Риге
Наум Коржавин
Кто на кладбище ходит, как ходят в музеи, А меня любопытство не гложет — успею. Что ж я нынче брожу, как по каменной книге, Между плитами Братского кладбища в Риге? Белых стен и цементных могил панорама. Матерь-Латвия встала, одетая в мрамор. Перед нею рядами могильные плиты, А под этими плитами — те, кто убиты. — Под знаменами разными, в разные годы, Но всегда — за нее, и всегда — за свободу. И лежит под плитой русской службы полковник, Что в шестнадцатом пал без терзаний духовных. Здесь, под Ригой, где пляжи, где крыши косые, До сих пор он уверен, что это — Россия. А вокруг все другое — покой и Европа, Принимает парад генерал лимитрофа. А пред ним на безмолвном и вечном параде Спят солдаты, отчизны погибшие ради. Независимость — вот основная забота. День свободы — свободы от нашего взлета, От сиротского лиха, от горькой стихии, От латышских стрелков, чьи могилы в России, Что погибли вот так же, за ту же свободу, От различных врагов и в различные годы. Ах, глубинные токи, линейные меры, Невозвратные сроки и жесткие веры! Здесь лежат, представляя различные страны, Рядом — павший за немцев и два партизана. Чтим вторых. Кто-то первого чтит, как героя. Чтит за то, что он встал на защиту покоя. Чтит за то, что он мстил,— слепо мстил и сурово В сорок первом за акции сорокового. Все он — спутал. Но время все спутало тоже. Были разные правды, как плиты, похожи. Не такие, как он, не смогли разобраться. Он погиб. Он уместен на кладбище Братском. Тут не смерть. Только жизнь, хоть и кладбище это… Столько лет длится спор и конца ему нету, Возражают отчаянно павшие павшим По вопросам, давно остроту потерявшим. К возражениям добавить спешат возраженья. Не умеют, как мы, обойтись без решенья. Тишина. Спят в рядах разных армий солдаты, Спорят плиты — где выбиты званья и даты. Спорят мнение с мнением в каменной книге. Сгусток времени — Братское кладбище в Риге. Век двадцатый. Всех правд острия ножевые. Точки зренья, как точки в бою огневые.
В наши трудные времена
Наум Коржавин
В наши трудные времена Человеку нужна жена, Нерушимый уютный дом, Чтоб от грязи укрыться в нем. Прочный труд и зеленый сад, И детей доверчивый взгляд, Вера робкая в их пути И душа, чтоб в нее уйти. В наши подлые времена Человеку совесть нужна, Мысли те, что в делах ни к чему, Друг, чтоб их доверять ему. Чтоб в неделю хоть час один Быть свободным и молодым. Солнце, воздух, вода, еда — Все, что нужно всем и всегда. И тогда уже может он Дожидаться иных времен.
В Сибири
Наум Коржавин
Дома и деревья слезятся, И речка в тумане черна, И просто нельзя догадаться, Что это апрель и весна. А вдоль берегов огороды, Дождями набухшая грязь… По правде, такая погода Мне по сердцу нынче как раз. Я думал, что век мой уж прожит, Что беды лишили огня… И рад я, что ветер тревожит, Что тучами давит меня. Шаги хоть по грязи, но быстры. Приятно идти и дышать… Иду. На свободу. На выстрел. На все, что дерзнет помешать.
В трудную минуту
Наум Коржавин
Хотеть. Спешить. Мечтать о том ночами! И лишь ползти… И не видать ни зги… Я, как песком, засыпан мелочами… Но я еще прорвусь сквозь те пески! Раздвину их… Вдохну холодный воздух… И станет мне совсем легко идти — И замечать по неизменным звездам, Что я не сбился и в песках с пути.
Вариации из Некрасова
Наум Коржавин
…Столетье промчалось. И снова, Как в тот незапамятный год — Коня на скаку остановит, В горящую избу войдет. Ей жить бы хотелось иначе, Носить драгоценный наряд… Но кони — всё скачут и скачут. А избы — горят и горят.
Весна, но вдруг исчезла грязь
Наум Коржавин
Весна, но вдруг исчезла грязь. И снова снегу тьма. И снова будто началась Тяжелая зима.Она пришла, не прекратив Весенний ток хмельной. И спутанностью перспектив Нависла надо мной.
Влажный снег
Наум Коржавин
Ты б радость была и свобода, И ветер, и солнце, и путь. В глазах твоих Бог и природа И вечная женская суть. Мне б нынче обнять твои ноги, В колени лицо свое вжать, Отдать половину тревоги, Частицу покоя вобрать. Я так живу, как ты должна, Обязана перед судьбою. Но ты ведь не в ладах с собою И меж чужих живешь одна. А мне и дальше жить в огне, Нести свой крест, любить и путать. И ты еще придешь ко мне, Когда меня уже не будет. Полон я светом, и ветром, и страстью, Всем невозможным, несбывшимся ранним… Ты — моя девочка, сказка про счастье, Опроверженье разочарований… Как мы плутали, но нынче, на деле Сбывшейся встречей плутание снято. Киев встречал нас веселой метелью Влажных снежинок, — больших и мохнатых. День был наполнен стремительным ветром. Шли мы сквозь ветер, часов не считая, И в волосах твоих, мягких и светлых, Снег оседал, расплывался и таял. Бил по лицу и был нежен. Казалось, Так вот идти нам сквозь снег и преграды В жизнь и победы, встречаться глазами, Чувствовать эту вот бьющую радость… Двери наотмашь, и мир будто настежь, — Светлый, бескрайний, хороший, тревожный… Шли мы и шли, задыхаясь от счастья, Робко поверив, что это — возможно. Один. И ни жены, ни друга: На улице еще зима, А солнце льется на Калугу, На крыши, церкви и дома. Блеск снега. Сердце счастья просит, И я гадаю в тишине, Куда меня еще забросит И как ты помнишь обо мне… И вновь метель. И влажный снег. Власть друг над другом и безвластье. И просветленный тихий смех, Чуть в глубине задетый страстью. Ты появишься из двери. Б.Пастернак Мы даль открыли друг за другом, И мы вдохнули эту даль. И влажный снег родного Юга Своей метелью нас обдал. Он пахнул счастьем, этот хаос! Просторным — и не обоймешь… А ты сегодня ходишь, каясь, И письма мужу отдаешь. В чем каясь? Есть ли в чем? Едва ли! Одни прогулки и мечты… Скорее в этой снежной дали, Которую вдохнула ты. Ломай себя. Ругай за вздорность, Тащись, запутавшись в судьбе. Пусть русской женщины покорность На время верх возьмет в тебе. Но даль — она неудержимо В тебе живет, к тебе зовет, И русской женщины решимость Еще свое в тебе возьмет. И ты появишься у двери, Прямая, твердая, как сталь. Еще сама в себя не веря, Уже внеся с собою даль. А это было в настоящем, Хоть начиналось все в конце… Был снег, затмивший все. Кружащий. Снег на ресницах. На лице. Он нас скрывал от всех прохожих, И нам уютно было в нем… Но все равно — еще дороже Нам даль была в уюте том. Сам снег был далью… Плотью чувства, Что нас несло с тобой тогда. И было ясно. Было грустно, Что так не может быть всегда, Что наше бегство — ненадолго, Что ждут за далью снеговой Твои привычки, чувство долга, Я сам меж небом, и землей… Теперь ты за туманом дней, И вспомнить можно лишь с усильем Все, что так важно помнить мне, Что ощутимой было былью. И быль как будто не была. Что ж, снег был снег… И он — растаял. Давно пора, уйдя в дела, Смириться с, тем, что жизнь — такая. Но, если верится в успех, Опять кружит передо мною Тот, крупный, нежный, влажный снег, — Весь пропитавшийся весною…
Возвращение
Наум Коржавин
Все это было, было, было: И этот пар, и эта степь, И эти взрывы снежной пыли, И этот иней на кусте.И эти сани — нет, кибитка,— И этот волчий след в леске… И даже… даже эта пытка: Гадать, чем встретят вдалеке.И эта радость молодая, Что все растет… Сама собой… И лишь фамилия другая Тогда была. И век другой.Их было много: всем известных И не оставивших следа. И на века безмерно честных, И честных только лишь тогда.И вспоминавших время это Потом, в чинах, на склоне лет: Снег… Кони… Юность… Море света. И в сердце угрызений нет.Отбывших ссылку за пустое И за серьезные дела, Но полных светлой чистотою, Которую давила мгла.Кому во мраке преисподней Свободный ум был светлый дан, Подчас светлее и свободней, Чем у людей свободных стран.Их много мчалось этим следом На волю… (Где есть воля им?) И я сегодня тоже еду Путем знакомым и былым.Путем знакомым — знаю, знаю — Все узнаю, хоть все не так, Хоть нынче станция сквозная, Где раньше выход был на тракт.Хотя дымят кругом заводы, Хотя в огнях ночная мгла, Хоть вихрем света и свободы Здесь революция прошла.Но после войн и революций. Под все разъевшей темнотой Мне так же некуда вернуться С душой открытой и живой.И мне навек безмерно близки Равнины, что, как плат, белы,— Всей мглой истории российской, Всем блеском искр средь этой мглы.
Возьму обижусь, разрублю
Наум Коржавин
Возьму обижусь, разрублю, Не в силах жить в аду… И разлюбить — не разлюблю, А в колею войду. И все затопчет колея Надежды и мечты, И будешь ты не там, где я, И я — не там, где ты. И станет просто вдруг сойтись И разойтись пустяк… Но если жизнь имеет смысл, Вовек не будет так.